Потом будет весна

      — Быстрей звонить! — прикрикнул щуплый полицейский.     Я исступлённо листал адресную книгу на смартфоне. Руку потряхивало от старого-доброго абстинентного синдрома, который так давно не навещал меня, что явно радовался встрече. Кому мне «звонить»? Соллордюку? Очень смешно. Какой-нибудь из одноразовых малолетних любовниц времен литературной славы? Ещё смешнее. А может, отцу, который даже с днём рождения меня не поздравил?     «Отец». Без смайлика, без сердечка. Четыре буквы. Не «папа». Даже не «батя».       Ещё одна русская драма: в каждой первой семье глава либо умер, либо ушёл за хлебом, либо умер по дороге за хлебом, либо таки находится на отведённом ему месте, но ведёт себя так, что лучше бы подавился хлебом и умер.     Мой ушёл красиво, показательно, обменяв постаревшую жену, легкомысленную дочь и не хватающего звёзд с неба сына на молоденькую сестру начальника, родившую вскоре новых, правильных детей. Вместо хлеба он притащил канистру с ядом, который я до сих пор таскаю с собой и щедро лью в кружку всякому, кто заглядывает на огонёк.     Мне как-то сказали, что потому я и пью. Так боюсь, что от меня опять отвернутся, что предпочитаю напиться и облажаться самостоятельно. Как видите, отлично справляюсь – теория имеет право на жизнь. Но всё-таки я полагаю, что винить отцов в своём деструктивном поведении инфантильно. Сдаётся мне, причина в чём-то другом. Может быть, в том, что я по природе своей безвольный мудак, боящийся взять ответственность за собственную жизнь?     — Ты звонить или не звонить?! — полицейский угрожающе навис надо мной и вытянул руку, намереваясь забрать телефон.     Я спешно промотал экранный бегунок до самого низа. Машинально, не вчитываясь в имена на экране. Э, Ю, Я. Последние буквы алфавита вдруг засияли спасительным триколором. Югин. Если кто-то из оставшихся у меня знакомых и может помочь в подобной ситуации, то именно он.     Я нажал кнопку вызова, в трубке заиграли гудки. Я представил, как они, материализовавшись, плывут через океан, в Юпилучче, в какой-нибудь коттедж с золотыми обоями и кожаными диванами под прибитой к стене головой лося, которых в Мэленде отродясь не водилось.     — Алло! — затараторил знакомый голос. — Кто звонит? Говорите быстрее, я занят, вопросик один решаю!     — Здравствуйте, — я почувствовал, как щёки краснеют. — Это Влад. Помните…     — Влад! Братан! — не позволил договорить Югин. — Конечно, помню! Писатель! Наша звезда! Я всем своим рассказываю, что ты мой личный друг! Ты куда пропал-то? Поговаривают…     «Писатель». В данных обстоятельствах звучит как насмешка.     — Я в жопе, — выпалил я, не в силах слушать дальше. — Вернее… простите. У меня… небольшие проблемы…     — Проблемы? — из голоса исчезли нотки панибратства. — Говори, я слушаю.     — Я на острове Люэ. Меня задержала полиция.     В трубке повисла тишина. Недолгая, секунд на пять, но за эти пять секунд я явственно различил, как из трубки льётся весёлая музыка, перебиваемая звоном посуды. Югин точно был не один.     — Задержали? На Люэ? Ты из мусарни звонишь, что ли?     «Мусарня». От этого слова заныла не только стоически пережившая удар щека, но и душа.     — Да, — выдавил я. — Меня обокрали. Я не смог заплатить в баре, и официантка вызвала полицию. У меня нет паспорта.     — Обокрали… Без паспорта… Ну ты даёшь… — я услышал, как Югин затягивается сигаретой. — Ладно, повиси, сейчас что-нибудь придумаем.     Югин, судя по всему, отодвинул телефон ото рта. Было слышно неровное перешёптывание нескольких голосов. Потом он снова приблизился к трубке.     — Слушай внимательно, Влад. Ты сейчас в главном участке, тот, что у рынка, бамбуковый такой сарай?     Я удивлённо кивнул и лишь потом осознал, что собеседник меня не видит.     — Вроде да.     — Так и знал. Не волнуйся, наших людей везде полно. Сейчас всё порешаем.     Послышались приглушённые разговоры на ломаном английском и мэлендском. Югин что-то объяснял, его переспрашивали, он повторял снова, более настойчиво.     — Всё, братан. Сейчас позвоню кой-куда, человечек подойдёт.     Ждать пришлось долго. «Человечек» Югина, судя по всему, добирался из самого Юпилучче. Полицейские снова забрали у меня сотовый, но как минимум больше не били и не допрашивали. Мне даже показалось, что на какое-то время я задремал (хотя недавно зарекался никогда больше этого не делать во избежание очередных ночных кошмаров).     Дверь распахнулась с пронзительным скрипом, от которого меня передёрнуло. Я поднял голову. На пороге стоял светловолосый парень, на вид чуть младше меня. Широкие плечи обтягивал претенциозно серебрящийся синтетикой костюм. В условиях курортного острова он выглядел настолько неуместно, что, вопреки всей ситуации, захотелось захихикать.     Он оглядел меня, наморщил нос, напоминающий небольшую молодую картофелину, и повернулся к полицейским, которые вмиг стали похожи на провинившихся школьников. Они зашептались на незнакомом языке.     Минут через десять парень снял трубку и, вероятно, по памяти, набрал некий номер. Раздалось русское «алло». Больше он ничего не говорил, только слушал, кивал и периодически бросал на меня прищуренный взгляд. Потом подошёл и протянул уже знакомую мне трубку.     — Держи, с тобой хотят поговорить.     — Влад, — голос Югина звучал победно. — Всё океюшки. Тебя отпустят, но, братан, тебе надо валить с острова. Ты у них теперь на плохом счету…     — А мои вещи? — перебил я. — Они найдут мои вещи?     — Какие вещи, Влад, ты слышишь, что я тебе говорю вообще? По-хорошему, тебя вообще депортировать в Россию должны, но я договорился. У тебя деньги есть хоть?     — Нет, — обречённо изрёк я, чувствуя, как краска снова заливает щёки.     — Блин, Влад, — впервые за историю нашего знакомства в голосе Югина прозвучало раздражение. — Ну ты даёшь! Ладно, слушай. Евгений сейчас отвезёт тебя в порт. У меня там есть знакомый один, капитан катера. Ночью вывезет тебя в Юпилучче. Главное – не отсвечивай.     — Спасибо, — выдохнул я, готовый разрыдаться от облегчения. — Я не знаю, как отблагодарить…     — Да брось, братан, — Югин рассмеялся. — Ты ж писатель! Глядишь, книжку про меня напишешь! Только, слышь, ты это, главное, без фамилий, а то у меня тут репутация. Ну ты понял. Давай, братан, до связи!     Евгений, так, как я понял, звали молодого человека в сером костюме, забрал у меня трубку и что-то отрывисто сказал моим полицейским. Бравый борец с постакне нарочито медленно, всем видом демонстрируя нежелание это делать, расстегнул наручники. Не успел я подняться и дать затекшим конечностям привыкнуть к вертикальному положению, его коллега, с отвращением поморщившись, вручил мне мой мобильный и банку с Богданом Вторым.     — Иди за мной, — бросил Евгений, дёргая на себя хлипкую дверь участка, который гарантированно развалился бы сию же секунду, если бы на него дунул сказочный волк, заподозрив, что внутри укрывают одного из трёх поросят.     Я вышел и без приглашения плюхнулся на бензиновый скутер позади молодого человека. В отличие от костюма владельца, транспортное средство соответствовало духу острова. По дороге в порт я узнал, что парень работает атташе в здешнем российском посольстве, а также, что он терпеть не может «сброд» вроде меня. Рассказывать, что некогда мы были практически коллегами, я не стал – решил пожалеть нежную дипломатскую психику.     Скутер тащился невыносимо медленно. Клянусь, мы бы на велосипеде доехали быстрее. Евгений точно был ненастоящим русским. Да я вообще не знаю, представитель какой нации может настолько чуждаться быстрой езды. Дипломат педантично тормозил на каждом светофоре, у каждого пешеходного перехода, хотя ехали мы ночью и по каким-то пустырям, где я прежде не был. Богдан в банке практически не колыхался.     От меня пахло потом и ментами. Женя пах ещё хуже, потому что его пот был перемешан с синтетикой и дешёвым одеколоном, каким вряд ли стал бы пользоваться даже мой неискушённый в вопросах парфюмерии дедушка. Все эти запахи добавлялись к выхлопу и солёному ветру, рождая зловоние, от которого мутило сильнее, чем от утреннего разговора с Ками.     — Долго ещё? — спросил я.     — А что, у тебя есть варианты? — дипломат не обернулся. — Мог бы и в участке ночевать, если торопишься. Если бы не Югин, я бы там тебя и оставил!     Я не ответил. Скутер неожиданно вильнул, объезжая разбитую бетонную плиту, и я врезался в атташе банкой с Богданом Вторым. Он раздражённо шикнул:     — Благодари Югина, что я с тобой нянчусь!     — Да что ты заладил: Югин, Югин! — не выдержал я. — Он тебя крестил, что ли?     Скутер резко затормозил.     — Ну да… — обомлел Евгений. — В 99-м, в Екатеринбурге. А ты откуда знаешь?     Я только хмыкнул. Вот уж воистину, неисповедимы связи уральских решал.     — Слушай, — снова начал он разговор через какое-то время. — Ты хоть сам понимаешь, как выглядишь со стороны? Тридцать лет, а ведёшь себя, как подросток, который впервые в жизни вылез из подъезда без мамки. Паспорт потерял, деньги проиграл, в полицию загремел. Красавец!     — Не проиграл, — буркнул я. — Украли.     — О, ну тогда вообще молодец! Прямо гордость нации!     У меня не было сил спорить. Я просто смотрел, как мимо проплывают пальмы, закрытые на ночь фруктовые лавки да редкие пьяные туристы, которые шатались по обочине и орали что-то про «бабки» и «отдых».     — Югин сказал, ты писатель, — снова заговорил атташе. — Что пишешь-то?     — Книги.     — Умный, да? Я на днях как раз тоже книжку одну дочитал. Про то, как жулики деньги за границу выводили. Прямо как ты, наверное. Молчал бы уж лучше.     И я молчал. С ним бесполезно было разговаривать. Русский дипломат, который ненавидит русских, что может быть символичнее?     Что ж, не очень-то и хотелось становиться «своим» в подобной компании. Позиция относительно меня Посольства Российской Федерации на Люэ в лице атташе Жени из Екатеринбурга – меньшее, что сейчас волновало. *     — Она ещё маленькая! Она сломается! — Коог метался по клетке чёрным дымом. К ярости примешивались ноты почти человеческой мольбы.     — Именно поэтому она куда лучше справится с ролью твоего сокамерника, — парировал Сунь, не переставая улыбаться. — В ней нет ни жестокости Кая, ни твоей озлобленности на мир – только детская вера в добро. Кто знает, быть может, именно она сможет смягчить твоё сердце. А это куда более эффективно, чем вечное заточение. Не правда ли, Силэрт?     Но добрый дух лишь молча наблюдал.     — Старик, — просипел Коог. — Ты ведь и сам отец…     Губы, вечно растянутые во всезнающей лукавой улыбке, сжались в тонкую нить. В глазах затух блеск, превратив их в абсолютную черноту.     Через мгновение улыбка вернулась на прежнее место. Чернота отступила в самые глубины зрачков, где ей и положено прятаться. Сунь снова стал самим собой – старым мудрецом, которого не волнует ничего, кроме собственного любопытства.     — Ты решил, что я способен на сострадание? — мягко спросил он, глядя не на демона, а на Соню. Девочка не поняла вопроса, но кивнула, потому что ей казалось, что когда взрослые что-то говорят, нужно кивать. — Милая девочка. Твой отец – глупец. Он думает, что я остановлюсь, потому что когда-то сам держал на руках младенца. Но я держал на руках многих младенцев. Они вырастали и умирали, становились королями и нищими, богами и прахом. И каждый раз я смотрел на них без особого интереса.     Силэрт издал лёгкий, вымученный смешок и поднял голову на Коога. Но в серых глазах не было ни капли веселья. Как и всегда – усталость, которую добрый дух носил в себе дольше, чем некоторые народы существовали на свете:     — Ты, вероятно, совсем лишился ума в заточении. Наша обезьяна — худший отец, которого я видел за всю свою долгую жизнь. И ещё более ужасный дед. Нашёл, к чьим отцовским чувствам взывать…     Взгляд духа скользнул по Соне. Глаза – слишком большие, слишком светлые, слишком чистые – отражали бесцветное небо загробного мира, и в них оно становилось по-человечески, по-живому, голубым, как и полагается небу. Силэрт подумал, что если бы он умел ненавидеть, то ненавидел бы эти глаза. Потому что они не видели зла и даже сейчас, стоя на пороге клетки, где её будут держать до скончания времён, она продолжает улыбаться.     Девочка повернулась к нему:     — Вы красивый, но грустный, почему? В нашу первую встречу вы были счастливее. Вы пришли с той красивой девочкой с жёлтыми волосами, держали её за руку…     Никто в этот момент не смотрел на Кая, а потому не заметил, как удивлённо взметнулись вверх его тёмные брови.     — Я согласен, — пальцы Силэрта царапнули по арфе, срывая со струн громкий фальшивый аккорд. — Она ведь даже не человек, кукла. В ней больше магии, чем настоящей жизни. Она станет идеальным компаньоном для своего создателя.     Дым собрался в рогатую, перекроенную почти осязаемым отчаянием физиономию. Нечеловеческие глаза смотрели на веснушчатую девочку с губами цвета нежных роз. Соня протянула руку сквозь решётку, к месту, где сгустился дым, где отец пытался принять форму, в которой она могла бы его узнать. Пальцы прошли сквозь него.     — Папа, — тихо сказала девочка. — Ты грустишь. Почему?     Коог не ответил. Не смог.     — Сунь… Силэрт… Я умоляю вас… Проявите сострадание!     — О, мне неведомо сострадание, собрат, ты же знаешь. Меня интересует лишь результат, а у вас тут, — Сунь укоризненно махнул рукой, — никакого результата, только бесполезная растрата вечности. Отвратительно.     — О сострадании, — Силэрт повернулся к Суню, стараясь не смотреть ни на демона, ни на девочку. — У меня будет два условия.     Соня хлопала веками и переводила взгляд с одного бога на другого.     — Я слушаю, — лицо мудреца вновь украсила привычная улыбка Будды. Он даже слегка поклонился, изобразив благодарность. — И выполняю. Отныне я твой должник, хранитель искренних обещаний.     — Магуак, Фаррарух, ты, прочие бессмертные – все вы лишены эмпатии. Я же вобрал её в десятикратном объёме. Наблюдать людские страдания для меня невыносимо. Ты не можешь прочувствовать, но, опираясь на свою мудрость, легко представишь, какого мне было наблюдать, что эти два изверга творили со жрицей, — в сером пепле очей арфиста стояли слёзы. — Я прошу тебя, забери и её. Она оказалась в заключении лишь по стечению обстоятельств. Я могу исцелить её тело…     — Но не исцелишь её душу, — перебил Сунь. — Не сотрёшь память о пережитом. Не думаешь ли ты, что этой просьбой обречёшь её на ещё большие страдания?     — Это будет зависеть от неё, — Силэрт качнул головой. — Человеческая психика многое может вынести. Сильные духом переживут всё и станут счастливыми вопреки. Как минимум, у неё будет выбор.     — Ладно, — согласился Сунь. — Тем более у меня есть для неё работёнка. По правилам один живой может вывести только одного покойного. А я планирую захватить кое-кого ещё. Пускай Левита продолжает свою службу.     — Кого ещё? — пробормотал Силэрт, хотя уже заранее знал ответ.     — Неееееет, — дальше Коог не произнёс ничего связного, лишь издавал нечленораздельные демонические завывания.     — Да погоди ты причитать, — в невозмутимом голосе Суня послышалось раздражение. — Помню, ты так же верещал, когда мой бедный генерал пожертвовал всю кровь, чтобы тебя выдворить. Даже бессмертные на стену лезли. Невозможно же слушать. Если меня не жалко, пожалей хотя бы Силэрта, у него музыкальный слух. Может, твой сынок ещё не согласится на сделку. Как думаешь, Коог, что выберет сын Анабель?     Демон завыл громче, выцветшие деревья позади клетки задрожали, роняя коричневые, бежевые и седые листья на мощённую камнем землю.     — Анабель была прекрасна… И несчастна… Я не мог…     — Ты влюбился, — договорил за него Сунь. — Как и все, в этом нет ничего постыдного. Но даже добрый дух, — старик кивком указал на Силэрта, — не позволял возлюбленной так на себе ездить, как ты, покровитель образования и просвещения. Просто позор!     Кай посмотрел на дымное, мечущееся тело отца, которое дрожало так сильно, что никак не могло принять внятный облик.     — Почему, папа? Почему ты позволил мне расти во дворце одному, не зная, кто я? Заставил считать, что я нежеланный отпрыск жалкой свиньи Пуннора от какой-нибудь шлюхи?     — Ты никогда не был один, — выл Коог. — Я смотрел на тебя из храмов, из снов, из крови, которая текла в твоих жилах.     — Но ты не пришёл, — качнул головой Кай. — Ни разу. Ты мог явиться в храме, вселиться в жреца. Мог хотя бы написать на стене моё имя. Но ты ничего не делал.     — Я не мог! — вопли демона стали такими нестерпимыми, что даже находящаяся на грани сознания Левита потянула к ушам израненные руки. — Юлфор изгнал меня из мира людей! Я мог являться только в те места, куда меня звали. И только если жрецы сами соглашались стать моим сосудом. В столице не было ни одного храма, Пуннор приказал уничтожить их все, чтобы я никогда не смог вернуться! Чтобы ты никогда не узнал правду! Остался только один, за городом, в этой дыре, но Сунь…     — А где моя мать? — перебил Кай. — Она тоже где-то здесь, в загробном мире?     Коог окончательно утратил способность издавать членораздельные звуки. И тогда внимательно наблюдавший за разыгравшейся драматической сценой Силэрт пришёл на помощь коллеге из другого пантеона:     — Она исчезла навсегда. Такова была суть ритуала. Её больше не существует нигде. Самая страшная судьба из всех возможных. Но твоя мать, Кай…     — Профессор, — давно смирившийся, что у него нет матери, Кай перебил на этот раз Силэрта и повернулся к Суню. — А вы? Почему вы ничего мне не рассказали?     — А что бы это изменило, мой мальчик? — улыбался старик. — Приди я к тебе двадцать лет назад и расскажи правду, ты бы возненавидел Пуннора и убил его, стал бы жестоким и непредсказуемым тираном, только ещё и глупым. А сейчас…     — Он мог бы простить, — теперь перебил Силэрт. — Или хотя бы попытаться.     — Простить? — Сунь рассмеялся. — Кого и за что? — а затем обратился к Каю. — Ты всегда был моим любимым учеником. Потому что ты был одинок. Как я. Как твоя мать.     — Она была злобной, — Коог немного успокоился и почти прекратил завывать. — Она заставляла меня делать ужасные вещи. Она радовалась, когда Пуннор плакал. Смеялась, когда горели дома Гэш, которые сама же и подожгла, чтобы никто, кроме неё, не мог претендовать на наследство. Она была… она была монстром.     — Но ты любил её, — сказал Кай.     — Да, — просипел демон совсем тихо. — До сих пор люблю. И ненавижу себя за это.     — Все мы кого-то любим, — улыбнулся Силэрт, и вместе с этой улыбкой из-за непроглядного полотна бесцветных облаков выглянуло нежно-кремовое солнце.