Самоконтроль

      Можно, пожалуйста, я просто вытащу из себя желудок, и этот кошмар закончится?       Ноги дрожат, и я едва стою на коленях, чувствуя, как по лицу текут слезы, сопли и остатки кровавой рвоты, капая на пол и делая его ещё более скользким, чем он уже есть. Я же знал, что все так закончится, знал, знал, знал. Но это не значит, что сейчас меня не трясёт от понимания, что я натворил. Снова. Боже, почему я не могу быть просто человеком, что я за тварь такая, почему ты сделал меня таким? Дрожащие пальцы царапают когтями нежное нёбо, пока я пытаюсь пропихнуть их дальше по скользкому, трепещущему языку. Меня потряхивает от рвотных позывов, но этого недостаточно, чтобы заставить желудок исторгнуть наружу...       Блять, господи, за что. Исторгнуть наружу тебя.       Уже не в целом виде, потому что я перестал контролировать собственные челюсти, когда выкручивал и вырывал твои тонкие руки из суставов и едва не сломал клыки о позвонки на шее, перед тем как смочь запихать твою голову в пасть и перерубить хрустящие кости. И ноги. Пальцы тыкают со всей силы в заднюю стенку глотки, и я с жалобным подвыванием перегибаюсь через бортик ванны, до хруста распахивая рот, пока боковые суставы не растянут его настолько широко, насколько сумеет не каждая анаконда. Ещё бы это помогало - с обжигающим спазмом, что прокатывается вверх из-под рёбер, я отплевываюсь текущей изо рта слюной и мелкими кусочками чего-то мягкого и белого. Я даже не хочу знать, какой частью тебя это было, я не вынесу смотреть на это.       Мою ненависть к себе не описать словами, и это так бесполезно, что хочется истерично смеяться и подвывать. Какая разница, насколько сильно я сейчас хочу вырвать себе язык и каждый острый клык из всех их десятков в пасти, если тебя это не вернёт. Можно хоть обрыдаться, да вот только уже поздно - когда спадает пелена голода, проходит отнюдь не один час и не два. А кислоте внутри достаточно и двадцати минут, чтобы кожа начала слезать, отслаиваясь от мышц. Мои собственные пальцы жжет от разбавленной слезами и слюной рвоты, я даже не глядя чувствую, как они покраснели и опухли от того, что я раз за разом пихаю их в рот и нажимаю на корень языка, держа, пока организм не соизволит вывернуть себя ещё раз и выплюнуть что-то новое. На следующий раз - крупную кость, покрытую мягким и чавкающим не то мясом, не то слизью. Оно даже не гремит о металл ванны, а глухо падает в образовавшуюся там кучу таких же кусков, где нельзя разобрать, чем это было. Самые тонкие кости и хрящи уже переварились или размягчились в желе, оставив только коллагеновое кровавое месиво.       "Если бы я любил тебя, то не допустил бы этого". Какая же херня, если бы я тебя по-настоящему любил, то сбежал бы от тебя на край света, приковал бы себя к батарее и воткнул бы в рот кляп, чтобы никогда к тебе не вернуться и не позвать. Я же знал, что так будет, так всегда, не бывает сказок, где ты целуешь чудовище, и оно становится прекрасным принцем. Зато есть море трукрайма, где чудовище отгрызает тебе лицо в момент поцелуя, потому что не может сдержать свои инстинкты. Можно сколько угодно тешить себя тем, что ты весь из себя нетакуся и нежный цветочек, но потом все закончится попытками вызвать у себя рвоту, чтобы выблевать хотя бы остатки любимого человека.       У меня болят шея и горло, так сильно, что дыхание перехватывает. Нужно хотя бы выпить воды, пищевод обожжен в хлам. Ещё немного, и вместе с тобой я буду исторгать из себя отмершие хлопья слизистой. Ну и пусть. Боль - единственное, что держит меня на поверхности. Голова раскалывается от слез, что текут из глаз, из носа, катятся по измазанным щекам в бурых засохших корках. Боже, если ты есть, убей меня сейчас, прошу тебя. Я не могу так жить, я не хочу жить после этого, зная, что когда-нибудь это повторится и закончится так. Но ещё бы меня кто-то слышал. Отрываю одну руку от бортика и сжимаю себя поперек, давя на раздутый живот до потемнения в глазах. Кажется, ещё немного, и я просто задохнусь - вы когда-нибудь пробовали заставить животное выплюнуть проглоченный кусок мяса? Это борьба за каждый заполненный сантиметр желудка, и отдавать он ничего просто так не собирается.       Если бы ты была здесь, то наверняка утерла бы мои слезы, вытерла мокрое лицо своей футболкой и прижала бы к себе, словно любимого ребёнка, пусть даже я больше тебя в несколько раз. Но ты мертва, и я не могу смотреть на стекающую в слив бурую кровь с примесями жёлтой желчи. Я так сильно боюсь увидеть там что-то, отдалённо похожее на твоё лицо, хотя оно наверняка переварилось первым, там же сплошные хрящи, не говоря уже про глаза - им достаточно даже паров от кислоты, чтобы вытечь. От рвотного позыва меня сгибает пополам, и я ложусь брюхом на борт, выдавливая из себя по сантиметру длинное, важное и слишком мягкое для кости ребро. А потом ещё и ещё. Они похожи на бледную рыхлую лапшу, потому что такие тонкие кости первыми теряют кальций. Блять, пожалуйста, пусть это закончится. Я чувствую, как у меня сокращаются гланды от ощущения налипшей на них слизи. За одним рвотным позывом приходит другой, и я рыдаю от ужаса.       Не знаю, что более мерзко и страшно - ощущать, как твоё тело лежит внутри и медленно растворяется, издавая плеск и бульканье при движении, или же видеть, во что превратились твои прекрасные волосы, что рвутся и клочьями повисают у меня на зубах, пока я вытягиваю одну прядь за другой трясущимися руками, а с них течёт густая желудочная слизь. Ещё немного, и я разрежу себе горло ими - они зацепились за что-то внутри и не желают разматываться, сколько бы я не тянул и не содрогался от новых порций вытекающих слюней. А потом я понимаю, за что они зацепились.       По прочности кости черепа не уступают бедренным, те вышли почти без изменений, разве что внешний слой стал студенистым и полупрозрачным. Дрожащими пальцами я берусь за половинки своей челюсти и изо всех сил оттягиваю их в разные стороны, раздвигая до боли. Во время проглатывания разевать рот так широко не больно, даже чем-то приятно - я помню это сладкое ощущение, когда запихивал тебя внутрь жадными глотками, а потом защелкнул пасть, словно охотник свой капкан. Сейчас же я ощущаю себя так, словно меня разрывает на части. И это недостаточно больно, как должно было бы быть, чтобы хоть на миг заставить меня ощутить твои страдания перед смертью. Из уголков губ течет кровь, и я не знаю, это твоя или моя. Надеюсь, что последнее. Лучше бы я сделал себя инвалидом и мог жрать только через трубочку, лучше бы я сломал себе кости и вообще не мог открыть рот, а потом сдох бы от голода.       Очень жаль, что мне не хватит сил и смелости сделать это с собой. Когда твой череп с неузнаваемыми чертами падает в лужу слизи и ошметков мяса, я устало повисаю головой на выступе ванны и глухо всхлипываю, трясясь всем телом. Изо рта течёт и течёт, наверное, я порвал себе связку или кожу, и теперь там жжет и щиплет. Меня колотит так, что зубы стучат друг о друга. Как же холодно, как мне дико холодно, я словно сейчас умру от этого ощущения, а вся кровь отливает от ледяных рук и ног. Хотя я точно знаю, что за окном сейчас жара, а у меня не человечески высокая температура тела. Естественно, я же не являюсь человеком. Все тело болит так, словно меня били. Недостаточно. В желудке ещё лежат килограммы твоего тела, они ощущаются там мёртвым грузом, хотя я прекрасно знаю, что, если оставить их там, то через два дня они переварятся в густой бульон и впитаются без остатка, словно их никогда и не было. Словно тебя не было. Твоя жизнь оттягивает моё нутро сытой, горячей массой, и у меня нет сил. Мне нужно подняться и продолжить выдавливать её из себя, но у меня нет сил, прости, прости. Прости меня, пожалуйста, прости. Я истерично икаю и продолжаю извиняться, словно ты можешь меня услышать. Словно я не убил тебя своими же руками, когда ты хотела просто меня поцеловать.       Как много слова "словно".       Могу ли я сделать вид, словно все в порядке, и ты жива? Изнутри вырывается отрыжка со вкусом кислого мяса. Я погружаю руки в свернувшуюся кровь и покрытые застывающей слизью куски плоти. Ладони сразу начинает кусать едким чувством, а на коже появляются красные пятна. Какая вообще разница, больно мне или нет, если ты мертва, и это я тебя сожрал. О, теперь щиплет лицо - когда я прикладываю к нему покрытые кислотой и желчью руки. Поделом мне. Жаль, я не могу переварить сам себя. Точнее, могу, если достаточно долго буду голодать. Но я же знаю, что мне не хватит смелости так сделать. Ты всегда заботилась о том, чтобы я был сыт, зная, как сильно у меня болит желудок и мучает изжога, поднимающаяся в пищевод, если я не буду придерживаться нормального для себя графика питания. Тебя вовсе не смущало, в каких количествах я пожираю сырое мясо, которое ты приносила из магазина в огромных баулах, под завязку набитых сочными, свежими стейками, нежной вырезкой и жилистыми, толстыми кусками говяжьей шеи, которую забыли снять с позвоночника, потому что мне, почти как змее или варану, нужно жрать не только чистую плоть, но и кости с сухожилиями. Господи, тебя ничего из этого не смущало, и ты даже умудрялась напоминать мне поесть, когда видела, что я снова забыл и довёл себя до боли в желудке.       А я убил тебя и даже себя убить не могу. Я уже пробовал - стоял с трясущимися руками на кухне, захлебывался истерикой и держал нож, пытаясь заставить себя всадить его себе в раздутое, урчащее брюхо. И не смог, представляешь, не смог. Мне страшно умирать. Я так сильно боюсь смерти, что просто расплакался и выронил этот чёртов нож, а потом сел на пол и обнял себя за живот, свернувшись в комок и подвывая от отчаяния. Я прекрасно знаю, что ничего с собой не сделаю, и это страшно. А ещё, что мне ничего за это не будет. Потому что оказаться за решёткой я тоже боюсь и наверняка найду способ замести следы так, чтобы никто меня не заподозрил. Я твой комнатный нежный цветочек, пусть и в теле машины для убийств, и в тюрьме я точно не выживу.       Как же сильно я себя сейчас ненавижу. Особенно то, что меня не поймают, даже если заподозрят, а твои бедные родители больше никогда не увидят свою дочь и ничего не докажут. Все знают, что система работает на тех, кто сильнее, а не против них. Хотел бы я помочь им меня посадить. Истерически смеюсь от этой мысли. Хотел бы - но не буду, конечно же. Сууу-кааа, какая же я сука, какая же я мразь, какое я чудовище. Знаю ведь, что потом буду врать и до последнего отстаивать то, что я тут ни причём, потому что панически боюсь. Я так сильно хочу жить, что это сильнее отвращения от собственной монструозности и ненасытного голода.       Пожалуй, страшнее этого цинизма и моей трусости только то, что когда-нибудь это повторится. Потому что нельзя исправить чудовище. Нельзя выдрессировать. Мне бы хотелось, чтобы мне вырвали все зубы и сломали кости так, что я бы физически не смог проглотить ничего, крупнее ложки с перемолотыми в пюре овощами и кашкой. Но этого не сделают, потому что я никому ничего не решусь рассказать. И все когда-нибудь снова вернётся к этому. Потому что монстр никогда не станет человеком, сколько бы ни сдерживал себя, обливаясь слюной. Поможет только отстрел или усыпление, ведь вакцины от голода не существует.       У меня кружится голова, и я смотрю сквозь пальцы на пляшущие перед глазами чёрные мушки. Я сейчас буду таким ублюдком, что даже не смогу полностью вырвать остатки твоего размякшего трупа, потому что вот-вот потеряю сознание. Опираюсь спиной на белый шкафчик с кровавыми отпечатками пальцев и издаю влажный, чавкающий звук, с которым из горла вырывается пузырь воздуха. Нужно продолжить потом. Когда я приду в себя, нужно продолжить, пока желудок не будет чист. Надо открутить насадку у душа, засунуть шланг прямо до него и выкрутить кран на максимум. Пусть я хоть лопну от того, как меня наполнит водой, пусть льётся до тех пор, пока из ушей не потечёт. Но я не могу - в глазах темнеет от усталости.       И ведь знаю, что не решусь. Что так и буду сидеть час за часом, без попыток поднять, потому что внутри все крутит, а руки и ноги тяжёлые, будто к ним привязали камни. Пока ты не переваришься. Я даже знаю, что очнусь, положив руку на живот, пока под ней будет бурлить и шуметь перистальтика желудка, перемешивая твои останки в вязкий хумус. И что мне будет сниться самый сладкий сон, где ты кормишь меня с рук, кусок за куском, пока я облизываю твои ладони и глухо урчу, а изнутри слышится голодное рычание. Ты на это лишь улыбнешься и погладишь меня по щеке, лаская пальцами мой длинный язык и прося открыть рот пошире перед тем, как запихнешь мне в него самый большой и сочный отруб мяса в моей жизни, отчего даже мои эластичные щеки растянутся и затрещат. А в жизни я буду сладко спать в отключке, пуская слюни и обнимая себя за торчащее из-под футболки брюхо. Где переварится последнее, что осталось от тебя.       Вот такая она - моя хваленая любовь.