terminus moderaminis

The sea is always deeper

Where it's blue

I´ll go anywhere, oh, anywhere

With you

Это подарок, который Гето отказывается принимать, поскольку ему не нужно милосердие. Доброта сильного. Снисхождение. Гето об этом не говорит, просто потому что это всё звучит ужасно глупо. Годжо скажет: Бро, какие проблемы? Чего ты от меня еще хочешь? И сделает всё, что Гето от него хочет. В этом-то и проблема. Власть развращает дурака, но у Гето этой власти — пол стакана дождевой воды, которая всё время норовит испариться и снова стать облаком. То есть — ничьей. Вот он и злится. Он себя в этом убеждает. Конечно, маги способны к самоорганизации. Три великих клана всегда берут свое, особенно в вакууме власти. Можно подумать, что Годжо убил Старейшин зря. Можно было бы подумать, да вот только Годжо это делать отказывается. Он вообще пребывает в каком-то своём, новом мире, где ему, принявшему последнее решение, не нужно думать больше никогда и ни о чем. Разве что, когда он выбирает фильм или ходит за сладким. Всё остальное должен решать Гето. И Гето это бесит. — Нет ощущения бесполезности? — спрашивает он Годжо, который мешает ему читать тем, что лежит головой на его коленях и иногда тяжело вздыхает. — Не-а. А надо? Ну вот опять. — Нет, — говорит Гето, — мне ничего от тебя не надо. Я просто размышляю вслух. Нет ли какой-то обреченной бессмысленности в том, что ты убил Старейшин, а ничего по сути в мире не поменялось. Как будто дерево, которому отняли гниющие ветви, оказалось таким с самого своего нутра. Годжо обнимает его за талию. Это новая, но вполне логичная грань их отношений. Годжо вообще обожает его трогать. Он гладит Гето волосы, расчесывает их часами, он переплетает их пальцы, он касается его лица, рук, тела, всего, до чего может дотянуться, и вот тут уже Гето не очень понимает, чего Годжо хочет. И чего хочет он сам. Мира, где можно будет смеяться, не боясь, что этот смех через пару мгновений обернется бульканьем крови, и хорошо, если своей собственной. От Годжо ему нужно одно: быть рядом, в каком бы то ни было формате. Гето еще не определился, в каком. — Ну а чего ты ожидал? — голос Годжо звучит глухо. Он горячо дышит ему куда-то в бок. — Коренные изменения это по твоей части, а я так. Провел косметическое вмешательство. Гето его не понимает. Он думает, что они оба сошли с ума. — Не помню, чтобы раньше ты проявлял такой цинизм. — Ну, — Годжо возится, не размыкая своих объятий, — раньше я слишком много думал. Знаешь, роль сильнейшего, тяжесть мироздания, долг главы великого клана… Всё это очень угнетает, да и бесит. А сейчас всё. Фигушки. Я больше таким не занимаюсь. Ищите дураков на роль хороших и добрых, мы накушались и будем злыми и плохими. Всё. — Серьезно? Это твоя арка злодея? — Ага, — наконец Годжо отпускает его талию, сползает на пол окончательно и ложится, раскинув руки. — Очень просто. Гето запускает ладонь в его волосы и перебирает пряди то осторожно, то слегка прихватывая у корней. Корни, корни, дерево, дерево гниёт, отравленные плоды, черные яблоки, смерть, власть, проклятья, бесконечная бездна и снова смерть, смерть, как ветка, за которую цепляешься во время падения в эту бездну, а дальше — пустота. Гето сжимает пряди слишком сильно, но Годжо не дергается. Он смотрит в глаза Гето и улыбается самой дурацкой из своих улыбок. — Мы совсем сошли с ума, — говорит Гето, выпутывает пальцы и снова берется за бумаги. Безумие — это подарок, а власть — отравленный плод. Особенно, если это власть над Годжо. Им стоит это обсудить. Гето не будет ничего обсуждать. В бумагах — жизни и судьбы. Он читает о магах и проклятьях, читает то, к чему у него не было доступа в колледже, Годжо таскает ему бесконечно древние фолианты и свитки, причем таскает явно из клановой библиотеки. Бросает перед ним так, как кот бросает перед хозяином дохлую мышь, и смотрит, ожидая, что тот разделит с ним трапезу. Бесконечные иероглифы, старый японский, потеки времени и потоки времени, всё в таком духе. Гето не столько заинтересован в истории, сколько в поглощении вообще. Знаний, да. С тех пор, как он убил родителей, в нем будто бы открылось новое пространство, вечно требующее заполнение. Он ощущает его особенно остро по ночам и ходит мрачным призраком по коридорам резиденции культа, разыскивая хоть что-то, что сможет его отвлечь. Мир внутри и мир снаружи. Тишина и покой, спящие дети, мертвые дети, огонь и вой. Всё это не мешает ему спать, а вот это новое пространство, будто бы вытесняющее легкие и сердце из грудной клетки, о, оно будит его. Годжо, перебравшийся в его кровать окончательно, не просыпается, а только ищет во сне рукой его руку и, не найдя, подгребает под себя чужую подушку. Да. Пространство требует заполнения. Он читает об истории магического мира, хотя скорее — историю магического мира. Он думает: надо же, ведь для Годжо все это очевиднее, чем обычная история Японии. Знает ли Годжо, какие партии существуют в современной японской политике? О, зато Годжо знает, какие альянсы заключал его клан на протяжении своего многолетнего существования. Род Гэндзи ему ближе, чем парламентские выборы или внеурочные занятия в школе. Это забавно. И немного бесит. Не впадая в тщеславие Гето все равно считает себя более объективным. Да, раньше его мировоззрение было иным, да, он несколько радикализировался, если смотреть со стороны, но если наблюдать изнутри — а как еще он может наблюдать за собой — то он скорее пришел к единственному верному ответу. Кровь все решает. Здесь главное вовремя понять, чья. Когда Годжо утыкается лицом ему в шею и тяжело дышит, как большая кошка, пространство внутри ненадолго становится меньше. Но это контрпродуктивно. Да и не очень долговременно. Ему нужно что-то масштабнее, что-то значительнее, но Гето и сам не понимает, что это. Исполнение всех желаний и достижение всех целей? Возможно. Но до них нужно еще дожить. Еще и Годжо с его бесконечным праздным шатанием. На встречах с последователями Годжо торчит где-нибудь за ширмой и оттуда смотрит, светя глазам; , на встречах с теми, кто жаждет отдать Гето все свои деньги, Годжо ошивается за спинами этих людей. Он уходит, если Гето говорит ему уйти, но все равно незримо маячит где-то на краю зрения, а потом жалуется на скуку. Гето не знает, что с ним делать. По ночам, когда он ходит босыми ногами по деревянному, старому полу, в его голову приходят мысли, но следующий за ночью день рассеивает их, как ветер разгоняет палую листву. Это ночные мысли, такие, которые нельзя оставлять при себе, но и высказывать нельзя. Но он знает, о, он знает, однажды мысли вырвутся. С ним уже такое бывало. Руки его все в мыслях. До локтей в его собственной голове, горле, груди. Везде, докуда он может дотянуться. Когда Годжо целует ему пальцы, они кажутся чистыми. — Сугуру, Сугуру, Сугуру, — бормочет Годжо между поцелуями, — вот что бы мне для тебя сделать? Такого хорошего, а? Что? Ты только попроси. Гето не просит. Он говорит себе: вы равны, вы можете что угодно вместе, вы оба — сильнейшие. Только оба. То, что Годжо последнее время, если так можно сказать, блажит — это дело самого Годжо. Не все способны наметить себе цель и идти к ней. Годжо, судя по всему, исполнил свою мечту: забраться на чью-то целеполагающуюся шею и оттуда болтать ногами. Что ж. Спасибо и на том. Гето не просит. Зато он любопытствует. — Отстань, — говорит он Годжо, и тот тут же отстает, делая при этом смертельно обиженное лицо. Ты только попроси. Конечно. Попросить. Что угодно, вот она, волшебная сказка, но сможешь ли ты, Сатору, сделать всех счастливыми, точнее, сделать счастливыми тех, на кого я покажу пальцем? Сможешь ли ты стереть из памяти Мимико и Нанако всё, что с ними было до? Сможешь ли ты, Годжо Сатору, выполнить любое мое желание? Наверное, нет. Гето хочется проверить. Эти мысли снова приходят ночью. Луна очерчивает Годжо, делая его больше похожим на мертвеца и ангела, и Гето чувствует почти физически, что он и правда сделает вообще что угодно, стоит только попросить. Он тянет руку и крепко хватает Годжо за волосы. — О, — говорит тот, не открывая глаз и не активируя бесконечность. — Чего ты? — Ты правда сделаешь всё, что я хочу? — Гето слышит, как позорно дрожит его голос, он уверен, у него развивается нистагм, иначе ничем не объяснить то, как трудно ему смотреть Годжо в лицо. — Может утром? — Годжо обхватывает его запястье своими ладонями и аккуратно гладит косточку большим пальцем. — Спать охота. — Нет, — голос его — нить основы, струна на колках. Канат над бездной. Если не удержу баланс — я погиб. Годжо открывает глаза. Луна плещется в них как в колодце. — Да, сделаю, — медленно говорит он. Вот смех, думает Гето. Ему сложно это произносить, потому что раньше все его заверения можно было обернуть шуткой, обернуть в смех, отвертеться и обернуться чем-то иным, а теперь на прямой вопрос Годжо отвечает так, будто кладет себя под поезд. — Что ты хочешь, Сугуру? Во-первых, Сугуру хочет, чтоб его чаще звали по имени. Во-вторых, Гето хочет проверить пределы. Наступить на канат. Потянуть за поводок, если угодно. Так, на пробу, на удачу. — Ты серьезно, да? — проверяет он. Годжо кивает. Мысли в голове Гето — бесконечный сонм возможностей. Ад. Каждая упущенная возможность — целая мертвая ветвь. Снова деревья. Ботаника преследует его с завидной регулярностью, ну так что ж, придется снимать плоды. Он может попросить Годжо убить кого-нибудь, он может попросить Годжо поцеловать себя, он может попросить Годжо… Да что угодно. Что угодно? Это стоит проверить. Вероятности и возможности кружат его, проклятый вальс, большая воронка. Торнадо и водоворот. Пусть гниют все деревья. Большая вода выносит Гето на берег, аккуратно ставя его на ноги и даря идеи. Мысль. Желание. — Тогда пойдем, — он тянет Годжо за руку, и тот безропотно следует, а Гето на него даже не оборачивается. — Сядь, — говорит он, указывая на ванну, куда, собственно, и приводит Годжо, молчаливого, все такого же бесплотного что в свете луны, что в свете белой лампочки в ванной комнате. — В одежде? — спрашивает тот, уже залезая внутрь. Гето пожимает плечами. Это ему совершенно всё равно. Он уже там, внутри своей головы, там, где ночные мысли делаются такими ясными, такими правильными, а если и не правильными, то по крайней мере логичными и приводящими к правильным последствиям. Всё будет хорошо. Он только проверит, он только посмотрит. Он снимает со шкафа чистое полотенце и какое-то время сжимает его в руках. Он может попросить о чем угодно. — Если ты планируешь романтическую ночь в ванной, то учти, я бы снял одежду по такому случаю, — Годжо сидит, откинув голову назад, на кафельную стену, и улыбается. — С меня голого можно, например, есть суши. Или салат. На мне много место. Гето хочет сказать ему очень много. Годжо, я люблю тебя. Годжо, вместе мы абсолютно непобедимы. Годжо, мир скоро станет таким хорошим, светлым и чистеньким, что я хочу успеть испортить как можно больше, потому что дальше это просто перестанет быть возможным. — Ты когда-нибудь тонул? — Нет, — качает головой Годжо. — А что, надо? Гето пожимает плечами. Мысли, мысли. Плоды, деревья. О боги, думает Гето, я могу вообще что угодно. — Ладно, — он не улыбается, просто отводит с лица упавшие волосы и заправляет их за уши. Годжо сглатывает. — Снимай футболку. Когда Годжо остается в одних домашних штанах, Гето аккуратно целует его в щеку и связывает руки за спиной одним из вафельных полотенец. — Если захочешь, сможешь разорвать или развязаться. — Не, — Годжо неуклюже пожимает плечами. — Что-то не хочу. — Это пока, — отвечает ему Гето и открывает кран. Он действует автоматически, почти что бессознательно, так же как он убивал родителей. Это то, что нужно сделать, а значит это будет сделано. Убить всех немагов, проверить, насколько далеко заходит его власть над Годжо, проверить, насколько далеко заходит это странное состояние самого Годжо, и что он имеет в виду. Взять еще одно полотенце, намочить его под струей, взять Годжо за челюсть, почувствовать тепло его кожи под пальцами, накрыть его лицо полотенцем, прижать голову к бортику и начать лить воду на полотенце. Так тонут. Гето чувствует, что его глаза начинают воспринимать больше света, чем когда-либо, его зрачки расширены, это точно, это реакция, реакция, реакция на — На то, как Годжо выгибает спину, как полотенце облепляет его лицо и мешает вздохнуть, как Годжо напрягается, потому что любой человек будет бороться за свою жизнь, и Годжо борется как любой человек, но не пытается развязать рук. Гето убирает воду через десять секунд, а может быть через три тысячи лет, сдергивает полотенце и глядит. — Всё, что я захочу? — спрашивает он. Внутри у него все сжимается в ожидании ответа. Годжо смотрит на него, широко раскрыв свои волшебные, чудесные, проклятые глаза, и мелко кивает головой. Всё. — Что захочешь, — говорит он, и Гето включает воду опять. Его тошнит, как, наверное, тошнит от наркотиков в первый раз, когда они дарят настолько новые и сильные ощущения, что человек просто не может до конца это осмыслить. Его тошнит, как, наверное, тошнило бы над трупом, и тошнило бы перед первым свиданием, перед дверью любимого человека и после отказа. Его тошнит, как тошнит нормальных, обычных, убогих и ничтожных перед главными событиями их жизни. Но только он не обычный, он шаман, один из сильнейших, он изменит мир, он сделает всё, что захочет. И никто его не остановит. Мир будет так чист и светел. Он понимает, что оглох на пару мгновений, а теперь слышит звук воды, слышит Годжо, который мычит в ткань, но не может или не хочет или просто отказывается освободить руки, освободить себя и всё это прекратить. Гето сдергивает полотенце, отключает воду, развязывает Годжо, залезает к нему в ванну и прижимается к мокрому телу, слушая, как заполошно стучат их сердца, загнанные в тесные грудные клетки, и там нет этого проклятого пространства, а в голове нет мыслей, кроме одной. Годжо плачет или это все-таки вода?