Quatre mains

Холодная ночь укрывала всё колким одеялом. Небо над Заполярным дворцом было затянуто дымкой облаков, что не позволяли пробиться свету звёзд и луны, полностью лишая возможности увидеть хоть что-то в кромешной мгле. Тишину в окрестностях разбавлял лишь треск промёрзших голых сучьев берёз, глухое падение снега и уханье сов где-то в чаще леса. Метель ненадолго отступила, потому снежинки, более не подгоняемые суровыми порывами ветра, размеренно спускались вниз, увеличивая высоту и без того внушительных сугробов. ‎ ‎В такую погоду хочется лишь завернуться в тёплый плед, взять в руки кружку с горячим чаем и с головой погрузиться в чтение любимой книги. Но не все обитатели дворца придерживаются этой идеи. ‎ ‎В пустом зале на бортике рояля медленно тает тонкая свеча, совсем не согревая в студёную ночь. Впрочем, сидящего за инструментом мужчину всё более чем устраивало. Дотторе неспеша нажимал клавиши в необходимой очерёдности. Он знает ноты наизусть, и может сыграть даже с закрытыми глазами. Хотя, из-за его маски, со стороны это и так выглядит словно хвастовство отменным чувством инструмента. Только вот хвастаться сейчас нет перед кем: предвестник в помещении совершенно один. Гордое одиночество ему не мешает, напротив, играет он лишь из скуки, теша своё самолюбие. Проходит ещё несколько минут, прежде чем изящные пальцы, что в рабочее время уверенно держат скальпель, сейчас замирают на клавишах, знаменуя об окончании "выступления". ‎ ‎Не проходит и секунды, как позади раздаются сдержанные, но от этого не менее восторженные аплодисменты. Омега заметил незваного гостя, до последнего не подавая вида. Но сейчас он наконец соизволил обернуться и поприветствовать своего дорогого друга. ‎ ‎— Невежливо так подкрадываться, — беззлобно фыркает мужчина, вполоборота глядя на коллегу. ‎ ‎— Вовсе я и не подкрадываюсь. Всего-то не хотел прерывать, желая дослушать, — привычно мягко отзывается брюнет, поправляя дорогие перстни на пальцах. ‎ ‎Глаза дельца привычно прикрыты, добавляя его образу ещё больше умиротворения. Во время игры, услышав практически беззвучные шаги позади, Дотторе сразу понял, кто это, по нескольким факторам: знакомой поступи, слабому стуку каблуков лакированных туфель о кафель и... Тому, что помимо Панталоне никто бы не соизволил явиться к нему в данный момент. Да и красноглазый определённо не был бы доволен, побеспокой его кто-либо сейчас. За исключением дорогого и единственного друга. Тот был исключением из всех правил. Конечно, доктор этого не признавал, но всё было ясно без слов. ‎ ‎— И как? Понравилось услышанное? — с тихим смешком интересуется врач. ‎ ‎— Невероятно, — с абсолютно искренним восхищением произносит банкир. ‎ ‎Непроизвольно уголки губ доктора поползли вверх в довольной улыбке. Ему ужасно льстило, когда его способности признавали. ‎ ‎— А что насчёт тебя? Пробовал играть раньше? — спрашивает красноглазый, кивая на инструмент. ‎ ‎Делец неоднозначно пожимает плечами, после чего добавляет уже на словах. ‎ ‎— Совсем давно. Сейчас уже, боюсь, и не вспомню, что да как, — с улыбкой на губах вздыхает Панталоне. ‎ ‎Выходец из сумеру ненадолго задумывается, а затем жестом приглашает приятеля присесть рядом, отодвигаясь чуть вбок и похлопывая по банкетке рядом с собой. ‎Повторять два раза не приходится: практически сразу банкир делает пару шагов к блондину и усаживается на любезно предложенное ему место. ‎Дотторе берёт достаточно хрупкую руку в свою и ставит на клавиши, устраивая свою ладонь поверх. Поскольку ведёт он, то и выбор произведения остаётся за ним. И выбор его падает на достаточно известную "Лунную Сонату". В самый раз для исполнения зимней ночью. Правой рукой мужчина играет самостоятельно, левой же направляет друга, позволяя вспомнить давно забытые навыки игры. Делец быстро вливается, узнавая произведение и действуя уже без помощи, добавляя вторую руку. И вот, они играют уже в четыре руки. ‎ ‎За долгие годы совместной работы двое предвестников выстроили между собой настолько доверительные отношения, что уже без слов понимали друг друга, чувствуя своего партнёра. Ноты омеги не обрываются, не тонут в тишине, а тут же, подхваченные банкиром, разливаются нежной песней, отдаваясь от стен зала эхом. Они чувствуют тепло, исходящее от тел, тепло, заставляющее сердце в груди непривычно трепетать. Сдержанные улыбки на лицах становятся выразительнее. ‎ ‎Пьеса подходит к концу, и эхо последней ноты растворяется в тишине, подобно тому, как затухает пламя догоревшей свечи. Доктор поворачивает голову в сторону Панталоне. Его аметистовые глаза полностью открыты, сияя в тусклом свете свечки. "И давно он стал таким?" — задаётся вопросом сегмент, бесстыдно рассматривая уже ставшее ему родным лицо. Теперь уже и маска не может скрыть того, что взгляд его направлен именно на банкира. Это не остаётся незамеченным. Осторожно, со всей аккуратностью, он протягивает руки, касаясь маски и снимая её с бледного лица. Более ничего не мешает разглядеть сокрытые за ней рубины глаз, которые сейчас будто изменились. В них словно разгоралось пламя. Совсем не часто банкир видел их такими. Да что там, он вообще редко видел доктора без его маски. Блондин словно прирос к ней, и дельцу даже казалось, что друг спит в ней. ‎ ‎На удивление, Дотторе не сопротивлялся и не возмущался, словно потерял дар речи, зачарованно глядя на Панталоне. От него пахнет сигаретным дымом, что так сильно ненавидит врач, но уважает выбор коллеги, потому курить не запрещает. И плевать, что у Феофана в груди чужие лёгкие. Если понадобится — Дотторе повторит операцию ещё раз. ‎ ‎— Торе, ты... Такой удивительный. Мне порой кажется, что ты умеешь абсолютно всё, — смеётся банкир, глядя в глаза собеседника. ‎ ‎А тот тает от вида дельца сейчас и его похвалы. Позволяет излишнюю фамильярность. "Торе"... Только Панталоне может его так называть. Взгляд алых глаз спускается на бледные губы банкира, а в голове проносится неожиданная мысль: "каковы они на вкус?". Омега старательно гонит её из своей головы, но выходит так себе. ‎ ‎— А ты стал единственным человеком, разделяющим со мной все мои безумные идеи. Для меня это правда многое значит, — вполголоса, очень серьезно произносит блондин. ‎ ‎Он касается рукой в перчатке чужой щеки. Осторожно заправляет выбившуюся прядь волос цвета вороньего крыла за ухо. Доктор ненавидел открываться и быть уязвимым, но именно с этим человеком ему хотелось быть максимально искренним. ‎ ‎— Лоне... — срывается с губ врача с такой тёплой нежностью, и в этом обращении скрыта огромная гамма чувств. ‎ ‎Глупое желание оказывается слишком сильным, и Дотторе, склоняясь ближе к банкиру, льнёт к его губам, накрывая своими. На секунду глаза Панталоне распахиваются от шока, но тут же он успокаивается, опуская веки и кладя руки на плечи коллеги, всем своим видом давая понять, что он ни на грамм не против. Доктор целует страстно, собственнически, не позволяя Феофану вдохнуть хоть каплю кислорода, нехватка которого будто опъяняет их обоих. К сожалению, вскоре приходится отстраниться, ведь Дотторе отлично знает, к чему может привести асфиксия. Да и им двоим сейчас необходимо отдышаться и придти в себя. ‎ ‎Они оба этого хотели, но оба молчали, не решаясь. И вот, наконец, выдался самый подходящий момент для того, чтобы сделать первый шаг. За поцелуем не следует глупых признаний в любви, это уже и так ясно, как день. ‎ ‎— Торе, ты гениальный учёный, но такой идиот, — первым нарушает тишину Панталоне, шумно дыша. ‎ ‎— Так ты тоже... — начинает было врач, но замолкает, понимая, что продолжать нет необходимости. ‎ ‎Банкир вновь придвигается ближе к Дотторе, обвивает руками его шею и укладывает голову на его плечо, закрывая глаза. ‎ ‎— Я тоже тебя люблю, — завершает мысль мужчина, оставляя на щеке возлюбленного невесомый поцелуй. ‎