Лихорадка

Зима наступила необычайно рано на пике Сышэн, в мгновение ока укрыв горный хребет белым покрывалом. За пределами Павильона Красного Лотоса воздух казался леденяще прозрачным, таким, в котором даже сердце начинает биться медленнее и тяжелее. Вокруг павильона стояла белая, мёртвая тишина. Медные колокольчики на карнизах замерзли, превратившись в сосульки; иногда, когда их шевелил ветер, они издавали лишь глухой стук. Мо Жань стоял под карнизом, похожий на медведя в своём чёрном, чуть припорошённом снегом плаще. Фиолетовые глаза были слегка прищурены: он пристально всматривался в тонкую фигурку, с трудом удерживающуюся на дрожащих ногах. Чу Ваньнин снова поднялся, с трудом выдыхая белый пар. Снежинки, похожие на лёгкий птичий пух, покрывали его плечи и чуть растрёпанные волосы, а мелкие кристаллики льда цеплялись за ресницы. Спина юноши была прямой, как струна; его замерзшие, побелевшие кончики пальцев сжимали деревянный меч. Он снова и снова повторял одно и то же движение, которому Мо Жань научил его вчера, но у него никак не получалось его правильно повторить. — Опусти запястье на три десятых, — прогрохотал голос Мо Жаня из-под карниза, порыкивающий и строгий. — Сколько раз я тебе говорил, запястье не должно быть неподвижным. Чу Ваньнин прикусил нижнюю губу и повторил. Всё еще не получалось. Мо Жань наконец вздохнул, устало и раздражённо. Его сапоги зашуршали по снегу, оставляя цепочку глубоких следов позади. Он остановился перед Чу Ваньнином, хмуро разглядывая раскрасневшееся и взмокшее от испарины лицо перед собой. Хотя его и называли учеником, Чу Ваньнин был ненамного моложе его. В городе их и вовсе могли спутать и посчитать братьями, учениками пика Сышэн, и лишь немногие обращали внимание на то, как развязно вёл себя Мо Жань и как скромен и почтителен был юноша рядом с ним. Чу Ваньнин не был единственным учеником Мо Жаня, но принял ученичество очень поздно. Тогда он, потерянный и напряжённый, стоял под яблоней, едва отдохнув с дороги, и молча наблюдал за церемонией распределения. Ученики, маленькие и румяные, как первые яблочки, катались от учителя к учителю, и, конечно, больше всего интересовались большим, но добродушным и улыбчивым учителем Мо, похожим на большую дружелюбную собаку. А учитель Мо стоял и гадал, почему же к нему подходят все, кроме этого юноши. Слухи говорили, что он только что сбежал из ордена Жуфэн, но подробностей никто не знал, а глава Сюэ, он же дядя Мо Жаня, только гладил коротко остриженную бороду и переводил тему. Не хотел лишний раз бередить скандал и распускать ненужные слухи. Непоседливый и по природе любопытный, он сам тогда подошёл к Чу Ваньнину. Юноша едва мог ему ответить. Он стоял, прямой, как та самая яблоня за ним, и смотрел на Мо Жаня настороженным взглядом. Два кусочка янтаря обрамляли длинные и чёрные, похожие на росчерки туши ресницы, делая их похожими на кукольные. Хотя лицо Чу Ваньнина оставалось холодным, в его глазах плескалась растерянность и нечто очень похожее на страх. Он был слишком юн, чтобы ненавидеть мир вокруг, но смотрел на всё боязливо, опасливо. И этот страх сделал лицо мальчишки ещё даже более юным, чем оно было на самом деле. Тогда Мо Жань подумал, что эти глаза, которые мальчик вечно пытался прятать, очень уж яркие. Яркие настолько, что от них всё сердце будто сжималось в странной тоске. Теперь же эти глаза упрямо смотрели на него, губы сжались в тонкую линию. Если раньше это был взгляд потерянного котёнка, то теперь Чу Ваньнин смотрел на него рысью, остервенелой от боли из-за капкана на ноге. Если бы не послушание, Мо Жань не мог бы ручаться, что Чу Ваньнин не готов вцепиться ему в глотку и перегрызть её прямо сейчас. — Еще раз, — Мо Жань поднял руку, его холодные кончики кожаных перчаток коснулись запястья Чу Ваньнина. — Вот, ослабь немного. Движение меча станет более плавным, ты быстрее сменишь стойку и не будешь тратить время попусту. Чу Ваньнин вздрогнул — от холода или от прикосновения, он не знал. Мо Жань помнил, что ученику неприятны чужие люди в своём личном пространстве, но что уж было поделать. Если он продолжит так деревенеть от меча, то никогда не добьётся успеха в бою. Юный ученик, прикусив обветренную губу, опустил голову и кивнул: — Да, учитель. Они тренировались еще полчаса. Снег падал все сильнее и сильнее. Губы Чу Ваньнина посинели от холода, а кулаки, сжимавшие меч, побелели; от каждого движения кости будто трескались, как лёд на реке. Мо Жань всё это время стоял и наблюдал, не говоря ему остановиться. Не то чтобы ему было не жаль мальчишку, но он знал, какой тот упрямый и невыносимый, когда дело доходит до тренировок. Чу Ваньнин изматывал себя до хруста сухожилий, до кровавых мозолей, но, если Мо Жань не обращал на него внимание, он мог и покалечить себя ненароком, так что пришлось приглядывать за ним. А заодно и пытаться проверять, насколько у мальчишки хватит наглости отказывать признаваться себе в том, что он устал. Так продолжалось ещё пятнадцать минут. Мо Жань уже полностью ушёл в свои мысли, пока его вдруг не сотряс короткий, всколыхнувший задремавших на деревьях воробьёв вскрик. Колени Чу Ваньнина рухнули в снег, а деревянный меч, вылетев из руки, проскользил прямо к чёрным сапогам Мо Жаня, стукнувшись о его подошву. Чу Ваньнин злобно сжал кулаки на снегу, но вместо того, чтобы выплеснуть злобу, только болезненно зашипел: острый снег царапал нежную, уже перемёрзшую кожу. Мо Жань прищурился. — Вставай, — гаркнул он. Чу Ваньнин попытался подняться, но ноги у него сильно дрожали, и после двух попыток он вновь рухнул в снег, дрожа всем телом. Мо Жань наклонился, схватил его за запястье и рывком поднял. Мальчик был почти на голову ниже него и весил всего ничего; с таким подъёмом он практически повис в воздухе. Носки белых простых сапог не касались снега. Ресницы Чу Ваньнина задрожали, но взгляд всё равно оставался злобным, обиженным… и совершенно по-детски заблестевшим от непролитых слёз. — Хватит, — Мо Жань отпустил его руку, и мальчишка, пошатываясь, практически упал на собственные ступни. — На сегодня достаточно. Чу Ваньнин открыл рот, желая что-то сказать и начать спорить, но в конце концов ответил лишь тихим «Да». Отряхнув руку, всё ещё горевшую от тяжёлой хватки Мо Жаня, он, волоча почти онемевшие ноги, побрел в сторону ученических комнат. Мо Жань стоял там, наблюдая, как фигура исчезает в снегу. Его рука спряталась в рукав, кончики пальцев слегка горели — когда он схватил Чу Ваньнина за руку, он почувствовал жгучий жар под тонкой одеждой мальчика. Мо Жань закрыл глаза. Глупо. С тихим рявканьем, похожий скорее на разбесившегося тигра, Мо Жань ловко поддел носком сапога деревянный меч и чуть пнул его, а затем схватил рукой. Резким движением стряхнув с него снег, он направился в свои покои и закрыл за собою двери. В холодных комнатах Мо Жаня не было никого. Откинув меч и тяжёлый от растаявшего снега плащ, Мо Жань устало рухнул за свой письменный стол и ущипнул себя за переносицу. Перед глазами всё ещё стояло озлобленное, с посиневшими губами лицо его глупого ученика, который был готов кусаться, лишь бы ему позволили тренироваться дальше. Мо Жань вздохнул. Расстелив по столу свиток, он взялся за кисть и заскользил чернильным кончиком по бумаге. Неправильные движения, слабые стороны, возможные способы решить эту проблему… Мо Жань записывал всё, о чём только мог вспомнить сразу. Чу Ваньнин талантливый мальчик, но почему-то считает, что может сделать всё самостоятельно. Мо Жань постоянно записывал итоги каждой тренировки Чу Ваньнина и отсылал ему, но ещё никогда Чу Ваньнин об этих замечания не упоминал. А когда он сегодня вновь стал совершать те же ошибки, на которые ему уже указывали, Мо Жань грешным делом подумал: может, и вправду сообщения не доходят? Обычно он отсылал свитки с помощью своих духов — маленьких помощников, которые помогают ему в бытовых делах. Не то чтобы он сомневался в их профпригодности, но всё же недоверие гадкими сорняками поросло в душе. Когда маленький дух — на сей раз в виде непоседливого щенка — появился и требовательно разинул пасть, чтобы забрать свиток, Мо Жань сперва протянул записи, но затем задумался. Чу Ваньнин был измучен тренировкой, но его взгляд… Этот взгляд принадлежал упрямцу, который не собирался соглашаться с приказами учителя, но был слишком хорошо воспитан, чтобы перечить ему открыто. В конце концов, Мо Жань забрал свиток обратно и сунул себе в рукав. — Пойдём-ка прогуляемся, Гоутоу. Маленький дух, хоть и растерялся, но всё-таки задорно попрыгал за своим хозяином по воздуху в сторону ученических комнат. Снег к тому времени стал заметать сильнее. Бумажные фонарики, едва справляясь, качались в метели трепещущими бабочками, то и дело норовя погаснуть — крохотные защитные барьеры вокруг свечей не давали. Они вереницей тянулись вдоль основных дорожек пика, но, если бы Мо Жань не знал эти тропы как свои пять пальцев, он бы с лёгкостью заблудился. Он шёл медленно и тяжело, стараясь не оступиться. Тяжёлый плащ едва согревал от колючего ветра. Хорошо, что он отправил Чу Ваньнина спать пораньше, а то не ровен час, как он бы потерялся. Такая метель и взрослому будет в тягость, что уж говорить об учениках? Зайдя под небольшой козырёк, Мо Жань встряхнулся, как огромная косматая собака. Маленький дух Гоутоу, заскулив, спрятался у хозяина за пазухой, не желая показывать свой чёрный носик в эту пургу. Начинал выть ветер. У самых дверей Мо Жань остановился и чуть помедлил, прислушавшись. Из-за шума улицы трудно было разобрать, что внутри происходит, но он смутно слышал тихий, чуть подавляемый смех его учеников. Сквозь щели едва просачивался свет. Нахмурившись, Мо Жань толкнул дверь. Толпа учеников в нижних одеяниях подскочила от ужаса и заверещала во весь голос. Все они были все белыми, будто призраки, с ярко намалёванными щеками. Кто-то особо одарённый стянул с кровати простыни и закутался в них. Подростки вскочили и в ужасе разбежались в разные стороны, как пугливые перепёлки. — У-У-Учитель?! — заикавшись, спросил кто-то из них. Мо Жань качнул фонарём и рассмотрел ту часть комнаты, до которой не дотягивался свет лучины, разожжённой учениками в центре комнаты. Кровать Чу Ваньнина была дальше всех — мальчик никогда не интересовался играми со сверстниками. Однако зыбкое пятно света упало на пустую и холодную постель. — Учитель, эти ученики виноваты, — заскулили «призраки», падая на колени и заливаясь слезами. — Мы просто… Старший брат А-Лю послал ему книжку со страшными историями… мы просто хотели… мы… учитель, простите нас! — Где Чу Ваньнин? — перебил их рыдания Мо Жань настороженным голосом. Его волчий взгляд не отрывался от пустой постели — заправленной, свидетельствующей о том, что никто в неё не возвращался. — Э? — недоуменно покачали головами ученики. — Старший брат Чу? Да он вроде и не приходил… — Да-да, не приходил… Сердце у Мо Жаня потяжелело. — Хотя я видел его вечером, — робко вступился тот самый затейник А-Лю. — Он шёл с тренировки, кажется… — И? — с нажимом спросил Мо Жань. — Он как-то плохо выглядел, но я постеснялся спрашивать, хорошо ли он себя чувствует. — Куда он пошёл? — Этого я тоже не спросил… У Мо Жаня скрипнули зубы. Он хлестнул своим волчьим взглядом по А-Лю, и тот, подпрыгнув, пугливо затараторил: — Н-Но он, кажется, он шёл куда-то в сторону библиотеки… Не услышав от учеников ничего толкового, он развернулся и шагнул обратно в пургу. Ветер выл, будто стая волков, и тут же захлопнул за ним двери, заставив учеников позади вцепиться друг в друга и задрожать. Не вернулся… Чу Ваньнин, этот глупый выскочка, действительно пошёл ему наперекор и начал своевольничать. Осознание этого не только раздражало Мо Жаня как учителя, но и вынуждало что-то внутри него скрипеть хищными зубами: как ещё найти на него управу? Советов он не слушает, приказам не подчиняется… — Гоутоу, ищи, — рявкнул Мо Жань, вынудив маленького духа выпрыгнуть в ледяной воздух из насиженного места у груди хозяина. Едва перебарывая бьющую ему в мордочку вьюгу, Гоутоу, поводив длинным волчьим носом в воздухе, на всех лапах бросился туда, куда указал ученик — в сторону библиотеки. Фиолетовый свет, оставляемый духом, был едва виден, и всё же Мо Жань, прикрывая лицо предплечьем, кое-как мог за ним следить. Фонарь трепыхался на бамбуковом шесте, норовя оторваться и исчезнуть во тьме. Наконец, едва совладев с собственным громадным телом, Мо Жань со всей силы хлопнул по библиотечной двери, едва не выбив её к чертям. — Ну я тебе и устрою, Чу Ваньнин, — выплюнул Мо Жань вместе с набившимся ему в рот снегом. Раздражение бурлило внутри, не находило выхода… И очень быстро заледенело, стоило Мо Жаню заглянуть внутрь библиотеки. Залы были пусты. Смотритель, разумеется, тоже ушёл спать, оставив сохранность книг на плечах ответственного и строгого Чу Ваньнина. Тот всегда очень чутко относился к правилам библиотеки и был совершенно беспощаден в вопросах дисциплины, такому можно хоть ключи от врат пика доверить… И прямо сейчас этот ответственный, умный и способный ребёнок, выронив свитки, совершенно беспомощно сидел на полу, из последних сил облокотившись плечом на один из книжных шкафов. — Чу Ваньнин! Мо Жань бросился к нему, но юноша не отозвался. Было неясно, слышит ли он вообще что-нибудь: лицо ненормально раскраснелось, всё тело взмокло от пота. Чу Ваньнин тяжело дышал, но дыхание звучало хрипло и неровно, будто в горле у него стоял ком, мешающий ему дышать. Мо Жань рухнул перед ним на колени, схватил за грудки промокшей одежды и от души встряхнул, пытаясь привести в чувства, но Чу Ваньнин только безвольно обмяк в его руках. Его ресницы трепетали, а между бровей пролегла морщинка: он отчаянно, отчаянно пытался отозваться на зов учителя, но лихорадка была слишком сильной. Мо Жань схватил его лоб и тут же отпрянул: даже сквозь перчатку он чувствовал, насколько высокая у него температура. — Проклятье, Чу Ваньнин! Гоутоу скулил и прыгал вокруг, пока Мо Жань, отчего-то растерявший в движениях уверенность, срывал с себя плащ с чёрным мехом и закутывал в него ослабшее тело ученика. Мысли лихорадочно соображали, кого из лекарей можно поднять из постели, какие настойки дать ему в первую очередь, что вообще можно сделать, чтобы Чу Ваньнин хотя бы проснулся. Наконец, потревоженный тряской и криками над ухом, Чу Ваньнин всё же открыл глаза, когда его сгребли в охапку и подняли. — У-Учитель?.. — слабо пробормотал он и тут же закашлялся. — Молчи, не говори ничего, — рыкнул на него Мо Жань. — Закрой лицо, я отнесу тебя к лекарям. — Не надо… — вяло пробормотал Чу Ваньнин. — Само… пройдёт… Учителю не нужно… Но когда Мо Жань пинком открыл дверь, совершенно не заботясь о сохранности драгоценных книг в метели, Чу Ваньнин инстинктивно зажмурился, а Гоутоу, схватив призрачными зубами ворот пушистого меха, натянул его ученику чуть ли не до самого лба. Таньлан, ожидаемо, встретил их недовольным лицом и руганью на пороге своих покоев. Однако перечить Мо Жаню в таком состоянии — разъярённому, будто злобный дух, и с едва дышащим телом в своих объятиях — было равносильно самоубийству, так что он лишь указал на гостевые комнаты и пошёл будить своих старших учеников. Ему, старейшине, не пристало заниматься какими-то простудами. А тем временем в груди у Мо Жаня скребли кошки. От раздражения, как он думал по началу, но не раздражение вынуждало его судорожно трогать горячий лоб ученика, не раздражение заставляло его вскакивать и ходить из угла в угол, будто загнанное животное, пока сонные ученики разводят микстуры и делают компрессы. Нет, это было не раздражение. Страх. Глядя на то, как безвольно лежало тело вечно гордого, вечно сдержанного ученика, Мо Жань на уровне инстинкта понимал, что что-то не так. Что Чу Ваньнин не должен лежать вот так — замерзший, сжавшийся на постели лекарей и в полубеспамятстве. И чем больше Мо Жань об этом думал, тем сильнее стучала по полу его нога, дергающаяся сама по себе. Он боялся, что мальчик не выдержит, что он сломается, став безвольной куклой. — Старейшина Мо, вам следует отдохнуть, — сонно потёр глаза ученик, протягивая ему фонарь. — Я останусь. — Пациенту нужен покой… — Вот я его и обеспечу. Не найдясь с ответом, ученик что-то пробормотал в ответ и поплыл обратно в свою постель. Он сделал все, что от него зависело, и теперь Чу Ваньнин лежал на кровати чистый и свежий: на лбу полоски мокрой ткани, на груди тонкое мягкое одеяло. Чу Ваньнин ворочался во сне, но сил осталось так мало, что он не мог даже рукой пошевелить. На столе рядом стоял чайник с горячим настоем. Как больной должен его наливать — одним небесам известно. Мо Жань остался один. Свеча на столе догорала, отбрасывая на стены длинные пляшущие тени. Где-то за окном выла метель, но здесь, в маленькой комнате для гостей, было тихо, как в могиле, — только тяжёлое, прерывистое дыхание Чу Ваньнина да шелест простыней нарушали эту хрупкую тишину. Мо Жань сидел на низкой скамье у изголовья и смотрел на ученика. Тот метался в беспокойном сне, брови его были сведены, а губы шевелились беззвучно. Кошки, что ранее царапали сердце, сейчас уже откровенно драли Мо Жаню нутро, пуская кровь и заставляя чувствовать от этого головокружение. Почему Чу Ваньнин не пошёл спать? Что ему понадобилось в библиотеке в такой час? И, что хуже всего и на что Мо Жань просто боялся отвечать, что бы было, если бы он не решил передать записи Чу Ваньнину самостоятельно и не захотел его проведать? Чу Ваньнину было… непросто на пике. Это все знали. Но большинство людей, включая Мо Жаня, смотрели на Чу Ваньнина как на божество, что соизволило явиться в мир людей. Прекрасный, будто покачивающийся на волнах лотос, гордый и величественный, как небожитель, Чу Ваньнин вынуждал других учеников затаить дыхание, когда проходил мимо них. Чего уж говорить, и сам Мо Жань затаивал дыхание. Молодой заклинатель был талантлив, не по годам умён и строг сам к себе. О чём ещё учителю мечтать? Только вот… глядя сейчас на потерянного, хрипящего на постели Чу Ваньнина, он не видел в нём того самого гордого небожителя. Он видел в нём юношу, которого сжигала лихорадка. Его красные щёки, его мокрые ресницы, его пересохшие губы, его волосы, налипшие на лоб… Всё это так не соответствовало тому образу, который Чу Ваньнин для себя выстроил. Всего лишь юноша. Всего лишь одинокий и хрупкий юноша, который никогда не болел, никогда не показывал того, что чего-то не знает, а если и действительно чего-то не знал — был готов разбиться насмерть, лишь бы научиться, лишь бы показать себя. Ну почему он такой? Мо Жань устало поставил локти себе на колени и уткнулся губами в свои сцеплённые похолодевшие ладони. Многие ученики бегали за ним хвостиками, многие любили его и использовали предлог «не умею», чтобы быть поближе к нему, чтобы покапризничать и получить толику ласки. Мо Жань ведь никогда и никому не отказывал… Наконец, из размышлений его вывело невнятное бормотание. Голос Чу Ваньнина, отчаянно пытаясь продраться сквозь воспалённое горло, едва-едва шелестел в тишине. Мо Жань наклонился ближе, пытаясь разобрать слова, но слышал только сбивчивое, горячное бормотание: — Не надо… не… уходите… Что-то острое кольнуло Мо Жаня под рёбрами. Он выпрямился и провёл ладонью по лицу — грубой, сильной ладонью, которая сжимала меч гораздо чаще, чем проявляла нежность. И прямо сейчас он хотел, чтобы эти навыки наконец пошли на пользу: чтоб ладонь со всей силы хлестнула по его собственному лицу. Да, он никому не отказывает. Он балует каждого своего ученика, который вьётся цыплёнком вокруг него. Всех, кроме одного — того, кто всегда смотрит на эти нежности с пренебрежением, кто всегда держится в стороне. Конечно, потому что ему всё это не интересно. Потому что он, брошенный своим первым учителем и потерявший второго, сбежавший из самого могущественного ордена их мира и прятавшийся на пике Сышэн, запуганный, никого здесь не знающий, конечно же не хотел быть приласканным. Не хотел чувствовать поддержку учителя, не хотел чувствовать, что здесь ему никто не навредит. Ладонь всё же хлестнула Мо Жаня по щеке. В тишине удар вышел звонким и почти пугающим. Глупо, как же глупо. С чего он вообще решил, что способен решать за кого-то? Чу Ваньнин вдруг дёрнулся, пытаясь сесть прямее, но тут же закашлялся, сгибаясь пополам. Мо Жань схватил его за плечи и придержал, другой рукой поднося к его губам чашку с остывшим целебным настоем — он даже не помнил, когда успел её налить. — Пей, — приказал он, но голос звенел от тревоги. Однако Чу Ваньнин не послушался. Он только сжал губы плотнее и отвернул голову, даже сквозь болезненный сон отказываясь от помощи. Мо Жань беспомощно стиснул зубы. — Упрямый, несносный… Он сам отпил немного настоя, чтобы показать, что на вкус совсем не противно и не горько, и снова поднёс пиалу к губам ученика. — Чу Ваньнин, — сказал он уже мягче, почти умоляюще. — Пожалуйста. И это «пожалуйста» сработало там, где не работали приказы. Чу Ваньнин словно услышал что-то новое в голосе учителя — непривычную ноту, которую никогда раньше не различал. Он приоткрыл глаза — мутные, воспалённые, с трудом фокусирующиеся на обеспокоенном лице Мо Жаня — и с подозрением прищурился. — У… учитель… — Пей, — повторил Мо Жань, и на этот раз голос был почти умоляющим. Чу Ваньнин послушно приоткрыл губы, и Мо Жань осторожно влил в него настой. Остывшая и горькая гадость обожгла горло, и Чу Ваньнин скривился, хватаясь за запястья учителя. Он пытался отодрать от себя его горячие руки, но сил у него не оставалось совсем. А Мо Жань, не зная, как успокоить, только шептал какие-то ласковые глупости и тихонько гладил по взмокшему затылку. Когда пиала опустела, Мо Жань уложил обиженного юношу обратно, поправил мокрую ткань на лбу и хотел было отойти, но Чу Ваньнин вдруг схватил его за рукав. Белые и дрожащие пальцы напоминали руку призрака, отчаянно цепляющуюся за жизнь. На эту хватку Чу Ваньнин потратил все свои силы, и даже в лихорадке он это понимал: ворочаясь на подушке, сражаясь с холодным воздухом за каждый вздох, он цеплялся за Мо Жаня, но даже не мог согнуть пальцы как следует. — Не уходите, — отчаянно проскулил Чу Ваньнин. — Учитель… простите меня… я… я утром приду на тренировку… Мо Жань замер. Он смотрел на побелевшие пальцы, вцепившиеся в его рукав, и чувствовал, как позвоночник ломается в его спине. В голове роилось так много вопросов, но ни на один из них Чу Ваньнин в таком состоянии не ответил бы. Осторожно взяв дрожащую руку юноши в свою, Мо Жань сел обратно. Постель прохудилась под ним, но Чу Ваньнин выглядел таким напуганным, что вот-вот бы расплакался, если бы Мо Жань отпустил его. — Ваньнин, ты с ума сошёл? — с горечью пробормотал Мо Жань. — Какие ещё тренировки? Не выпущу из постели, пока не поправишься. — Мне нельзя, — прошептал Чу Ваньнин. — Я должен… Первые несколько фраз Мо Жань мог бы стерпеть со своей толстокожестью. Он мог бы оправдать себя: просто недопонимание, и вообще-то Чу Ваньнин мог с ним просто поговорить… Но легко было скидывать всю ответственность на мальчика, который всю свою жизнь только и делал, что пытался себя спасти в этом чудовищном мире. Молодой и неопытный, он просто пытался выжить, играть по тем правилам, которые ему диктовало общество. Вся его жизнь была сплошной борьбой за хоть какую-то крупицу счастья, и даже когда он принял ученичество на пике Сышэн, ему просто никто не объяснил, что теперь сражаться не обязательно. Не объяснил Сюэ Чжэнъюн, потому что вообще-то на это есть старейшины. Не объяснили ученики, потому что слишком боялись холодного и угрюмого старшего брата. Не объяснил и Мо Жань, трусливо поджавший хвост и посчитавший, что оставить Чу Ваньнина таким, какой он есть, будет правильнее всего. Но кто может помочь молодому заклинателю поверить, что люди добрые, что ему не обязательно столько на себя брать, если даже его собственный учитель побоялся с ним сближаться? Мо Жань быстро-быстро проморгал, пытаясь смахнуть с ресниц вину и стыд. Если ещё есть шанс всё вернуть… — Ваньнин… Объясни мне, зачем? — сокрушённо пробормотал Мо Жань, поглаживая его бледную руку. — Сколько ты на пике? Четыре месяца? К чему тебе пытаться стать лучшим из лучших? Чу Ваньнин виновато опустил взгляд. — Этот… ученик… не пытается быть лучшим из лучших… — А что же ты делаешь? — Мо Жань попытался утихомирить свой голос, но Чу Ваньнин всё равно поёжился и напрягся. — Ты приходишь на тренировки раньше всех, уходишь позже всех, занимаешься в библиотеке вместо обеда… Зачем? Щёки Чу Ваньнина очаровательно покраснели, но из-за лихорадки румянец всё равно выглядел болезненным. — Этот ученик не хочет не опозорить учителя… Чтобы учителю больше не пришлось тратить время и писать свитки с замечаниями. Сердце Мо Жаня пропустило удар. Неужели он воспринял все те замечания как… — Что? — голос Мо Жаня дрогнул, и он на мгновение замер, переваривая услышанное. — Ты… ты читал всё? Чу Ваньнин кивнул, и этот кивок вышел таким виноватым, будто он признавался в страшном преступлении. — Каждый, — прошептал он, не поднимая глаз. — Я переписываю их и заучиваю. Я знаю, что у меня многое не получается… но я… я не хочу подводить учителя… Мо Жань потерял дар речи. Значит, всё-таки все эти замечания доходили до Чу Ваньнина? Он ведь даже не интересовался его мнением на этот счёт… просто раз за разом писал ему замечания, надеясь, что мальчик сам со всем разберётся. А мальчик тем временем думал, что его ненавидят. Мо Жань закрыл глаза. В груди у него разливалась такая боль, будто его пронзили десятками ледяных игл. Все эти месяцы он думал, что Чу Ваньнин просто упрямится, что он своевольничает, что он не хочет признавать авторитет учителя. А на самом деле… Он набрал в грудь побольше воздуха. Слова, которые он собирался произнести, будто вспарывали его изнутри. — Ты боишься, — сказал наконец Мо Жань, и голос его с каждой секундой терял в силе. — Ты боишься, что я выгоню тебя. Как тебя выгнали из ордена Жуфэн, когда Жун Янь погибла. Чу Ваньнин оцепенел. Пальцы, которыми он цеплялся за одеяло, мелко задрожали. — Откуда?.. — Жуфэн пытались это утаить. Но только дурак бы не понял, что муж Жун Янь, с которым они взаимно друг друга презирали, пытался вырвать с корнем всё то, что она успела взрастить. Тебя в том числе. — Я не… — начал он, но голос его сорвался. — Я просто… я просто хочу быть полезным. Чтобы учитель не пожалел, что взял меня. С каждым словом сердце Мо Жаня опускалось всё ниже и ниже. Этот ребёнок думал о том, что его выгнали из ордена не из-за политических дрязг и гнили, что таилась в сердцевине Жуфэн, а потому что он не оправдал ожиданий. А последняя фраза и вовсе заставила его взорваться, как пороховая бочка. — Не пожалел? — Мо Жань почти выкрикнул это, но тут же взял себя в руки, понимая, что громкие звуки могут напугать больного ученика. Он глубоко вздохнул и заговорил медленно, чеканя каждое слово: — Чу Ваньнин, ты что, серьёзно? Ты самый талантливый юноша своего поколения, а может, и моего тоже. Но более того, это не имеет абсолютно никакого значения. Он запнулся, потому что Чу Ваньнин поднял на него глаза — влажные, воспалённые, но всё такие же растерянные. — Ученик... Не понимает?.. — Ты — часть Сышэн, — выдохнул Мо Жань. — И более того, ты — ученик этого бестолкового учителя, который не нашёл в себе смелости подойти к тебе и сказать: «я хочу позаботиться о тебе, но боюсь, что тебе это не нужно». Чу Ваньнин смотрел на него широко открытыми глазами, и в их влажном блеске отражался трепещущий огонёк свечи. Губы его дрогнули, но он не произнёс ни слова — боялся, что если откроет рот, то вместо слов наружу вырвутся слёзы, которые он так храбро сдерживал. Мо Жань сжал его руку и укрыл её своей широкой ладонью, согревая ледяные, дрожащие пальцы. — Ты думал, я выгоню тебя за ошибки, — сказал он медленно, будто пробовал каждое слово на вкус, убеждаясь, что оно правильное. — А я думал, что ты просто не хочешь учиться у меня. Что тебе неинтересно, что ты считаешь меня недостаточно хорошим наставником. Чу Ваньнин мотнул головой, и этот жест был таким отчаянным, таким искренним, что у Мо Жаня сжалось сердце. Особенно когда он увидел, как Чу Ваньнина повело от головокружения: пришлось тут же схватить его за плечо, удерживая на месте. — Нет! — вырвалось у него, и голос сорвался на хриплый кашель. — Нет, учитель, конечно же нет… Я просто пытался не быть… обузой. — Обуза? — Мо Жань перебил его, и в голосе его прорезалось такое удивление, что Чу Ваньнин замер, будто котёнок, прижавший ушки. — Ваньнин, ты с ума сошёл? Ты самый талантливый и самый старательный ученик! И если ты думаешь, что я могу от тебя отказаться… Он замолчал, потому что слова вдруг закончились. Вместо них в груди колотилось что-то огромное, тёплое, почти невыносимое, распирающего ему рёбра. А в ответ Чу Ваньнин смотрел на него снизу вверх своими огромными, потемневшими от лихорадки глазами. Там плескалось что-то новое — робкое, хрупкое, похожее на первый луч солнца, пробивающийся сквозь тучи после долгой бури. — Значит, — прошептал он, и голос его дрогнул, — учитель не сердится на меня? За то, что я… что я не могу… — Сердится, — припечатал его Мо Жань, но в голосе его вдруг прорезалась странная, мягкая нотка. — Сердится, потому что ты довёл себя до такого состояния. Сердится, потому что ты не пришёл ко мне, когда стало плохо. Сердится, потому что обещал мне с лихорадкой пойти на тренировку. Он провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони Чу Ваньнина, ощущая, как под кожей бьётся горячий пульс. — Но не потому, что ты недостаточно хорош, — добавил он тихо, почти шёпотом, склонившись над рукой ученика, будто умоляющий. — А потому что я боюсь за тебя. Я боюсь, что ты сломаешься, Чу Ваньнин. Тишина в комнате стала почти осязаемой. За окном стихла метель, и где-то вдалеке, за грядой заснеженных сосен, занимался робкий, золотистый, обещающий новый день рассвет. Чу Ваньнин тяжело, будто не веря, что всё это наяву, повернул голову и посмотрел в окно. Там, за мутным от инея стеклом, небо начинало светлеть, окрашиваясь в нежно-розовые и персиковые тона. Снег перестал идти, и мир за окном казался застывшим в хрустальном спокойствии. Ветви сосен покачивались за стеклом, будто расплывающиеся в воздухе росчерки иссиня-чёрной туши. — Рассвет, — рассеянно пробормотал он, и в голосе у него появилась непосредственная, почти детская нотка удивления. Мо Жань проследил за его взглядом, но затем взглянул на Чу Ваньнина. Первые лучи солнца проникали в комнату, касаясь бледного лица Чу Ваньнина, подсвечивая его ресницы, делая их похожими на тонкие золотые нити. Свет скользнул по его щеке, остановился на уголке губ, и Мо Жань вдруг понял, что смотрит на это лицо так же, как смотрят на величайшие картины, коими расписывали драгоценные шелка. Но когда ослабший, уже едва остававшийся в сознании Чу Ваньнин, почувствовав на себе пронзительный взгляд, посмотрел на него в ответ, Мо Жань понял, что у него загорелись щёки. Прокашлявшись, он отвернулся и, уткнувшись в окно, почесал себе зудящую щёку. — Значит, — начал он, и голос его прозвучал низко, почти бархатисто, — Ты не будешь больше убегать в библиотеку, когда тебе плохо? Чу Ваньнин покачал головой, и на его губах — впервые за долгое время — появилась робкая, неуверенная улыбка. Она была похожа на тот самый рассвет за окном. Впрочем, Мо Жань не ручался, что это не было последствием болезни и принятого лекарства. Юноша слабел на глазах: снотворное и эмоциональные потрясения слишком сильно его утомили. — Не буду, — хрипло пообещал Чу Ваньнин, едва держа глаза открытыми. — Я… я буду приходить к учителю. Мо Жань поднял руку и осторожно коснулся его щеки. Большой палец скользнул по скуле, задержался на кончике ресниц, и Чу Ваньнин инстинктивно прикрыл глаза, чувствуя это прикосновение — тёплое, бережное, такое непохожее на все предыдущие… …и предназначенное лишь для него одного. — Умница, — мурлыкнул Мо Жань, и в его голосе послышалась добрая, умиротворённая усмешка, коей он всегда одаривал своих юных учеников. — Тогда у нас будет уговор. Ты приходишь ко мне, когда тебе плохо. Или если есть какие-то вопросы. Или даже если просто станет скучно. И мы не будем больше гадать, что думает другой. Договорились? Чу Ваньнин с трудом разомкнул ресницы. Фиолетовые глаза Мо Жаня в рассветном свете казались тёплыми, почти аметистовыми — такими же, как те глаза, что он запомнил в день, когда стоял под яблоней и боялся к кому-либо подойти. — Договорились, — прохрипел Чу Ваньнин и вновь прокашлялся. Мо Жань улыбнулся, и эта улыбка, широкая, искренняя, с этими забавными ямочками на щеках, наконец-то развеяла ту суровость, что грозовой тучей портила лицо молодого учителя. — Тогда отдыхай, — сказал он, поправляя одеяло на груди ученика. — Я буду здесь. Старику Таньлану придётся терпеть меня до тех пор, пока ты не поправишься. И в доказательство своих слов он не сдержался и наконец-то наклонился над кроватью. Мягкий, почти отеческий поцелуй коснулся горячего лба Чу Ваньнина, будто пытаясь забрать себе часть его болезни. Несчастный Чу Ваньнин, знающий о поцелуях в лоб только из обрывков разговоров его соучеников, оцепенел, как крольчонок перед хищником. В груди у него разливалось такое тепло, что лихорадка показалась ему лёгким недомогание. По крайней мере, от лихорадки щёки горели не настолько сильно, а желание спрятаться под одеяло от смущения ещё хоть как-то поддавалось контролю. Солнце поднималось всё выше, заливая комнату мягким золотым светом. Снег за окном искрился, превращая пик Сышэн в настоящую обитель небожителей. Где-то запели ранние птицы, а где-то вдалеке послышались голоса учеников, выбежавших на улицу и с усмешкой растирающихся молодым снегом. Но всё это было далеко и совсем не интересовало Мо Жаня. Вместо переполошённых птиц, прыгающих по заснеженным веткам, он хотел наблюдать только за тем, кто наконец-то сдался сну и задремал, пережив за ночь слишком много признаний и откровений. И в тот момент, когда рассвет полностью завладел небом, когда мир за окном проснулся и задышал новой жизнью, Мо Жань понял, что на самом деле всё было ясно с самого начала. Возможно, прав был его самодовольный братец Сюэ Мэн, говоривший о том, что он похож на собаку. И впрямь, только собака не поняла бы, насколько прекрасен и хрупок, но вместе с тем несгибаем человек на постели перед ним. — Спи, Ваньнин, — прошептал он, и голос его был похож на весенний ветер. — Я буду ждать тебя. А когда поправишься — вместе соберём все те дурацкие свитки и выкинем с горы долой. Или отдадим Гоутоу на растерзание. За окном, потревоженная нахохлившимися прыгающими воробьями, покачивалась яблоня. Ветви её тяжелели от снега, но, стоило холодному ветру вспугнуть птиц, и тысячи белоснежных кристаллов сорвались вниз, укрывая замёрзшую землю покрывалом.