Тишина

— Кай?       Внутри него была пустота. Не та звенящая тишина в знойный полдень после шумного обеда, когда веки слипаются от приятной истомы. И даже не та глушь, наступающая за минуту до решающей битвы.       Это вязкая, холодная бездна на том месте, где праведно должен был пылать его огонь.       Асфира вырвала из груди с корнем само его существо, оставив после себя лишь черную пустоту, дымящуюся воронку, и он чувствовал себя ничем большим, чем фальшивой оболочкой себя старого.       Треск тренажера не отрезвлял его. И глумливо горячая кровь на пальцах – тоже.       Следующий удар становится резче и агрессивнее предыдущего. Он не задумывается – не легче ли поговорить с кем-то? – он слепо бьет вперед, уже не заботясь ни о целостности оборудования (впрочем, когда это его волновало?), ни тем более о своих разбитых кулаках.       Потому что внутри неумолимо билось что-то куда важнее несчастных костей. — Кай...       Он больше не был Мастером Огня. Его грудь больше не согревало знакомое тепло, способное защитить близких и безоговорочно стать щитом. Его руки, о, его багровые руки... Они больше не владели голодными языками пламени, как еще одной частью тела. На кончиках его пальцев больше не плясали озорные искры. Он был пуст. Безвозвратно и окончательно пуст.       И он не знал, можно ли заполнить эту пустоту вновь.       Чем-нибудь.       Чем угодно. — Кай!       Кай оборачивается. Легкие конвульсивно вбирают воздух, когда он останавливается. Кровь мажет по его влажной коже – он вытирает пот со лба изнеможенным преплечьем. — Отвали, Коул, — его голос хриплый, словно он молчал вечность.       Может, так оно и было.       Не легче ли поговорить с кем-то?       Он выкорчевывает эту мысль, прежде чем она успевает дать плоды его затравленному рассудку.       Кай отворачивается. Сжимает непослшуную руку в кулак. Замахивается для нового удара.       Его запястье перехватывают чуткие пальцы, грубые подушечки с контрастной нежностью смыкаются на разгоряченной коже. — Кай. Посмотри на свои руки.       Кай фыркает. Ну или пытается издать звук, похожий на протест, возмущение, отголосок его самоуверенной бравады, но выходит лишь скомканный звук, который вызывает стыдливую горечь в районе солнечного сплетения.       Он смотрит.       Медленно раскрывающиеся пальцы подрагивают, словно натянутая тетева, вот-вот готовая сорваться. Уже подсыхающие темные дорожки ведут кривые линии на его разодранной коже. Он должен был почувствовать боль. Он должен был. Но она лишь смутно регистрируется где-то за пределами его понимания, и Кай задумчиво хмурится, словно видит собственные руки впервые. — Мне все равно, — бормочет он, тяжело сглотнув сухим горлом, — Мне плевать.       Рука слабо дергается в осторожной хватке, но Коул не позволяет ему вырваться так просто. — Перестань. Прекрати это, — его голос просит раздражающе непоколебимым и резонным тоном, — Разве ты не видишь, ты убиваешь себя.       Сердце пропускает болезненный удар.       Мысли взрываются неохватным инферно.       Ты убиваешь себя.       Ты убиваешь себя.       Нет, он не пытался этого сделать. Он не хотел навредить себе, он не хотел чувствовать еще большей боли, чем чувствовал уже. Он горел безудержным желанием стать лучше, сильнее, достойнее. Если у него больше нет огня, он должен брать кулаками и силой.       Ведь так? — Кай, — голос Коула смягчается до подтона, которого Кай никогда раньше не слышал, который должен был вызывать в нем стыд и позор от того, что с ним смеют разговаривать, как с ребенком. Но вместо этого его горло сжал беспощадный ком, — Ты пытаешься заглушить все... болью, да?       Нет.       Нет.       Однако все же по какой-то причине отрицание застревает в гортани, умирает и гниет на его языке. Кай даже не замечает, в какой момент Коул оказывается рядом, в какую секунду его сильные руки заключают его в мягкое кольцо объятий, в какое мгновение он сдается и позорно обмякает, вцепившись окровавленными пальцами в черное ги. — Я пустое место.       Слова срываются с его губ смиренно и абсолютно неправильно. Коул сжимает его крепче, и Кай чувствует, как дрожат его всегда непоколебимые руки, как пальцы скользят через спутанные пряди волос с необъятной лаской и почти необъяснимой нежностью.       Почти необъяснимой. — Это не правда, — нежный баритон заставляет грудь Коула вибрировать. Кай чувствует размеренное биение чужого сердца своей кожей. Он спокоен. Он так нервирующе спокоен, и вместо тысячи пустых слов как обычно предлагает себя, свои крепкие руки, не позволяющие упасть, свое нежное сердце.       Коул гладит его по голове с осторожностью, с какой ласкают обезумевшего зверя.       Кай ненавидит этот жест всем своим существом.       Он хочет вырваться. Закричать. Ударить его, в конце концов. Что угодно, лишь бы не чувствовать этого.       Он не заслужил.       Он не достоин.       Но он позволяет этому случиться. Ноги Кая подкашиваются – внезапно и резко, словно кто-то выбил опору из-под его ступней. И если бы не Коул, он наверняка бы рухнул на украшенную страшным бардовым землю. Он бы закрыл лицо руками и глотал рыдания вперемешку с горечью невысказанных слов. Он бы сжался в недопустимо уязвимый комок, проклиная себя за слабость.       Но Коул здесь. Он рядом. Он не позволяет ему упасть.       Кай хрипло выдыхает. Хватка его пальцев схожа с безжалостными тисками, но Коул не говорит ни слова. Он не говорит ни слова и тогда, когда гордый Мастер Огня позволяет себе издать почти задыхающийся всхлип, рвано втягивая в легкие пыльный воздух. Он не говорит ни слова и тогда, когда горячая соль впитывается в его ги, увлажняя его кожу. — Я пустое место, — повторяет Кай, и его голос ломается на последнем слове, трансформируясь во что-то унизительное, — Во мне ничего не осталось, Коул.       Объятия вокруг его вздрагивающего тела становятся чуть крепче. — Это не правда, — слышится терпеливый убежденный ответ. — Нет, это правда! — с жаром хрипит Кай, пытается отстраниться, но пальцы Коула мягко смыкаются на его затылке, не позволяя поднять голову.       Кай замолкает. Его влажное рваное дыхание утопает в черных складках. Горло сдавливает так сильно, что становится трудно дышать. Он жмурится до звездочек перед глазами, но темная пустота не сулит желанного забытия. Она лишь напоминает о дыре в его груди. — Я больше не могу никого защитить, — хрипло шепчет он, когда тишина начинает казаться невыносимой. Не легче ли поговорить с кем-то? Кай судорожно хватает ртом воздух, саднящие пальцы стискивают знакомую одежду до скрипа, и ткань покорно вбирает в себя выступившую кровь, — Теперь я... теперь я бесполезен, я слаб, Коул. Как ты не понимаешь?       Слезы продолжают заливать его глаза. Неподконтрольные и предательские, они смешиваются с размазанной кровью и пылью на его щеках, и Кай ненавидит себя за эту слабость больше, чем за потерю огня. Больше, чем за разбитые руки. Больше, чем за пустоту в своем сердце. — Твоя самоотверженность, — почти ласковым голосом бормочет Коул, его теплое дыхание касается уха Кая, щека примыкает к влажному от пота виску, — Ради любимых людей ты готов пойти на все. Разве это слабость, Кай?       Кай почти успевает открыть рот, чтобы возразить – сказать, что это не так, что он чувствует только холод и горький тлен, что внутри у него осталось ничего, кроме сводящей с ума темноты.       Но Коул не позволяет ему этого сделать. — Я понимаю, что ты боишься. Я понимаю, ладно? — руки спускаются по спине, плавно и неторопливо. Так, словно в их распоряжении находится все время Вселенной. И Каю начинает казаться, что это действительно так, — Ты боишься, что без огня ты перестанешь быть собой, что команде больше не будет нужен тот, кто не сможет жечь врагов до тла. Но ты ошибаешься.       Внутри немой бездны Кая что-то неумолимо дергается. — Ты не никто, Кай, — продолжает Коул, его голос наполняет пустоту чем-то теплым и родным, — Ты нужен команде. Он мгновение колеблется, прежде чем обрять чуть крепче и прошептать: — Ты нужен... мне.       Скомканный вдох замирает на губах Кая, но Коул смято бормочет, не позволяя ему сказать. — И не думай, что я собираюсь позволить тебе разбить себя в клочья только потому, что ты потерял стихию, — он невесело хмыкает, — Я не позволю.       Кай выдыхает. — Коул... — голос снова подводит его, срывается, но хотя бы раз в жизни, хотя бы раз в жизни ему глубоко плевать. — Я здесь, — Коул прижимается губами к горячему виску, и теперь подобный жест не кажется Каю унижением. Он кажется ему всем: всем, чего ему не хватало, всем, что все еще держит его на ногах, — Я всегда здесь. Когда ты сильный, и когда ты чувствуешь себя слабым. Я не уйду.       Пальцы снова скользят вверх по спине, зарываются в растрепанные волосы, бережно массируют кожу головы. — Я тебя вижу, Кай, — голос стал почти неслышным и хриплым. Кай едва различает его за бешенным шумом собственного сердца, но слова отдаются по всему его телу ответной волной почти забытого тепла, — Бей по мне.       Он не успевает спросить. — Бей по мне, — повторяет Коул на повисший в соленом воздухе вопрос, — Я выдержу, а ты выплеснешь злость. И мы сможем начать сначала. Ради Первого Мастера, только перестань делать это в одиночку и молчать.       Кай окончательно замер. Он выдохнул прерывистый звук, который можно было натянуто и отдаленно расценивать за усмешку, и руки Коула вокруг него, которые, оказывается, все это время были напряжены, наконец расслабились.       Дыра в груди, зияющая пустота не исчезла. Она начала заполняться тишиной. Уставшей, тяжелой, но уже не тишиной молчания и холода, а тишиной понимания и неоспоримого присутствия.       Кай тихо выдохнул. Его лоб почти застенчиво уперся в широкую грудь, под сместившейся ладонью он отчетливо ощущал сильное биение размеренного чистого сердца, и это ощущение, вперемешку со знакомым запахом земли и какой-то выпечки, вдруг ясно показало ему, что такое... дом.       Подбородок Коула мягко опустился на его макушку. Он больше ничего не говорил, но за него говорили его руки, за него говорило все его тело, окутавшее Кая в кокон безопасности и тепла. Единственное место, где он мог впервые в жизни позволить себе распасться на части и не сойти с ума от презрения к самому себе.       Это было чувство, которого он никогда не знал.       Отпущение.