Муха

Она сидит. Она смотрит на меня. Она знает. Я прижался к стене, вдыхая запах пыли, который за десятилетия превратился в яд. Глаза мои впились в эту точку. Черную, как прореха в ткани реальности. Муха. Боже, посмотрите на неё! Она не просто сидит. Она расчленяет пространство своим присутствием. Я вижу её глаза — тысячи крошечных, безумных зеркал. В каждом из них отражаюсь я — раздробленный, расщеплённый на бесконечные копии самого себя. Она чистит лапки. Трёт их друг о друга. Что она счищает? Прах вселенной? Грязь с моих собственных мыслей? Эта тварь — шпион. Она прислана, чтобы фиксировать моё разложение, чтобы записывать каждый тик моего века, каждый пропуск в дыхании. Она — наблюдатель, подосланный сюда, чтобы убедиться, что я наконец-то сошёл с ума окончательно. Я не моргаю. Не могу. Если я моргну, то она скроется в щели. Исчезнет в портале, который открывается только тогда, когда никто не смотрит. С размаху бью по стене, а потом провожу ладонью вниз, размазывая то, что осталось. Красно-чёрное мокрое пятно и ошмёток крыла. Как хорошо. Больше я не вижу её глаз… Теперь я вижу твои… Твои глаза — это вечная загадка, которая сводит меня с ума. Глубокий бархат цвета крепкого кофе, в котором искрятся опасные, дразнящие искорки. Стоит тебе прищуриться и тронуть губы этой ехидной усмешкой — и передо мной уже не человек, а воплощенный соблазн, от которого веет пороком. Но к чёрту полутона! Ты — не просто соблазн. Твоя сила — это чёрная стихия, которая не просто влечёт, а разрушает изнутри, разрывая сердце в клочья и превращая сознание в послушный воск. Ты — роковое пламя. Ты — кровожадный вампир: одурманиваешь, сводишь с ума, заставляешь молить о близости, а когда высасываешь из жертвы все соки, выбрасываешь её, как остывший окурок. Интересно, видит ли хоть кто-то, кроме меня, твоё истинное лицо? Все те фанатичные дурочки, что готовы рвать на себе одежду при твоем появлении — они жаждут лишь плоти, даже не осознавая, какой дьявольский огонь их притягивает. Я же вижу всё. Я хочу тебя так же исступлённо как они, но мне недостаточно одного тела. Мне нужна твоя душа. Как я оказался в этой ловушке? Почему меня затянуло в этот омут? Я не ищу ответов. Я просто отдаюсь этому потоку, не задавая лишних вопросов. Теперь мне кажется, что ты был частью меня всегда. Въелся в кожу, став привычкой более естественной, чем дыхание — как изысканный вкус, как вторая натура. Без тебя я не просто пуст, я — живой труп, из груди которого варварски вырвали сердце. Ты повсюду: в серой реальности и в каждом моём кошмаре. К чёрту весь этот пафос! Всё куда банальнее: я хочу тебя. Хочу до боли, до зуда под кожей, и признать это — единственная честность, на которую я способен. Люблю? Звучит жалко и нелепо в этом контексте. Впрочем, какая разница — ты всё равно глух к моим признаниям, они лишь эхо в пустоте. Я вижу, как на тебя смотрят другие. Эти плотоядные взгляды, эти руки, норовящие коснуться, этот шёпот, от которого выворачивает. Я знаю, что я не единственный, кто хочет тебя. Вспоминаю тот день, когда я увидел тебя в ду́ше после шоу… Я замер за дверью, не смея пошевелиться, забыв, как дышать. Твое тело, блестящее от воды, выражение блаженного изнеможения на лице, разомкнутые губы… Я смотрел, как завороженный, как приговорённый. Той ночью мне приснился сон. Сон, в котором я обладал тобой. И я, всегда уверенный в своей «нормальности», проснулся в липком поту, потрясённый тем, что сотворил с тобой во сне. И после этого начался ад. Любая твоя эмоция — гнев, задумчивость, радость — в моей голове мгновенно трансформировалась в оскал страсти. Я смотрел на твои губы, когда ты говорил, и вместо слов мне слышались лишь надрывные, сладкие стоны. Твоё тело, которое я видел там, во сне, всё ещё стоит перед моими глазами — таким, каким я его видел: влажным, мощным, вызывающе прекрасным. Как только ты подходишь ближе, я превращаюсь в посмешище: руки леденеют, колени предательски подгибаются, а язык, словно онемевший, отказывается слушаться. Ты стал моим наваждением, идеей-фикс, отравляющей разум. Я перестал сопротивляться — какой смысл объявлять войну стихии, если заранее знаешь, что будешь раздавлен? Я даже не пытался себя спасти. Неужели ты и вправду не замечал? Я пожирал тебя взглядом, не отрывался от объектива камеры во время твоих выступлений, заливаясь нелепым лепетом за кадром, лишь бы не выдать то, как сильно дрожат мои пальцы. В такие минуты мне хотелось разорвать собственную грудь, выдрать этот бушующий мотор и выбросить в пропасть. Есть ли предел у сердца? Моё колотилось о рёбра с такой яростью, будто внутри заперто дикое существо, готовое сломать кости, лишь бы вырваться. Что, если бы я рискнул и рассказал тебе о своих чувствах? Ты бы, наверное, назвал меня извращенцем… Отвернулся бы с отвращением… Или? Это чёртово «или» теперь звучит как проклятие. Да, наверно я извращенец. Но это слово не страшнее, чем сжимать в объятиях подушку вместо тебя, просыпаться в слезах от фантомных поцелуев и ласкать собственное тело в ночном кошмаре, представляя, что это твои руки доводят меня до исступления. ... А потом тебя будто подменили. Ты изменился до неузнаваемости: улыбки без причины, постоянный подъём, а в глазах — та самая поволока, которую не скроешь, если хранишь в сердце нечто сокровенное. Я не выдержал и спросил прямо. Ты ответил «скоро узнаешь» и это прозвучало с таким восторгом, что меня накрыло цунами надежд. Я замер, разрываясь между страхом поверить в возможное чудо и отчаянным желанием заставить тебя рассказать мне всё прямо сейчас. Ты пообещал, что скоро я всё узнаю. И я. И все остальные. Ослеплённый своей любовью, я не посмел давить и позволил тебе уйти, оставив мне только одно — надежду. Тур по России подошёл к концу, и ты улетел на стажировку в Штаты. О, как же я хотел удержать тебя! Но у меня не было прав. Я остался здесь, замер в ожидании, надеясь, что твоё возвращение станет точкой невозврата к нашему счастью. Ночи превратились в пытку. Я бесконечно обновлял ленту твоих соцсетей, до боли в глазах вглядываясь в экран и молясь, чтобы этот крошечный значок самолета вспыхнул алой точкой — твоим сообщением. Но экран оставался мёртвым, а тишина — оглушительной. А спустя несколько недель я, едва сумев продрать глаза после очередной бесонной ночи, полез по привычке сразу же проверять, нет ли от тебя каких-то новостей и наткнулся на твои новые фотографии. Ты улыбался. Позировал. Гримасничал. И выглядел таким счастливым… с ней. В голове мгновенно взвыла сирена, мир качнулся и поплыл перед глазами, распадаясь на серые пятна. У тебя девушка? У тебя… Лиза? В одно мгновение я превратился в жалкого шута, чьи надежды с грохотом рассыпались в прах. Пока я жил в лихорадочном ожидании, считая каждый день и молясь на каждое уведомление, ты просто… двигался дальше. Я получил сокрушительный удар под дых, от которого перехватило дыхание, и остался лежать в руинах собственных иллюзий. Оказалось, что я всё это время строил воздушные замки, пока ты обустраивал свою жизнь, в которой мне не нашлось даже крохотного уголка. Открыл комментарии и замер: удивление, шок, восторженное «а мы знали» выбило меня из равновесия. Они знали? Они видели? Как такое может быть, что знали все, кроме меня? Мой глаз задёргался в нервном тике, и сколько бы я ни моргал, этот спазм не отпускал. Внутри меня всё начало ходить ходуном — тело охватила крупная дрожь, а в черепной коробке вновь зазвучал этот адский хор чужих голосов, перекрывая собственный разум. Меня накрыло таким нестерпимым, удушливым желанием сорваться: выть, метаться по комнате, рухнуть на пол и биться в конвульсиях, лишь бы выплеснуть эту невозможную муку. Любое безумие казалось спасением, лишь бы заглушить ту тяжесть, которая, словно невидимый пресс, сдавливала виски и разрывала грудную клетку изнутри. Боль была настолько плотной и осязаемой, что каждый вздох причинял физическое страдание, а сама реальность грозила окончательно рассыпаться на куски. ...А потом фотографии посыпались как метеоритный дождь. Каждый день. Пачками. Каждое — как атомная бомба. Как мой личный, персональный ад. И я варился в этом котле. Я больше не ждал твоего возвращения. Я больше ничего не ждал. Зачем? И так всё понятно. Лиза… Теперь ты открыто заявлял журналистам о своей девушке, хотя раньше изворачивался, как уж на сковородке, обходя любые вопросы о личной жизни. Тебе стало плевать на всё: на ярость фанаток, на жёсткие каноны шоу-бизнеса, требующие от идола принадлежать всем и никому, на сплетни о твоей ориентации. Ты демонстративно слал всех к чёрту. Ради кого? Что в ней, чёрт возьми, такого? Да, миловидная брюнетка с карими глазами и солнечной улыбкой, но не более. Она такая же громкая, эгоцентричная и зацикленная на себе, как и ты. И так же умеет часами молоть чепуху, не замолкая ни на секунду. Но вот в чём ирония: в тебе эти черты меня притягивали, а в ней — они вызывают только жгучую ненависть. Меня раздражает в ней всё: её привычка перебивать, её маниакальное желание всегда оставлять последнее слово за собой. Мне ты такого не позволял, но ей ты, кажется, позволяешь всё. Теперь ты всем говоришь, что она — твоё точное отражение, родственная душа, твоё эхо, твоя копия… Слушать этот бред невыносимо. Она не знает тебя. Это я знаю тебя. Насквозь. Даже лучше, чем ты, наверно, сам знаешь себя. И я раскусил твой дешёвый спектакль: это не любовь, это — маскарад. Ты устроил всё это шоу, чтобы доказать — миру, самому себе, мне — что ты «нормальный». Что ты не тот «извращенец», каким тебя окрестили после Олимпиады. Тебе жизненно необходимо было стереть это клеймо, прикрывшись девчонкой. Я больше не в силах был смотреть на ваши общие видео. От её голоса, от этого её вечного смеха у меня внутри всё взрывалось, а в голове начинало колотить, как кувалдой. Хотелось закрыть уши, зажмуриться, забиться в самый тёмный угол и не открывать глаза, пока этот мир не очистится от неё. Пусть она исчезнет. Пусть просто растворится в небытии, навсегда. Надоело каждый раз выдирать из груди собственное сердце и швырять его в мусорное ведро, едва я вижу вас вдвоём. Надоело стискивать зубы, надоело ждать, надоело кормиться этими снами, голосами и мыслями, которые давно стали моими палачами. Скажи мне, почему ты готов принадлежать кому угодно, лишь бы не мне? В чём моё проклятие, что ты так отчаянно бежишь от того, что между нами было — или что могло бы быть? Она вцепилась в тебя, как паразит, впилась зубами в плоть так глубоко, что оторвать её от тебя — значит вырвать кусок живого мяса вместе с ней. Я ненавижу её. Эта мысль вспыхнула в сознании и сначала дала призрачную передышку, но вскоре обернулась чудовищной силой. Ненависть начала пожирать меня изнутри, превращая в безвольную игрушку. А затем пришло осознание: это финал. Тупик. Глухая стена, в которую я влетел на полной скорости. Всё слилось в безумную, невыносимую какофонию. Боль везде. Она внутри меня, она снаружи. Она в каждом вдохе, в каждом слове, в каждой лихорадочной мысли. Ослепляющая, пульсирующая, нестерпимая агония. Кто-нибудь, остановите этот ад! Хватит! Я больше не могу существовать в этом разрушающем ритме! …Наконец вы вернулись. И что ты сделал в первую очередь? Пригласил меня к вам в гости. К ВАМ. Чтобы рассказать всё. Как и обещал. Я согласился. И это последнее, что я помню. Дальше всё как в тумане. Холод ступеней в полумраке подъезда. Вязкая темнота коридора. Десять шагов — я считал их, как удары пульса. А дальше… искажённые от ужаса лица. Возгласы, переходящие в визг. Тусклый свет лампы отражается в холодном металле лезвия. Резкое, почти механическое движение. Горячая, липкая волна брызнула прямо в лицо. Крик — сначала оглушительный, но вскоре срывающийся на хрип. А потом… наступила абсолютная, звенящая пустота. Я тру ушибленное плечо и с гримасой отвращения вытираю руки о штаны — на них остались следы этого кошмара. Кстати, я уже говорил, что терпеть не могу мух? Гадкие, суетливые твари. В моей идеально белой, стерильной комнате им нет места. Здесь уютно. Светло, тихо, солнце заливает пространство. Ничего лишнего. Мой маленький жалкий мир стал бы идеальным, если бы не они... Они сказали, что я сошёл с ума. Какая чудовищная ложь! Психи — это те, кто не контролирует свои порывы, а я абсолютно всё осознаю. А ещё они говорят, что я совершил убийство. Я не могу этого вспомнить, но в памяти навсегда застыло лицо моего психиатра после сеанса гипноза. Он стал белее больничной простыни, его глаза округлились от ужаса, а со лба градом катился холодный пот. Я тогда и виду не подал, что меня это смутило. Зачем? Я ведь не сумасшедший, и рано или поздно правда всплывет. Единственная моя проблема — постоянные мысли о тебе. Почему ты не навещаешь меня, Петь? Обиделся на что-то? Каждый день, как одержимый, я караулю дорожку, ведущую к зданию, впиваюсь глазами в каждый силуэт, ловлю каждый звук в коридоре. Тебя нет. А мне столько нужно тебе сказать. Знаешь, если ты однажды переступишь порог моей палаты, я, наконец, наберусь смелости и признаюсь во всём. Уверен, ты поймешь. Каким же я был идиотом, что молчал раньше… Возможно, если бы я признался ещё тогда, сейчас всё было бы по-другому…