Последние мгновения

      Вот и всё. Это наш финал. Я знал, чувствовал с самого начала, что всё происходящее в этом чёртовой шатре — сплошной фарс. Несуразица. Чей-то очень тупой прикол. Одним словом — фальшь.       Я ведь с самого начала говорил: всё не по-настоящему, всё это всего лишь глупая игра, имитация. И вот, пожалуйста! Я снова оказался прав! Ненастоящим оказался даже мой собственный разум. Как это по-жестокому забавно и иронично, оказаться лишь копией самого себя, преобразованной двоичным кодом. Как теперь вообще быть уверенным хоть в чём-то? Что произошло со мной там, в реальности, и можно ли вообще называться теперь собой?       Ответов больше не будет. Ни сиюминутной разрядки от колких шуток, ни облегчения, ни надежды. Осознание прошибло меня мгновенно и осело на языке привкусом желчи. Всё бессмысленно.       Из моего рта, как пулемётная очередь, посыпались друг за другом слова, чересчур резкие даже для меня. Но это же уже не важно, верно? Какая разница, что со всеми нами будет дальше? Мы отрезаны и от мира, и от самих себя.       Воспоминания о следующих часах или даже днях выпали из памяти. Кажется, всё, что я делал — это смотрел в одну точку, прогоняя по кругу одни и те же мысли. В какой-то момент заметил, как Помни и Королёр пытались восстановить утраченное. А вскоре к ним присоединились и остальные. Все, кроме меня. Я оставался поодаль. Их попытки воспрять духом и отстроить подобие жизни заново выглядели нелепо. Не потому, что плохо получалось, а потому, что смысл так и не находился. Долго думал, но так и не смог понять, ради чего?       Кажется, я вернулся в комнату. Стены на удивление оказались почти не тронутыми, лишь кое-где на полу образовались белые пробелы, словно кто-то вырезал часть текстур.       Плевать. Сделав несколько шагов, рухнул на кровать. Настолько паршиво ещё никогда себя не чувствовал. Квинтэссенция безысходности. В своей голове я тщетно пытался найти ту самую ниточку, за которую можно было бы ухватиться, чтобы окончательно не потеряться в омуте собственной ничтожности. Но она ускользала от меня.       «Такими темпами ничего хорошего не будет,» — подумалось мне, и тут же внутренний голос парировал, — «А ничего хорошего и не было». Но это было наглой ложью.       Как парадоксально бы ни звучало, но в моей жизни никогда не было ничего реальнее, чем она. С самой первой встречи Помни казалась мне другой. Не такой, как остальные жители цирка. В ней чувствовались отголоски потерянной всеми нами жизни, какие проглядываются у всех новоприбывших, но в ней память о прошлом отражалась целым калейдоскопом. Казалось, в ней был отголосок и моего прошлого, но это наваждение я отгонял от себя, как только мог.       Рядом с этим странным клоуном, в котором только при первом взгляде угадывались черты моих потерянных друзей, я чувствовал себя спокойно. Необычайно расслабленно. Обычно все, попав сюда и пройдя стадию шока, стремятся узнать друг друга получше, стараясь восполнить внутреннюю пустоту жалкой имитацией обыденности. Пытаются залезть другому под кожу, узнать потаённые секреты, угодить, притворяться лучшей версией себя и заставить тебя быть таким же в ответ. Помни же действительно жила и позволяла окружающим просто быть. Я понял это из разговора под звёздным небом. По тому, как быстро она приняла мои извинения несмотря на то, что я не был с ней ласков. Она ничего не требовала взамен, и я видел это в том, как она общалась с другими. Слышал искренность в её словах и смехе. Мне удалось первому её рассмешить в этом злополучном месте. И как же от этого было хорошо…       Помни единственная во всём цирке ощущалась настоящей. Будто не вписывалась в цветастые декорации шатра даже со своим костюмом.       Может, именно поэтому я неосознанно тянулся к ней. Искал её взглядом, хотел оказаться ближе. Наклонялся, чтобы почувствовать запах её волос, напоминающий нечто далёкое и уютное, вроде корицы или старой бумаги. Старался задержать ладонь в паре сантиметров от её руки, чтобы ощутить тепло, но не разрушить момент. Поправлял ей колпак, когда тот неуклюже сползал набок, и тут же отводил руку, будто обжёгся. В приключениях старался первым подхватить её, если дурёха спотыкалась, но делал это так, будто просто хотел задеть.       Вплетал её имя в случайные фразы, чтобы слышать, как оно звучит. Придумал прозвище, выставляя его перед всеми дурашливым, но на самом деле «Пом-Пом» всегда казалось мне самым личным, что я когда-либо ей говорил.       Каждый раз, когда она проходила мимо, замирал на секунду дольше, чем следовало, прислушиваясь к звуку её шагов, — девичья поступь всегда была легче, чем у остальных. Продолжал смешить. Подбирал такие глупые шутки, от которых она фыркала в кулак, а потом, спустя несколько секунд, её лицо всё равно озарялось улыбкой. И каждый раз, когда она смеялась, когда улыбалась, особенно мне, я старался это запомнить.       Ей не пришлось выуживать мои или раскрывать свои тайны. И эту девушку полностью устраивал заданный мною темп прямодушия. В её немом принятии мне захотелось самому быть услышанным. Ведь быть подделкой рядом с неподдельной открытостью равноценно преступлению.       Что-то внутри мне подсказывало: если поговорить с ней, то, может, будет хоть какой-то шанс всё исправить. И сейчас, стоя прямо перед ней, смотря в её красно-синие глаза, я не находил в себе сил сказать хоть что-то. В голове хаотичным вихрем путались неуместные шутки, извинения и никому не нужные откровения. Я оказался совершенно растерян. И она это видела. Не давила, а ждала, когда я решусь.       — Забей, — буркнул я и зашагал прочь.       Слишком сложно. Не могу. Я ничего не могу ни сделать, ни сказать. Потому что каждое слово, которое могло бы сорваться с уст, звучало бы фальшиво, словно дешёвый реквизит. Помни заслуживала не моих скомканных оправданий или очередной дурости, а чего-то, что не поддаётся описанию такого жалкого придурка, как я. А меня наполняли только пустота и шум статики.       Я сделал шаг, второй. Слышал только эхо от тяжести своей походки. Помни не окликнула меня. И это было хуже любого окрика. Потому что она понимала. Опять. Всегда. Эта её проклятая способность принимать людей такими, какие они есть, даже когда никто не просит. Это всё так усложняет!       В комнату так и не вернулся. В коридоре меня уже разрывало на куски.       Я замер. Воздух в лёгких стал тягучим. Пол под ногами начал терять плотность, или это мои ноги больше не слушались. Пальцы дрогнули. Посмотрел на свои руки и увидел мерцание, похожее на помехи старого телевизора перед отключением. Всё тело парализовало от острой жгучей боли.       — Нет, — вырвалось шёпотом. — Только не сейчас.       Голова закружилась. Пустота внутри обретала форму, становясь очередной копией меня, только вывернутой наизнанку. Мгновенно исчезли все «если бы», которые никогда не произносились вслух. Мысли разлетались пуще прежнего. Пытался ухватить хоть одну, но они рассыпались в пыль прежде, чем обретали суть. Вскоре я и вовсе отключился.       Не знаю, сколько прошло времени, но очнулся посреди того же коридора. Только что-то изменилось. Дверей стало меньше, пропали таблички с портретами, а одна из комнат была напрочь заколочена стальными пластинами. Это выглядело жутко.       Я почувствовал, как по спине прошёлся мерзкий холодок. Заново оглядел себя. Никаких признаков рассеивания. Помня, какое умиротворение испытал в пограничье, вспоминая Риббит и Кауфмо, я решил, что потеря сознания оказалась следствием самой мощной панической атаки за всю мою жизнь. Как же я ошибался…       Понимание происходящего пришло, когда я попал в одну из комнат. В ней цирк оставался нетронутым реквизитом цветастого праздника. Мне довелось наяву увидеть и прочувствовать то, что некогда мне рисовало воображение.       Я частенько представлял, как рассеются мои цифровые сокамерники. Выкручивал на максимум возможные сценарии, доводя их до абсурда. Персонализировал уход каждого, потому что было бы непозволительно скучно демонстрировать одну и ту же реакцию. Зачем разводить сопли и слюни, если можно представить ослепляющую ненависть Зубл ко мне? Или нарядится в тот убогий костюм горничной и поддразнить развратницу Гэнгл, высмеяв и её увлечения, и вкусы, и привязанность к неразберихе Зубл?       Увидев перед собой Помни возле двери с перечеркнутым портретом Рагаты, я на секунду забыл, что развернувшаяся между нами сцена является лишь плодом больного воображения рассеявшегося кролика. Что её здесь нет, а фигура передо мной — мираж. До боли реалистичный, но абсолютно невозможный.       Самое поганое заключалось в том, что я мог в своих фантазиях извратить искренность Помни, превратив её в синдром спасателя. Попытаться придушить несносную девчонку, напугав её до усрачки, чтобы она сверкала пятками и навсегда забыла обо мне.       Но даже в своей больной голове я не мог себе позволить помыслить о том, что эта дурёха рассеется. Я обошёл все комнаты, воссоздал некогда придуманные мною сценки осквернённых панихид. И только её комната оставалась навеки закрытой. Словно я запрещал себе даже помыслить о том, что будет со мной, если Пом-Пом исчезнет раньше меня…       За последней дверью был я. Вернее, другие я. Меня к тому моменту уже совершенно не волновало, чем занимаются эти придурки. Мне было тошно. От цирка, от сюрреалистичных выдумок и от себя. Хотелось побыть одному. Так что, приметив никогда несуществовавшую дверь, я скрылся за ней.       Меня окружила темнота, и лишь слабый красный отсвет служил ориентиром в пространстве.       Мне всегда думалось, что рассеивание означает конец всему. Никто не говорил, да и не мог сказать, что я навечно застряну в персональном аду. В компании разных версий самого себя, но по факту совершенно один. Никому не нужный, всеми призираемый. Ядовитый шутник отталкивал от себя окружающих, боясь быть отвергнутым. Какая дурость. Какой же я всё-таки идиот.       Снедаемым бесконечным отчаянием, я вновь по неволе вспоминал Помни. Думал, что смогу переписать одну из комнат так, чтобы наконец-то выложить её проекции всё, как на духу. «Раз это мой разум, то смогу». Достаточно быстро отказался от этой идеи. Мне никогда не удастся скопировать её манеру в точности, и оттого я никогда не поверю, что передо мной та самая Помни, которую мне довелось встретить.       За спиной послышались шаги. Я узнал поступь. «Очередная проекция?» — горько усмехнулся. — «Неужели воображение рисует мои прихоти раньше, чем я окончательно приму решение воссоздать нашу связь?» Нет. Никаким проекциям её не заменить. Или это я сам так хочу вытянуть из себя правду? Правду о том, какой я на самом деле. Как сильно ошибался. Но и фантому, её фантому, я не хотел всего этого говорить. Не хотел пятнать её образ собственным отчаянием.       — Зачем ты здесь? Чтобы ткнуть меня носом в каждую мою ошибку? — к этому моменту остатки гордости разлетелись на мелкие осколки. Я хлюпал носом, как маленькая девочка. — Я ужасный человек. Ты этого хотела от меня услышать? Я и так это знаю. Так почему все продолжают переживать за меня? Вы не должны переживать. Вы не должны по мне скучать…       Я дрожал и с трудом выговаривал слова сквозь сжатые зубы.       — Вы не должны меня любить! Все должно быть не так. Прошу, оставь меня в покое! Ты только всё усложняешь! Зачем ты так усложняешь?       Это походило на пытку. Почему моё сознание выбрало её в качестве последней исповеди? Почему я должен изливать душу хладному призраку?       Меня держали воспоминания о том хорошем, что успело между нами произойти. Я отчаянно держался лишь за тот образ светлой девушки, которая смогла меня принять. А я не смог в это принятие поверить. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком чисто для такого, как я. Я искал подвох в каждом взгляде, в каждом движении, и каждый раз не находил. Ни жалости, ни лжи, только желание быть рядом. И я, кретин, не смог в это поверить. А теперь я уже никогда не смогу сказать самое важное.       Но неожиданно иллюзия врезалась в меня и крепко обняла. Я ощутил тепло от этого касания, и что-то внутри всколыхнулось. А затем она заговорила:       — Надо было просто поговорить со мной, друг.       Голос тихий, едва надломленный. Это она. Не выдумка, не очередная фальшивка. Она! Здесь, со мной. Вернее, с тем, что от меня осталось. Я чувствовал, как дрожат хрупкие девичьи плечи, как грудь вздрагивает при каждом всхлипе, как её слезы прописывают штанины комбинезона.       Мне стало так горько и стыдно. Я абсолютно сломлен, и ничего уже не изменить. Не секрет, что рассеивание необратимо.       В своё время я сделал всё, чтобы никто не волновался о моём исчезновении. Не оставил ни единого повода усомниться в своей натуре. А сейчас я чувствовал, что все мои старания пошли прахом.       — Слишком поздно. Пути назад уже нет.       — Тогда поговорим сейчас?       Я опустился перед ней на колени и впервые за всё время позволил себе сомкнуть руки кольцом вокруг её талии. Только с ней было возможно спокойствие. Только Помни могла успокоить одним своим присутствием. Это объятие стало самым честным и нужным, что я когда-либо испытывал.       — Я тебя ненавижу. Ты знаешь? Вечно ты всё усложняешь.       Да, усложняла. Как теперь я мог уйти, зная, что упустил всё по собственной глупости? Как возможно было уйти, понимая, что это объятие могло случиться намного раньше и повториться ещё не единожды?       — Такая вот я, — она пыталась проглотить слёзы.       — Я не хочу уходить.       А в мыслях немного прояснилось: «Если она сейчас здесь, значит… нет, только не это! Может, для неё еще не поздно?»       Вновь я не мог спокойно дышать, не мог думать. Только чувствовать. Её руки сжимали меня так, будто я был чем-то ценным, а не пустым набором пикселей, что вот-вот разлетятся.       Надо оттолкнуть в последний раз. Мне нужно это сделать прямо сейчас. Убедить уйти, оставить меня. Сделать хоть что-нибудь, чтобы она не исчезла вместе со мной! Но я так долго её отталкивал, что тело подвело в самый неподходящий момент.       Тогда, когда мне следовало с силой оттолкнуть от себя назойливого шута, мои руки предательски прижимали ее ближе. Я понял, что не смогу больше этого сделать. Я не хочу ее отпускать. И я взмолился, чтобы вместо меня образумилась Помни. Пусть стукнет по мне, начнёт душить, как тогда в разгаре ссоры, отвесит пощечину — неважно. Лишь бы вырвалась из моей хватки. Лишь бы уцелела. Я молил об этом, позабыв имена всех известных мне ранее богов, и вместе с тем невероятно страшился её отвержения. Даже будучи в таком бескомпромиссном положении, я оставался ужасным эгоистом.       Нельзя ей растворяться со мной, и уж тем более во мне. Но та, что отравила мои мысли с самой первой встречи, даже не думала спасаться.       — Будь со мной! — испуганно, но решительно вырвалось из неё. Не мольба, скорее просьба.       Какая же дура. Как же сильно я её люблю.       Вот и всё. Это наш финал. Я уже не понимал, что со мной происходит. Будто изнутри меня жгло искрящимся белым пламенем, но продолжал чувствовать её дрожащие пальцы на своих плечах. Я зажмурился.       Теперь, когда всё вокруг, даже я сам, рассыпалось на пиксели, я внезапно осознал: она была не просто настоящей. Она была моим настоящим. Единственным живым воспоминанием, которое я не хочу терять, даже если всё вокруг — лишь глюк или иллюзия. И если это конец, то пусть он будет таким. С её смехом, который я слышу сквозь шум распадающейся программы. С запахом корицы. С её теплом. Помни… чёрт, теперь я буду помнить тебя. Всегда.