Пыль

Тишина в казарме стояла густая, как старая патока. Даже вентилятор под потолком работал надрывно, с хрипотцой, будто и он устал от бесконечных миссий. В такие ночи здесь никогда не было по-настоящему темно. Тусклый жёлтый свет от уличного фонаря пробивался сквозь щели в жалюзи, выхватывая из полумрака то угол стола, то ствол автомата, прислонённого к стене. Гоуст сидел на краю железной койки. Его тяжёлое тело было неподвижно, словно высечено из гранита. Он не включал свет. Ему не нужен был свет, чтобы видеть. В руках он держал деревянную рамку. Массивную, с чуть облупившимся по краям лаком. Перчатки с черепами — его неизменная броня, массивные руки,которые крепко сжимали дерево, но касались они его с неожиданной, почти пугающей нежностью. Эти пальцы, привыкшие спускать курок, сейчас боялись поцарапать стекло. Смешно,да? На фотографии, словно застывшей во времени, стояли двое. Слева возвышался он сам — Саймон. Тот самый череп, который все привыкли видеть, смотрел с картинки прямо на зрителя, а автомат покоился на груди. Он выглядел тогда расслабленным, насколько это вообще было возможно для него. Справа, чуть выдвинувшись вперёд, стоял Соуп. Джонни. Гоуст смотрел именно на него. На его ухмылку — ту самую, нахальную и обезоруживающую, которая умела разрядить даже самый напряжённый эфир. На его крепкие руки, сложенные на груди, на короткую темную стрижку. На то, как он слегка наклонил голову вправо, пытаясь казаться серьёзным, но глаза уже смеялись. Они стояли на фоне каких-то горных хребтов, где ветер был чистым, а воздух — холодным. Тогда, в тот день, казалось, что пули обходят их стороной. — Почему я не смог, — одними губами произнёс Гоуст. Слова прозвучали в пустой комнате, но не разбили тишину, а лишь легли в неё тяжёлым камнем. Сейчас, глядя на снимок, он отчётливо слышал его голос. Они могли молчать часами, сидя в укрытии,когда надо было действовать серьезно, но Соуп всегда находил способ заговорить. Чаще всего — чтобы пошутить в самый неподходящий момент. «Саймон, — звучал в его голове искажённый смех, — ты уверен, что под маской у тебя не нарисован смайлик?» Гоуст перевёл взгляд на свою правую руку. Скелетные кости на чёрной ткани казались почти светящимися в тусклом свете. Сколько раз эти руки перезаряжали его винтовку, когда свои уже были пусты? Сколько раз эти руки держали медикаменты, когда кровь текла ручьём? Сейчас они держат мёртвую память. Он медленно поднёс рамку ближе к лицу. Нос — точнее, маска — почти коснулась холодного стекла. Внутри царапнуло что-то острое и стеклянное, разрывая грудную клетку. Слёзы не текли, так как стали непозволительной роскошью на этой войне. Но внутри всё клокотало, превращаясь в вязкую, густую горечь. Больно было не от того, что Соуп мёртв. Больно было от осознания, что он этого не предотвратил. Что в тот проклятый день, когда свистели пули и рвался пол в метро, он бежал к нему. Он бежал так быстро, как позволяли ноги, орал его имя в рацию, но время… время — это единственный враг, которого Гоуст никогда не мог победить. — Я не смог тебя уберечь, — прошептал он почти беззвучно, и в шёпоте этом слышалась неописуемая усталость солдата, который видел слишком много смертей близких ему людей. — Прости. Он отодвинул рамку на вытянутых руках, рассматривая фото целиком. Вдруг краем глаза он заметил лёгкое отражение в стекле. Там, поверх их фигур, лежало отражение его собственной маски. Череп смотрел на черепа. Будто он давно уже мёртв и просто продолжает таскать по земле свой скелет. Повисла тишина. Казалось, сам воздух в комнате сгустился и стал тяжёлым, как руда. Гоуст поставил рамку на колени и просто сидел, глядя в пол. Его дыхание было ровным, но руки слегка дрожали. Только сейчас, оставшись в полном одиночестве, он позволил себе эту слабость. Дверь за его спиной скрипнула. Сначала он даже не отреагировал — слишком глубоко ушёл в себя. Но тяжёлая поступь, уверенный шаг человека, который никогда не церемонится, заставил его плечи едва заметно напрячься. Прайс. — Саймон. Голос был низким, простуженным. Гоуст не обернулся. Он просто продолжал смотреть на фотографию. Прайс подошёл ближе, остановившись у него за спиной. Он тоже посмотрел на рамку, которая освещалась тусклым светом. — Я знаю, что ты держишь это, — сказал Прайс, намеренно выдерживая долгую паузу. — И знаю, о чём ты думаешь. Мне тоже очень жаль,что я не смог его спасти. Гоуст молчал. Ветер за окном усилился, завывая в щелях. Прайс тяжело вздохнул — этот вздох стоил больше тысячи слов. — Ты можешь сидеть здесь и прокручивать тот день в голове, пока стены не начнут сжиматься. Можешь винить себя, — голос Прайса стал говорить жестче, наверное от такой же боли. — Но он бы не хотел, чтобы ты хоронил себя в этой комнате, Саймон. Ему было плевать на то, что ты не спас его в тот раз. Он помнил бы, сколько раз ты спасал его до этого. Мы отомстим за него,Гоуст. Гоуст медленно, с огромным усилием, поднял голову. Он не поворачивался к Прайсу, но его взгляд, скрытый за прорезями маски, стал чуть более острым. Он провёл пальцем по стеклу, оставляя развод на пыльной поверхности, словно пытаясь дотронуться до плеча Соупа. — Знаю, — наконец сказал он. Голос был сухим и хриплым — Я знаю. Мы сделаем всё возможное чтобы убить Макарова. Он поднялся с койки. Колени чуть хрустнули после долгого сидения в одной позе. Он постоял секунду, глядя на рамку, которая осталась на его койке, затем осторожно переставил её на тумбочку. Но не просто поставил. Он повернул рамку так, чтобы лица на фотографии смотрели в стену. Гоуст не хотел, чтобы снимок смотрел на него сейчас. Потому что в Соупе, застывшем на картинке, всё ещё горел тот самый свет, который погас в реальности. Смотреть в этот свет было невыносимо. Гоуст поправил ремень автомата на плече, одёрнул тактическую куртку. Его движения стали привычно-чёткие,как всегда. Его вечная скорлупа снова сомкнулась вокруг него. Прайс стоял в дверях, скрестив руки на груди. Он ждал. — У нас есть работа, — без лишних предисловий продолжил Прайс. — Живая цель. Выходим через пятнадцать. Мне нужен не просто боец. Мне нужен ты. Готов? Гоуст сделал шаг вперёд. Он остановился напротив Прайса. Их взгляды встретились. Прайс был единственным человеком, который мог смотреть прямо в череп Гоуста без тени страха или отвращения. Потому что Прайс видел человека. — Я готов, сэр, — ответил Гоуст. Голос был ровным, стальным. Но когда он проходил мимо тумбочки, его левая рука, на мгновение коснулась края деревянной рамки. Почти незаметно. Будто он прощался с другом перед выходом в рейд. Прайс развернулся и зашагал по тёмному коридору. — Не отставай, Гоуст, — бросил он через плечо. — Время не ждёт. Гоуст задержался на пороге на одну секунду. Он выдохнул, и воздух в лёгких показался ледяным. Затем он сжал руку в кулак — так, что побелели костяшки — и шагнул за Прайсом в темноту. В комнате остались только гудящий вентилятор, свет фонаря за жалюзи и фотография, повёрнутая лицом к стене. Соуп остался в прошлом. Гоуст шагал в будущее.