Война.

Все началось глупо, слишком глупо для такой страшной войны. В четверг, в 4:31 утра, 15 октября, первая французская бомба упала на здание государственного совета города Септентрион. Верившие в свою победу французы двинулись в атаку, пробивая себе путь ценой тысяч жизней. Септентрион — военная столица, северная, но не был готов к столь неожиданному наступлению. В пехоту поднимали низших, в конницу и артиллерию — полукровок. Танки, самолёты, беспилотники. В их ряды вступили воспитанники пажеского корпуса. Силы не равны, и поезда со всей страны свозили все резервы, чтобы сделать марш-бросок. Французы, одержимые богатствами и ресурсами земель Октавии, двигались по изведанному лишь им маршруту и сковывали страну кольцом, из-за чего границы были перекрыты в первую неделю. Скэриэлу было всего 16 лет, когда, проснувшись одним утром, узнал он, что северная столица сдерживать натиск не может. Было ему всего 16 лет, когда он узнал, что даже Верховного Сезара эвакуировать не смогли. О начале войны сообщили им утром, на внеплановой линейке в академии. Им только сообщили, а тем же днем академия разослала всем родителям письма с предупреждением о возможностях обеспечения безопасности, об эвакуации, о рисках. Готье, Леон, близнецы Брум остались. И Скэриэл остался. Но если его друзья остались из-за небезопасности эвакуации, то он побоялся уходить. Да и некуда было. Тогда они с Готье много времени проводили вместе, просто чтобы не было так страшно. Уже через неделю во всей академии, в её учениках, в её стенах и дворах появилось и намертво закрепилось какое-то одинаковое для всех, тянущее ощущение тревоги. Его чувствовал Готье, и Скэриэл очень его понимал. Как-то они сидели на кровати Готье, в его комнате, и читали последние новости. Страшный был вечер. Холодный, из-за отключения центрального отопления, тихий внутри академии и страшно гремящий снаружи выстрелами ближе к центру и самолётами, летящими туда же. Скэриэл в кофте лежал у стены, сунув ноги под покрывало, и в попытке отвлечься водил пальцами по спине наполовину укрытого Готье. Тот наконец смог загрузить на остатках интернета новости и сейчас фильтровал контент. — Несколько складов разбили сегодня.. — тихо сказал Готье, опуская телефон и ложась лицом в подушку. Скэриэл только горько вздохнул, ему тоже было страшно. Война сблизила их сильнее некуда. Они будто бы стали одним единым. Скэриэл лёг на подушку рядом и, повернувшись лицом к Готье, прижался лбом к его плечу и вздохнул. Кажется, Готье хотел что-то сказать, да не успел. Где-то совсем близко раздался ужасный грохот. Выскочили мальчишки одновременно, только если Готье просто сел на кровати, то Скэриэл подорвался к окну, распахнул его и высунулся наружу. Несколько корпусов рядом с озером были разбиты внезапными вражескими ударами. Следующим громким звуком стал тревожный звонок, работать по которому их уже обучили. Взять собранные на срочную дорогу вещи и выйти в отведённые для этого места. Скэриэл хранил их, как и некоторые другие личные вещи, в комнате Готье. Сам Хитклиф обулся, надел кофту, захватил перчатки и встал в дверях, звериным, испуганным взглядом оглядев комнату напоследок. Скэриэл сделал то же самое и тут вспомнил про папку с документами теста на родство, которую он опрометчиво оставил в ящике Готье. Он метнулся к нему, наспех сунул документы в тревожный портфель и повернулся обратно. Готье уже открыл дверь и в немом вопросе ждал только его. — Паспорт. — на ходу ответил Скэриэл. Они оба стремительно направились к лестнице, где уже группами спускались не менее напуганные патриции. Их на поезде эвакуировали из Ромуса. Скэриэл сидел рядом с Готье, а напротив них сидели близнецы. Скэриэл молчал, смотрел на разбитые улицы, которые становились всё чище и ровнее по мере удаления от центра. Леон и Оливия дремали, утомлённые, Оливер стеклянным взглядом смотрел в никуда. Где-то сзади слышался шёпот и совсем тихие всхлипы. Раз их эвакуировали по центральным дорогам, значит, было что-то страшное. В полумраке, смотря в окно, он совсем перестал понимать происходящее, и в реальность вернуло его только лёгкое прикосновение к плечу. Он слегка повернулся и увидел макушку и лоб уставшего Готье. Он замер и осмотрелся по сторонам. По левую сторону вагона сидели они — дети. А по правую — новоиспечённые солдаты. Полукровки и низшие, взрослые и юноши, чистокровные разного уровня дохода — все тут. Выпускники элитных училищ. Руки, что вчера держали скрипки, бумаги, писали формулы, сейчас держали винтовки. Но все, кто попал в его поле зрения, дремали. И он наклонился к Готье, поцеловал его в лоб. Готье сжался сильнее, прижался плотнее и притих. Скэриэл не стал его тревожить, просто сидел, запоминая тепло его тела. Проснулся Скэриэл через полчаса, вместе со всеми остальными. Проснулся от того, что в их состав попал вражеский удар. Скэриэл подскочил на месте, но тут же затих, анализируя ситуацию. Крыша вагона слегка почернела, а внутри, под потолком, клубился серый дым. Оливия смотрела назад, повернувшись вполоборота, и только когда обернулась, Скэриэл заметил слёзы. Леон закрыл лицо руками, а Оливер только судорожно вздохнул. Лоу куда больше интересовал Готье: тот вытянулся ровно, одну руку положил на спинку сиденья, второй закрывал рот. В общем шуме он не слышал, что тот шептал, да и не смог уловить из-за мешающей ладони. Готье резко к нему обернулся, убрал руку и зашептал что-то ещё. Вид напуганного, разбуженного атакой сверху друга — горькое зрелище. И Скэриэл хотел бы его развидеть. Тем временем поезд набирал скорость, скорее всего планируя эвакуацию на ближайшей станции. Так и вышло. Всю оставшуюся дорогу до ближайшей станции, напряжённый до дрожи, Скэриэл успокаивал Готье разговорами, сжимая его спрятанную под сумкой ладонь. Он искренне хотел, чтобы хоть кто-то тут перестал нервничать, и пусть этим кем-то станет Хитклиф. Спокойствие, наведённое магией голоса Скэриэла, длилось недолго. Объявили срочный выход, и они, стараясь не терять друг друга, направились туда. На станции толпились только что вышедшие. В основном дети и юноши, в большей степени мальчики, но то тут, то там мелькали девочки. А что хуже, что первым заметил Готье: линия леса за резным ограждением пестрела телами умерших солдат. Скэриэл отвёл взгляд сам и потянул Готье в сторону близнецов. Их всех строили в колонну и считали, взрослые люди в форме сновали туда-обратно, что-то решая. Спокойно. Прохладно. Свежий воздух и лёгкий ветерок хорошо успокаивали, особенно после душных вагонов. Но опять не дали французы покоя. Стоило им двинуться в нужном направлении по улице — звук стали и мощный шквал снарядов тут, совсем близко. Замыкающий их колонну взрослый что-то закричал, но было поздно. Стоящее рядом здание, а следом и другое, немного подальше, вспыхнуло и начало рушиться. Забывший обо всём на свете Скэриэл метнулся в сторону, споткнулся, ругнулся и больно ударился всем телом о землю. Грохот. Запах дыма. Темнота. Он очнулся только лишь через сутки. В комнате с белыми стенами и закрытыми белой, совсем лёгкой тканью окнами. Он не чувствовал своего тела, чувствовал только горечь во рту. Комната показалась такой воздушной, лёгкой и просторной. Где он? Скэриэл повернул голову. Шею и грудь неприятно потянуло спазмом. На кровати, так же отгороженной от него лёгкой шторкой, весь в крови лежал рыжеволосый мальчик лет семи. Он спал, свернувшись клубком. С большим усилием Скэриэл посмотрел и в другую сторону — чувствительность начала возвращаться. Там было пусто, на кровати из постельного белья была только небрежно сброшенная на пол, залитая кровью простыня и наволочка от подушки. Он попытался присесть. Вышло ужасно плохо — только приподняться на локтях. Левую руку дёрнуло от слабости, и, посмотрев туда, Лоу обнаружил немного испачканный кровью бинт. Он посмотрел по сторонам: несколько кроватей и детей, полукровок и низших, разного возраста. В самом углу на табуретке дремала санитарка. Всё, что Скэриэл чувствовал, — это жажду. Поэтому он оценил возможности своего тела и медленно сел, а после и встал. Будет тяжело объяснить врачам, почему он уже спокойно ходит. Поэтому нужно изображать, что ему хуже, чем есть. Хотя и изображать долго не пришлось — ходить оказалось труднее, чем он предполагал. Он тихо прошёл к выходу и вышел в общий, такой же светлый коридор. Это явно здание на окраине города. Об этом говорило его состояние. Двери в некоторые палаты были открыты, и Скэриэл заглядывал в каждую, пока не увидел в одной из палат, предназначенных для чистокровных, спящего Готье. Сердце забилось бешено, с жаром, он даже забыл про страх. Просто оглянулся, торопливо, быстро и проскочил в палату. Она была меньше, но явно комфортнее. Всего на три человека. Один был опять же совсем маленький ребёнок, второго с краю он не опознал — мальчишка лежал к нему спиной. Поэтому он просто присел на кровать Готье. Готье открыл глаза медленно, простонал, просыпаясь. Увидел Скэриэла и улыбнулся. Одна его рука была замотана бинтом, в ней же был катетер капельницы. В здоровую руку он протянул Скэриэлу. — Что с тобой, Готье? Кого-нибудь позвать? — с трепетом спросил Скэриэл, принимая его ладонь в свою, гладя пальцы. — Я в порядке.. — тихо ответил он. — Ты давно проснулся? Тебе нужно отметиться на посту у медсестры.. — Скэриэл. — сзади неожиданно раздался холодный, тихий и до боли знакомый голос. Лоу узнал его и в моменте мимолётного испуга резко повернулся назад и отпустил руку Готье. Одетый в белое и чистое, в дверях стоял Гедеон. Нахмуренный, явно уставший волноваться, он казался старше своих лет. Гедеон охрип, но дикция и тембр его голоса остались неизменными. — Выметайся отсюда немедленно. Лоу вскочил на ноги, не знал почему, скорее потому что заметил, как нервно прикусил губу Готье, и замер, так и стоя тут. Словно между двух огней. Он нерешительно взглянул на Готье, понимая, что не передаст всего того, что хотел бы сказать словами. А он хотел сказать многое. Хотел рассказать, как испугался, как соскучился, хотел утешить друга глупыми обещаниями, но поднял глаза на Гедеона и молча направился к выходу. Он старался не смотреть в глаза Гедеона. Не хотел. Но тот стоял на его пути, и пришлось остановиться перед ним, дожидаясь, пока пропустит. Но Гедеон сделал иначе. Он пропустил и пошёл следом за ним, к выходу из крыла. — Что не так? Почему нельзя посидеть там? — спросил он, как только они поравнялись. Гедеон только громко выдохнул, показывая своё отношение к этому вопросу, и снизошёл до ответа: — Ты время видел? 7:15 утра, а тебя уже где-то носит. К тому же ты всех перебудил. — Гедеон опустил голос до шёпота, пропуская Скэриэла в палату. Лоу не стал спорить. Просто опустился на свою кровать и ещё раз с ног до головы оглядел Гедеона. Скэриэл хотел огрызнуться, да не стал. Как минимум потому что Хитклиф выглядел по-настоящему измученным, если смотреть при хорошем освещении. Он стал печальнее, похудел, осунулся. И причиной этому стало то, что тут он, скорее всего, работает. Санитаром или медбратом. Скэриэл понимал, что рабочих рук не хватает, поэтому призывать к труду и обороне приходится всех, кто в состоянии. А ещё он знал, что Гедеон не может дозвониться до Люмьера, который защищает их всех на передовой. — У меня очень болит тут. — говорит Скэриэл, чтобы сказать хотя бы что-нибудь, и трогает плечо, там, где под слоем бинта, свежие раны. — Я знаю. — вздохнув, ответил Гедеон. — Но дать тебе ничего не могу. Скэриэл грустно усмехнулся. Нет, не потому что больно, а потому что знал, что на него и правда ничего нет. Дефицит в стране. Тем более лекарств. То, что есть, — для чистокровных. Он был в палате Готье и видел собственными глазами. Гедеон явно понял его мысли, подошёл на шаг ближе и потрепал по волосам. — Я что-нибудь найду для тебя. Ложись спать. И Скэриэл хотел верить. Как минимум потому что это даст ему немного веры в то, что скоро это кончится. В 8 утра его осмотрел врач. Сказал, что заживает неплохо, и отдал приказ медсестре раны обработать. Скэриэл принципиально нашёл палату, в которой работал Гедеон, и с твёрдым намерением выпросить у него обезболивающее направился туда. Приоткрыл дверь и услышал тихий разговор. Это был Готье. Скэриэл аккуратно, чтобы не быть замеченным, приоткрыл белую занавеску, отделяющую дверь от палаты, и посмотрел вглубь. Готье стоял перед братом почти голый, в одних лишь трениках, сжимал в руках футболку. Почти весь торс его был забинтован свежим бинтом, оба запястья тоже. Гедеон клеил свежий пластырь на его плече. — Почему так больно? — выдохнув, тихо спросил Готье. — Когда это пройдёт? — Когда сделаешь тысячу журавликов.. — помедлив, почти ласково ответил Гедеон и, помогая Готье надеть футболку, пропел: «Тебе я бумажные крылья расправлю, Дети — не тревожь этот мир, этот мир. Бумажный журавлик, японский журавлик, Ты вечно живой сувенир, сувенир.» Готье только глубоко вздохнул, и кажется, глаза его наполнились слезами. Иначе объяснить, почему Гедеон крепко, но мягко привёл его к себе и погладил по спине, Скэриэл не смог бы. И правда: Готье всхлипнул в плече брата раз, потом другой, а после затих. Отпустив его и усадив на кровать, Гедеон за минуту сложил из газетного листа крохотного журавлика и отдал в руки брата. Из уст Гедеона Скэриэл услышал эту песню ещё не раз. Он пел её малышам, успокаивая их скорбь по матерям. Пел её и ему, глубокой ночью, когда тот не мог уснуть. И последний раз пел её ночью, в день обстрела. Страшная была ночь. Сколько смертей она принесла. Всю эту ночь он обнимал Готье, сидя с ним в одной палате. Да никто уже и не смотрел, кто где сидит. Их было человек тридцать в небольшой комнате в глубине здания. Все — одетые и с вещами. Измождённый Гедеон даже не был против того, что Скэриэл целует Готье в щёки и нос, что Готье ревёт ему в грудь. Потому что днём накануне Гедеон, как и остальные рабочие, сдал кровь для донорства. Он не спал, а снова же работал. Почти пассивно. Вертел из марли ровные квадратики, которыми потом пользовались везде — от операционной до передовой. А рядом с ним спал Леон, опустив голову ему на плечо. Спокойствие длилось очень недолго. Быстрые шаги. Французская речь. Выстрелы. Дверь распахнулась. Им на ломаном октавианском приказали подняться и быстро, насколько это позволяло состояние больных детей, повели вниз. Они, и ещё сотни людей, маршем смерти под непрекращающиеся выстрелы шли к железной дороге. И Скэриэл, который шёл ровно, не отпуская руки Готье, одним из первых понял, насколько трагично их положение. Их вели к эшелону смерти. Убивать. И он не прогадал. Военные Октавианских войск подступали, и их гнали, били и толкали. Внутри поезда, не предназначенного для перевозки людей, были наспех сколоченные нары, несколько стульев и ужасный свет. Гедеон попал с ними. Близнецы тоже. И Леон, кажется, здесь. Для начала французы приказали сложить обувь в одну кучу, пройти вперёд и бросить всё личное имущество в другую. Скэриэла больно ударили дубинкой по спине, когда тот замешкался, а когда понял, что и Готье не может сделать то, что попросили быстро, он поспешил к нему и получил второй удар. Его сумка, сброшенная на пол, открылась. Документы рассыпались, но ему было всё равно. Он прошёл вперёд. Следом за босым, дрожащим от холода и страха Готье. С ним же и лёг на нары, на второй ярус. Немного левее расположился Леон, а напротив — двое незнакомых мальчишек и Оливер. Скэриэл обнимал Готье, грел его ладони между своими. Кто-то кричал — от боли, от страха. Детей, что выглядели младше всех, застреливали тут же. Женщин тоже. Оливер высунул голову из нар и тут же закричал. Скэриэл глянул в ту же сторону и онемел от страха. Оливия лежала мёртвая. Следом в миллиметре от его лица просвистела пуля. Оливер был застрелен за непослушание. Скэриэл тут же закрыл рот Готье, потому что понял. Ему на щёку брызнула кровь, но если тот издаст хоть звук... Он прижимал его голову к своей груди, пока тот не перестал дрожать и не уснул. Скэриэл уснул и сам. А проснулся позже, ночью. Уже было почти тихо. Только мычание и французская речь левее в вагоне. Он аккуратно отодвинулся от Готье, поцеловав его в лоб, и взглянул туда. На стуле, привязанный ремнями, весь в крови сидел Гедеон. Он молчал, пока военный его допрашивал. В руке он держал штопор. И да, рану на виске Гедеона, кажется, сделал именно им. Эта рана кровила, окрашивая в алый цвет воротник и волосы Гедеона. Кажется, эту нечеловечески жестокую сцену увидел и привставший Готье. Скэриэл снова успел заткнуть ему рот, резко дёрнувшись внутрь. Это их спасло. В попытке успокоить заплаканного Готье он поцеловал его холодные губы. Ища этого тепла, Готье ответил. Так они и лежали рядом, оба холодные и уставшие, близкие к смерти как никогда ранее. Когда Скэриэл проснулся в следующий раз — его подняли на ноги ударами и усадили на стул левее от Гедеона. Подняли многих. Кого-то сажали, остальных считали и раздавали номера. — Сколько крови брать? — услышал он безразличный голос где-то над ухом. Мальчишка рядом, услышав его, громко зарыдал. А Скэриэл не мог говорить. Он смотрел на него. А точнее — на то, что сейчас произойдёт. Французский врач взял с подноса длинный, тонкий и острый предмет, удушающим движением заставил мальчишку открыть рот и двинул этим предметом ему в горло. Мальчишка завыл, раздался хруст, и он замолк. Его глаза стали стеклянными, а изо рта потекла кровь. «Ему перерезали голосовые связки»— пронеслось в голове у Скэриэла. И это было правдой. Он молчал, теперь смотря лишь на Готье. Он не знал, какой номер ему присудили. Ему в это время в вену вставляли катетер. Полилась кровь. Конечно, Скэриэл знал, сколько крови теряет французский солдат, когда получает прокол октавианским штыком. Один из тех самых французских солдат наклонился и поднял с пола бумажку. Скэриэл обомлел. Это были документы о родстве, где анализ Готье сходился с ДНК последнего принца Берко. — Кто из вас Готье Хитклиф? — еле выговаривая слова, спросил солдат. И Готье еле-еле отозвался. В следующую секунду последний принц империи Берко был застрелен. И это была вина Скэриэла. Если бы он не стал класть эти документы в свою сумку — Готье остался бы жив. Сложенный Гедеоном журавлик, которого Готье держал в руке, выпал на пол и окрасился в цвет крови. А Гедеона застрелили следующим. Скэриэл не знал, что было дальше. Кровь стремительно покидала его организм и попадала в стеклянную банку. Руки немели. В глазах темнело. Скэриэл Лоу не дожил до спасения 15 минут. Через 15 минут после его смерти октавианский поезд победы остановил их эшелон смерти. Спасены были всего 158 человек. Остальные были застрелены. Ужасная война погубила последнего принца Берко. А ещё она погубила совсем юного революционера. Революционера, что решил бы найти любой другой метод, лишь бы прийти к совсем другой цели. Он сделал бы всё, чтобы никто не страдал. Он бы не принимал участие в бойнях и призывал бы всех не принимать в них участие.