00.00

«Не смотри мне в глаза, они прокляты. В них не осталось души.» David Kushner — Daylight Автобус тронулся мягко, почти бесшумно. Чимин опустился на первое свободное место у окна и только сейчас понял, как много лишнего он наговорил. Чонгук не был тем человеком, который смог бы понять. По крайней мере, таким не казался. С виду у него в жизни все было настолько хорошо, что какие-то мелкие проблемы, можно сказать, почти незнакомого человека, волновать должны были меньше всего. Правда, каждый раз он отчего-то интересовался Чимином все больше и больше. За стеклом медленно проплывали мокрые темные улицы города. Огни витрин растягивались длинными цветными полосами, отражаясь в дождевых каплях. Малочисленные пешеходы торопились домой, прикрывая головы сумками и папками. Кто-то смеялся. Кто-то говорил по телефону. У всех было место, куда они спешили. У Чимина — нет. Автобус остановился на следующей остановке — скоро нужно было выходить. Домой. Парень посмотрел в тёмное окно, потом перевёл взгляд на двери, когда те снова открылись. Не доезжая до конечной точки, Чимин неожиданно поднялся, сам не понимая зачем, он просто вышел. Двери медленно закрылись за его спиной, автобус уехал, а он остался стоять на незнакомой улице. Несколько секунд просто смотрел тому вслед, не понимая, что ему теперь делать дальше. Потом достал телефон. На экране было несколько пропущенных уведомлений, среди которых одно сообщение от преподавателя, несколько рабочих писем. И ни одного сообщения от родителей. Парень усмехнулся. Конечно. Они были уверены, что он всё равно вернётся. Как возвращался всегда. Чимин сунул телефон обратно в карман и пошёл вперёд. У него не было цели дойти куда-то, он просто шел туда, куда вели ноги. К несчастью, дождь постепенно усиливался, капли беспощадно стекали по волосам, замораживая нос, уши, щеки, попадали за воротник кофты. Но он не замечал: мысли путались, потому что в голове снова и снова звучал один и тот же разговор с родителями... Он сам не понял, сколько прошёл. Очнулся только тогда, когда увидел знакомые ворота. Высокая металлическая сетка, потрескавшаяся вывеска, заржавевший турникет — спортивный комплекс. Вернее сказать то, что от него осталось. Когда-то здесь каждый вечер было шумно: свистки тренеров, детский смех, стук ног по татами. Теперь же окна были тёмными, стекла в них давно разбились, а краска на фасаде и вывески давно выцвела и облетела. Чимин подошёл ближе, дорожащими пальцами провёл по холодной сетке. Перед глазами неожиданно всплыла совсем другая картина: ему двенадцать, он на пьедестале, на груди медаль, а рядом стоящий тренер смеётся и крепко хлопает его по плечу. «— Молодец. Я же говорил, если не бросишь — далеко пойдёшь.» Потом ещё один турнир. Ещё одна победа. Первые серьёзные соревнования, поездки в другие города... Отец тогда впервые пришёл посмотреть на его выступление, правда, с призовым местом не поздравил. Только сказал по дороге домой: «— Второе место — это тоже проигрыш.» После этого Чимин тренировался ещё больше, каждый раз выкладываясь на полную и оставаясь без сил. Словно всё ещё надеялся однажды услышать совсем другие слова. Так и не услышал. Он легко перелез через невысокий забор. Когда-то за это тренер обязательно заставил бы пробежать десять дополнительных кругов. И эта мысль неожиданно вызвала слабую улыбку. Первую за весь вечер. Трибуны встретили Чимина скрипом старых досок, он поднялся почти на самый верх, как раньше, потому что оттуда был виден весь зал. Он оглядел пространство и поник еще больше: пустые трибуны, многолетняя пыль и бесконечная темнота. Когда-то это место казалось ему вторым домом. Местом, где всё было понятно. Если проиграл — тренируйся. Если больно — терпи. Если упал — поднимайся. Здесь существовали правила. Дома — нет. Дома была игра в сапера, где каждый неверный шаг превращался не в опыт, из которого можно было бы вычленить ошибки и научиться их больше не совершать, а в бесконечное минное поле, идя по которому никогда нельзя было предугадать какой шаг станет последним. Парень медленно сел, положил рюкзак рядом и впервые за очень долгое время перестал делать вид, что всё нормально. Сначала просто закрыл лицо ладонями, потом почувствовал, как начинают дрожать плечи, и только тогда понял, что плачет. Беззвучно. Не так, как плачут в фильмах. Без красивых слов, без истерики. Слёзы сами катились по щекам, смешиваясь с дождевой водой. Он даже не пытался их остановить: плакал не потому, что было больно, не потому, что разбито лицо и даже не из-за ссоры. Он плакал от усталости, от бесконечной необходимости быть сильным, от постоянного ожидания, что дома снова скажут что-то не так, посмотрят не так, разозлятся. Оттого, что последние несколько недель впервые почувствовал, какой может быть жизнь без страха. От одной этой мысли в груди растекалось тепло — совместные с Чонгуком вечера над проектом, глупые споры о музыке, безвкусный, но отчего-то бодрящий кофе из автомата, редкие улыбки... И именно поэтому возвращаться домой стало ещё тяжелее. Потому что теперь Чимин наконец увидел, чего был лишён все эти годы. Он сидел на старой трибуне, пока слёзы не закончились сами собой, пока внутри не осталось только беспросветная пустота... Когда он поднялся, часы показывали пол второго ночи. Он долго смотрел на тёмный зал. Потом тихо, почти шёпотом, произнёс: — Простите... — сам не зная, к кому обращается. К тренеру? К себе двенадцатилетнему? К своим родителям, чьих надежд так и не смог оправдать? Или к тому человеку, которым так и не смог стать. После этого Чимин снова перелез через забор. Натянул капюшон, будто это спасло бы его от холодной мороси в конце ноября, и медленно пошёл в сторону дома. Замерзший, заплаканный, уставший он вернулся только в четвертом часу ночи. Потому что знал: рано или поздно ему всё равно придётся открыть эту проклятую дверь.

***

На следующее утро университет жил своей обычной жизнью. Во дворе было непривычно шумно. Студенты торопились на пары, кто-то пил кофе на ходу, кто-то пытался закончить домашнее задание прямо на лестнице перед корпусом. Казалось, за одну ночь мир совершенно не изменился. Но не для всех. Чонгук поймал себя на мысли, что уже несколько минут машинально ищет глазами знакомую фигуру. И это было странно, ведь раньше он никогда не обращал внимания, пришёл Чимин или нет. Теперь — первым делом осматривал коридоры. И он заметил его почти сразу: парень стоял в стороне возле окна, внимательно просматривая что-то в телефоне, ну или делая вид. Сегодня он выглядел как-то по-другому. Чёрная кепка была низко спущена на глаза. Настолько низко, что почти скрывала верхнюю часть лица. Чонгук остановился. Кепка. За всё время их знакомства Чимин ни разу не приходил в ней, да и вообще, вроде как, никогда не носил головные уборы. — Доброе утро, — музыкант заговорил первым. Человек у окна поднял голову: — Доброе, — обычный ответ, обычный голос. Но глаза... Они были ещё более уставшими, чем вчера, красными и с темными кругами под ними. На этом фоне кожа казалась непривычно бледной, контрастно выделяясь на фоне черной кепки и черного худи. — Ты нормально спал? — Более-менее, — соврал. Чонгук понял это мгновенно. Не потому, что научился читать Чимина, а потому, что тот ответил слишком быстро, как отвечают люди, которые заранее знают, какие вопросы им зададут. Они молча дошли до аудитории. Вернее, Чон просто пошел за блондином хвостиком, потому что тот даже не обернулся. Сегодня была совместная лекция, но студенты особо не торопились к первой паре, много мест оставалось свободными, пока шло время от начала занятия. Преподаватель вошёл в аудиторию с опозданием. Многие знали, что пока ученики подтягиваются — можно особо не торопиться. Мужчина поприветствовал студентов, занял свое место у кафедры, открыл журнал, а затем неожиданно поднял взгляд. — Пак Чимин. Тот озадаченно поднялся с места: — Да, профессор? — Снимите кепку, — он поправил очки на переносице, — В аудитории нельзя находиться в головных уборах. Несколько студентов обернулись: для большинства это была обычная просьба. Но для Чимина все выглядело иначе. Он замер. Всего на секунду. Так коротко, что никто больше этого, наверное, даже не заметил. Его пальцы медленно коснулись козырька, он словно колебался, будто искал причину отказаться. Но причин не было. — Конечно. Чимин занимает свое место, и кепка медленно ложится на стол. И в тот же момент Чонгук почувствовал, как внутри всё оборвалось. Возле виска расплывался свежий синяк. Тёмный, почти фиолетовый. Совсем не похожий на тот, что был вчера. Либо за ночь он успел так зацвести, что менее вероятно, либо этот появился позже. Значительно позже. Чон даже не услышал начало лекции, потому что перед глазами стояло только одно. Вчера вечером на остановке этого синяка точно не было. Он видел лицо Чимина совсем близко, значит... Значит, это произошло уже после. После того, как они поговорили, после того, как парень сел в автобус, после того, как вернулся домой. Мысль оказалась настолько неприятной, что от неё стало трудно дышать. Всё внутри отчаянно сопротивлялось. «Нет», «Может, я ошибаюсь», «Может, это действительно случайность». Но память тут же подбрасывала новые детали. Он снова посмотрел на Чимина: тот спокойно записывал лекцию под диктовку преподавателя, будто ничего и не произошло, будто так и должно быть. И именно это пугало сильнее всего. Не сам синяк, а то, с какой привычной осторожностью парень продолжал жить дальше, словно давно научился существовать рядом с болью. После лекции преподаватель попросил Чимина задержаться, чтобы обсудить будущий конкурс архитектурных проектов. Чонгук отчего-то решил дождаться в коридоре. Сам не понимая зачем, просто хотелось все прояснить, хоть и было понимание того, что он мог лезть не в свое дело. Минут через десять дверь открылась, блондин вышел с папкой в руках. Увидев Чона, тот удивлённо приподнял бровь: — Ты ещё здесь? — Да. — Зачем? Музыкант пожал плечами и ответил честно: — Сам не знаю. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, Чимин сдался первым: — Не смотри так. — Как? — Будто тебе меня жалко. Эти слова прозвучали почти спокойно. Но именно они окончательно убедили Чонгука в том, что дело гораздо серьёзнее, чем обычная драка. — Мне не жалко тебя. — Правда? — усмехнулся Чимин. — Нет, — ком в горле мешал нормально говорить, — Мне страшно. На лице Пака впервые за долгое время появилось искреннее удивление: — Страшно? — Потому что вчера вечером этого синяка не было, — медленно кивнул Чонгук, указывая на лицо парня напротив. Он произнёс эти слова совсем тихо. Так, чтобы никто из проходящих мимо студентов не услышал. — И я не знаю, что произошло после того, как ты сел в тот автобус. Но мне кажется... Он запнулся. Слова застряли где-то в горле. — Мне кажется, если никто ничего не сделает... — музыкант опустил взгляд, а потом снова посмотрел прямо на Чимина. — ... однажды ты просто исчезнешь. Коридор снова наполнился шумом. Кто-то громко смеялся у лестницы, звенели телефоны, хлопали двери аудиторий. Но для них двоих всё будто исчезло. Чимин долго молчал. Очень долго. Будто подбирал такие слова, чтобы удовлетворить собеседника, а главное, не обидеть. Казалось, что тот искренне за него переживал. Потом едва слышно произнёс: — Не пытайся меня спасать. — Почему? — Потому что некоторые вещи нельзя исправить, — произнес он на выдохе, поправил кепку, которую так и держал в руках, развернулся и медленно пошёл по коридору. Чонгук остался стоять на месте. Впервые за всё время он почувствовал не просто тревогу, а бессилие. Потому что человек, которому он хотел помочь, кажется, уже давно перестал верить, что помощь вообще возможна. Или просто не хотел быть спасенным.

***

Следующие несколько дней прошли удивительно спокойно. Настолько спокойно, что это даже настораживало. Преподаватели впервые за долгое время перестали заваливать студентов новыми заданиями. Университет будто ненадолго выдохнул. Чимин по-прежнему приходил позже всех, садился на своё привычное место у окна, доставал ноутбук и все же работал. Несмотря на запреты родителей, он каждый раз находил обходные пути. Да, это всегда заканчивалось одинаково плохо, но это не значило, что пытаться нужно было вовсе прекратить. А еще в учебных буднях дизайнера появилась перманентная переменная в виде Чонгука, который каким-то образом почти всегда появлялся рядом. Сначала это происходило случайно. Потом стало привычкой. — Опять не завтракал? Чимин даже не поднял головы от экрана: — Завтракал. — Чем? — Кофе, — задумчиво произнес тот. — Держи, — Чон поставил перед парнем бумажный пакет. — Что это? — Твой нормальный завтрак. — Мне не нужно. — По дороге сюда решил зайти в магазин, не успел позавтракать, — музыкант садиться рядом с Чимином и начинает распаковывать второй пакет, — Знал, что ты тоже ничего не ел. — Тогда съешь все, — блондин отодвигает еду в сторону. — Боже, — Чон резкими движениями достает завтрак соседа и расставляет его на столе перед ним, — Хоть один раз ты можешь не припираться? Чимин тяжело вздохнул. Несколько секунд молча смотрел на упаковки перед носом. И потом всё-таки соглашается: — Спасибо. Таких разговоров становилось всё больше, совсем коротких, почти незаметных, но именно из них постепенно складывалось то, чего раньше между ними никогда не было. Привычка. В основном, инициатором их общения был именно Чонгук, но теперь Чимин вовсе не был против. Через несколько дней преподаватель объявил о конкурсе среди студентов выпускников, о котором почему-то заранее рассказал лично Паку. Факультеты должны были представить проект интерактивной инсталляции, в виде городского арт объекта. — Работать будете в тех же парах, — сказал профессор, листая список. — Раз уж предыдущий проект оказался настолько удачным. По аудитории прокатился недовольный гул, кто-то определенно был бы не против поменять напарника. А кто-то, наоборот, уже договорился работать с друзьями. Чонгук лишь довольно улыбнулся. — Видишь? Судьба. — Скорее наказание, — Чимин подобрал очень точное описание, вспоминая о том, как Чон долго собирается и настраивается на работу. — Ха-ха, — звучит артистично в ответ, — Смешно. Только в этот раз все было иначе. Им больше не приходилось знакомиться заново, не нужно было выяснять, кто за что отвечает. Они уже знали привычки друг друга почти наизусть. Чонгук приносил идеи — самые безумные, которые только придут в голову. — Если бы не чисто гипотетический проект, мы бы никогда не смогли реализовать то, что ты придумываешь. Ты понимаешь? — Зато прикольно, — Чон почти согласен. — Прикольно, но нам с этим не выиграть. — Ты ужасно скучный! — А ты ужасно не сосредоточенный, — парирует Чимин, закатывая глаза. — Но мы почему-то постоянно получаем хорошие оценки, — звучит верное замечание от музыканта. — Это меня тоже удивляет. Иногда они просто спорили минут по двадцать. Иногда смеялись над собственными идеями. Иногда просто молча работали рядом. И как-то так вышло, что эта тишина больше не казалась неловкой. Однажды вечером они засиделись в библиотеке. На улице уже стемнело, последние студенты расходились по домам. Библиотекарь несколько раз выразительно посмотрела в их сторону. — Она сейчас нас выгонит, — тихо сказал Чон. — И я ее пойму, — усмехнулся Чимин. Они действительно задержались. Музыкант сонно потягивается, не вставая. Время бежало так быстро, что он даже не понял, как наступил вечер. — Ты не устал? — Немного, — блондин пожимает плечами и откидывается на спинку стула. — Тогда закончим завтра. Чимин машинально посмотрел на часы: Чонгук заметил этот жест, как замечал его каждый раз. Но сегодня не стал ничего говорить, вместо этого он спокойно закрыл ноутбук: — Пошли. — Но мы не закончили, — дизайнер нахмурив лоб, потянулся, чтобы обратно открыть крышку компьютера. — Закончили. — Нет, — работы оставалось совсем чуть-чуть, посидев бы еще немного, они бы точно успели бы все сегодня доделать. — Закончили, — отрезал Чонгук. — Почему?! — поведение музыканта было не понятно. — Потому что я не хочу, чтобы ты опять нервничал из-за времени. Пак медленно поднял глаза: в его взгляде промелькнуло удивление. А в ответ на это Чон лишь улыбнулся. Очень спокойно, без привычных подколов. — Не переживай, успеем завтра. Несколько секунд блондин ничего не отвечал, но потом кивнул в знаке согласия. — Хорошо. Это было маленькая победа, совсем незначительная, но Чонгук вдруг понял, что Чимин впервые не стал с ним спорить. Почти не стал. Впервые просто доверился ему. Они вышли из университета вместе, вечерний воздух оказался достаточно холодным. Дождя наконец не было, но было легкое ощущение сырости, навеянной сильным ветром со стороны реки. — На автобус? Вопрос был риторическим, но Пак отчего-то неожиданно ответил: — Пешком. — Я сегодня без машины, — Чонгуку не нужно было никуда торопиться, поэтому решение идти в университет на своих двоих принялось очень быстро, — Нам вроде как в одну строну, не против, если я пойду с тобой? — А если против? — усмехнулся собеседник. — Ну, я не рассматривал такого варианта... Но если не хочешь, то я пойду на автобус. — Да я шучу, — блондин слегка толкнул парня плечом, — расслабься. Чонгук жил значительно дальше, чем находился дом дизайнера. Дорога до жилья Пака заняла порядка полу часа, но они совершенно не торопились. Им было что обсудить, несмотря на то, что они и так в последнее время виделись достаточно часто, и, казалось, все истории уже давно друг другу были рассказаны. Чон рассказывал какую-то очередную нелепую историю о своей неудачной репетиции в агентстве, о том, как перепутал танцевальные позиции и случайно сбил декорацию. Чимин всю дорогу слушал почти молча, но в один момент неожиданно тихо рассмеялся. Не улыбнулся. Именно рассмеялся. Искренне. Музыкант даже остановился. — Что? — блондин закатил глаза, понимая, что собеседник хочет сказать. — Так ты всё-таки умеешь смеяться. И, наверное, впервые за долгое время Чимин поймал себя на мысли, что идёт домой не с привычным чувством тревоги, а с лёгкой улыбкой, которая всё ещё оставалась где-то в уголках губ. Он не знал, сколько это продлится, не знал, что ждёт его за дверью квартиры. Но эти тридцать минут дороги неожиданно стали самым спокойным временем за последние несколько месяцев. А Чонгук, наблюдая за ним краем глаза, думал лишь об одном: «Вот таким ты и должен быть чаще». И сам не заметил, что начал ждать этих совместных дорог домой сильнее, чем любых репетиций или концертов.

***

Время шло, холодный декабрь подкрался совсем незаметно, а вместе с ним и учебная сессия. Занятия в университете прекратились, все студенты с головой погрузились в подготовку к экзаменам и зачетам. Расписание парней не совпадали из-за сдачи разных дисциплин, поэтому они уже недели две не могли пересечься, а специально никто друг друга, конечно, не звал. Единственное, конкурс, в котором они принимали участие, подходил к концу, и нужно было придти передать в университет все оригиналы документов и чертежей. У Чонгука на руках была лишь половина из того, что нужно сдать, поэтому все-таки пришлось самостоятельно инициировать встречу с Чимином. Несколько дней были заполнены тщетными попытками связаться с ним, но тот почему-то не отвечал ни на сообщения, ни на звонки. Чон узнал расписание сессии дизайнера сразу же, как понял, что достучаться до напарника не является возможным. Он пришел на следующий день в университет специально, чтобы встретиться во время экзамена блондина, но, как потом узнал от его одногруппников, тот сдал его самым первым и сразу же ушел. Время близилось к сдачи конкурсной работы, но от напарника не было ни слуху ни духу. Странно, что тот в принципе не знал о сдачи оригиналов, да и, неужели, за столько дней не увидел пропущенных сообщений? Мог бы и отреагировать хоть как-то. Чонгук был вынужден ехать к Чимину домой, благо, его адрес он знал прекрасно. Вдруг, с блондином что-то случилось? Может, он попал в больницу или внезапно куда-то уехал, или... Догадки так и оставались бы догадками, если бы Чон не взял ситуацию в свои руки и, наконец, не выяснил бы все самолично. По правде говоря, первый раз, когда музыкант увидел дом Чимина, он ожидал, что там будет старое, тесное здание. Потому что парень вел себя достаточно скромно, ничем особо не выделялся, всегда одевался очень просто, предпочитая оставаться в тени. Но первое впечатление, как обычно говорят, бывает крайне обманчиво. Тогда перед Чонгуком оказывается хороший район, чистый высокий забор, ухоженный двор с зеленым газоном, аккуратные машины на стоянке внутри территории. Это все сломало первое представление, в тот момент в голову лезли стыдные мысли «так... они не бедствуют». И Чимин раскрылся с новой стороны: деньги его просто не успели испортить, либо истинная причина крылась в другом. Чонгук припарковывается рядом с коричневым забором, несколько секунд стоит перед дверью, собираясь с мыслями, и нажимает на черной коробке домофона кнопку вызова. Гудки тянутся медленно, а сердце начинает стучать быстрее. Парень сам не понимал реакции своего организма. Он просто приехал, можно сказать, в гости к своему знакомому, но какое-то внутреннее предчувствие не давало покоя. Домофон перестает гудеть, звук гудков перебивает спокойный мужской голос: — Кто? — Здравствуйте... — голос дрогнул, — Я Чон Чонгук. Мы учимся вместе с Чимином. Не смог дозвониться до него, поэтому сам приехал за документами по проекту. Короткая пауза. Дверь открывается. Музыкант с рваным выдохом заходит внутрь двора и идет в сторону дома. На пороге его встречает мужчина лет пятидесяти: опрятный, хорошо одетый, со спокойным лицом. С виду — ничего угрожающего во всем этом не было. Именно это и сбивает с толку, потому что зная, в каком состоянии Чимин, порой, приходил на занятия в университет, как будто бы нельзя было сказать, что эта жестокость происходила именно тут. — Здравствуй, проходи. Мы совсем не ждали гостей, поэтому не обращай внимание на беспорядок. Но беспорядка не было. Чонгук нерешительно переступает порог, замечая, что квартира выглядела почти идеально. Будто каждая вещь находилась на своём месте. Ни пылинки, никакого ощущения хаоса, но почему-то дышать здесь становится трудно. Через пару секунд, недалеко из какой-то комнаты выходит сам Чимин. И Чон едва узнаёт его: спина выпрямлена, плечи заметно напряжены, взгляд опущен… — Пап... — блондин не смотрит на них, прячет руки за спину и облокачивается к дверному косяку, — Это Чонгук, мой однокурсник. Пак даже не здоровается с напарником, он лишь объясняется перед старшим. Но даже голос его другой: тише, осторожнее, будто каждое слово сначала должно пройти определенную проверку. — Чимин, я приехал за документами, — музыкант решается поскорее избавить этот дом от возникшего от его приезда напряжения. Ну либо оно тут было перманентным. В любом случае, ни о каком комфорте речи не шло. — Почему ты не передал их заранее? — спокойно спрашивает отец. — Я… — парень мешкается, думая, что сказать. — Я только сегодня закончил кое-что дорабатывать, — это было ложью, потому что парни доделали проект еще до начала сессии. Чонгуку была не ясна причина озвученной истории, но, очевидно, топить во вранье своего напарника, он явно не собирался. — Значит, плохо организовали работу. — Да. Чон резко наклоняет голову. Да? По словам преподавателя их конкурсный проект был лучше половины курса, почему Чимин соглашается? Так было проще? Отец Пака переводит взгляд на гостя и притворно улыбается, очень вежливо. И если бы Чонгук не знал, что творится за дверьми этого дома, то он бы даже повелся. — Извините. Чимин иногда слишком увлекается учебой, приходится напоминать ему о дисциплине. — Он... вообще-то отлично справляется, — осторожно говорит музыкант. Мужчина улыбается ещё шире: — Именно поэтому мы всегда требовали от него большего. — спокойно произносит тот. — Твой знакомый ведь приехал за документами? — обращение летит в сторону сына. — Да, — неуверенно отвечает тот. — Тогда принеси свою папку с проектом. — Сейчас, — Чимин уже делает шаг к лестнице, как слышит со спины очередные замечания мужчины. — И не перепутай. В прошлый раз ты был слишком невнимателен. Хотя никакого «прошлого раза» не было — это просто очередной способ напомнить сыну, что он всегда недостаточно хорош. Либо речь шла про ту ситуацию с планшетом, известную лишь им двоим. Чимин возвращается через минуту. Протягивает папку Чону, но отец не даёт тому взять документы. Сначала сам открывает, неторопливо перелистывает каждый лист, словно что-то проверяет. Будто не доверяет собственному сыну. Потом закрывает её. — Теперь можешь отдавать. Чонгук наблюдает за этим и не понимает, почему взрослый парень молча ждёт разрешения передать свои же документы. Но Чимин действительно не произносит ни одного слова. Ни кидает ни одного взгляда. Лишь быстро забирает папку и передаёт ее напарнику двумя руками: — Извини, что заставил приехать, — пристальное внимание со стороны порядком начинало действовать всем на нервы. Чон хочет сказать, что ничего страшного, но не успевает, потому что замечает красные следы непонятного происхождения на запястьях под джемпером блондина, которым, очевидно, хотели их скрыть. Парень замечает изучающий взгляд и резко натягивает рукава сильнее. Чонгук чувствует странный холодок, потому что Чимин сейчас был совсем другим человеком. Не тем, который спорил с преподавателями, отстаивая свою правоту, не тем, который уверенно защищал проекты, не тем, который недавно рассмеялся на улице. Этот Чимин словно постоянно ждал команды и боялся ошибиться. — Не предложишь гостю зайти на чай? — вопрос риторический. — Спасибо, мне уже пора, — понимая, что это даже не вежливость, а лишь очередная попытка управлять ситуацией. Парни вдвоем выходят из дома и идут в сторону калитки. Чимин открывает музыканту дверь, но тот не торопиться прощаться: он пристально смотрит на напарника, будто в полной мере не веря всему тому, что испытывал сейчас. — Ты в порядке? — звучит совсем тихо, почти шепотом, чтобы никто ненароком этого разговора не услышал. Пауза. Очень долгая. Пак незаметно улыбается, той самой привычной улыбкой, за которой давно научился прятаться. — Конечно. — Почему ты мне не отвечал? Но разговор прерывает голос отца, раздающийся изнутри дома: — Чимин, ты идешь? Парень вздрагивает почти незаметно, но Чонгук замечает. — Спасибо за то, что отдашь документы, — тихо прощается блондин, — Увидимся позже. Он делает шаг назад, закрывая дверь на замок, и удаляется. Чон ещё несколько секунд стоит перед забором, собирая мысли в кучу. На улице уже стемнело, но свет от фонарей создавал достаточно приятную иллюминацию на дороге. Он садится в машину, но не заводит двигатель. Перед глазами снова и снова всплывает одна короткая сцена. То, как Чимин автоматически сказал «Да», когда отец несправедливо обвинил его в плохой организации работы. Он даже не попытался объяснить. Не потому что не мог, а потому что давно привык. И именно в этот момент Чонгук понимает то, чего не понимал раньше. Самое страшное в доме блондина — не крики, не удары. Самое страшное — то, что тот перестал считать такое отношение ненормальным. По крайней мере, так казалось со стороны.