I wanna ruin our friendship

Как описать это чувство, когда внутри тебя — перезревший улей эмоций, сочащихся через край? Нет, это была не любовь, не та сахарная патoка из ромкомов. Просто его сердце — Боже, откуда вообще сердце в этом проклятом цифровом мире?! — колотилось где-то у самого горла, гулкое и оглушительное. Словно вот-вот подступит новая паническая атака, знакомая до тошноты. Риббит смотрела на него своими огромными, распахнутыми настежь глазами, в которых плескалось столько сочувствия и этой идиотской, невозможной, обезоруживающей нежности, что он таял, как последний дурак, всякий раз, когда ловил на себе этот взгляд. Она слушала. Молчала. Даже не кивала — просто впускала его слова в себя. А Джекса буквально разрывало пополам от его исповеди, от этого неуклюжего признания про прошлую жизнь. Будто он сознавался не в побеге, а в убийстве. Делиться с кем-то своей изнанкой вообще было для него испытанием со звёздочкой, особенно после той ссоры с матерью, оставившей внутри выжженную пустошь. — Я уверена, она в порядке, — её голос прозвучал мягко, почти убаюкивающе. — Если полиция тебя не искала, значит, она наверняка жива. Джекс издал звук — нечто среднее между смешком и выдохом, который слишком долго застревал в лёгких. Острый угол паники, ещё секунду назад упиравшийся прямо в солнечное сплетение, вдруг притупился, оставив после себя ноющую, почти приятную пустоту. — Я... — он вдруг вскочил с кровати так резко, будто его ударило током. — Прости, я наговорил лишнего! Паника снова побежала по телу — знакомая, липкая, с мерзким привкусом неизбежности. Он знал, что так будет! Знал, что рано или поздно размякнет и вывалит всё это наружу, как последний идиот. А теперь она осудит. Точно осудит, и их дружбе придёт конец, а потом она обязательно расскажет всем, и... — Постой, — в её мягком голосе прорезалась лёгкая усмешка. Но не насмешливая, не колючая, а именно добрая, понимающая — такая, что говорила без слов: «Ну же, останься. Чего ты?». А её рука мягко поймала его за перчатку. Тёплая и до невозможности нежная, до того обезоруживающая, что Джекс снова поплыл, теряя остатки брони. — Я рада, что ты мне доверился. И от этого до глупости простого, смешного жеста его вдруг замутило. Да так, что к глазам подступили слёзы — колючие, совершенно неуместные, как залетевший в комнату шмель. Никто и никогда не был с ним... Таким. Без условий, подвоха и этого вечного «соберись, тряпка». — Бля-я-ять, стыдоба-то какая!.. Он всхлипнул — звук вышел сдавленным, каким-то совершенно щенячьим — и от бессилия рухнул обратно на кровать, рядом с Риббит. Тепло мягко растеклось по телу, предательски убаюкивая. Хотелось одновременно и сбежать, и остаться навсегда. Вцепиться в остатки своей мнимой крутости, в лохмотья хладнокровия и цинизма — но Риббит уже вскрыла его, как консервную банку, и бежать куда-то теперь было просто глупо. Бессмысленно. Она уже всё знает. И... принимает его? Понимает? Звёзды от ночника лениво проплывали по стенам, и Джекс снова невольно расслабился, позволяя всему случиться так, как есть. Девушка мягко сжала его пальцы и подвинулась ближе — её колено коснулось его бедра. Джекс почувствовал, как у него беззащитно опускаются уши, а пальцы начинают мелко дрожать под ладонью подруги. В какой-то момент она сняла с себя свою дурацкую, злополучную розовую бабочку и надела её на Джекса. Улыбнулась той самой улыбкой — понимающей, тихой, от которой у него внутри всё переворачивалось — и придвинулась ещё ближе. — Твои секреты умрут со мной. И Джекс покраснел так, как не краснел никогда в жизни. Он не мог оторвать взгляд от Риббит, от этой невозможной квакушки, что заняла всё пространство у него под рёбрами — своим искренним, выворачивающим наизнанку доверием, от которого тошно и хорошо одновременно. Девушка придвинулась вплотную, переложила их скрепленные руки на свои колени и невесомо провела пальцами по ладони Джекса. У кролика от этого побежали искры где-то на краю сознания — лёгкие, щекотные, совершенно дурацкие. Она продолжала улыбаться, и он вдруг понял, что тело уже двигалось само. Их лица встретились почти единовременно — в тихом, не требующем слащавой страсти поцелуе. Бесшумном и до странности правильном. Таким, от которого он не испугался, а наоборот — впервые в жизни ощутил, что наконец-то попал в нужное время и место. Её ладонь потянулась к его лицу, и они медленно опустились на кровать. Поцелуй сначала вышел целомудренным, пробным, затем — глубже, но всё ещё тягуче-медленным, как первый глоток горячего чая после долгого холода. Это не было похоже на те жадные, голодные столкновения из его прошлого опыта, где каждый пытался урвать себе кусок. Нет. Риббит целовала его так, словно рассказывала историю — тихую, важную, без единого лишнего слова. И Джекс, который всю жизнь коллекционировал колкости и защитные механизмы, с удивлением понял, что просто... сдаётся без боя. Её пальцы, всё ещё невесомо скользившие по его ладони, вдруг переплелись с его, дрожащими, и мягко прижали его руку к кровати, словно якорь. Тёплый и надёжный. Его уши, до этого беззащитно опущенные, чуть дёрнулись — от нового, совершенно незнакомого электричества, побежавшего по позвоночнику. «Ну всё, приплыли, — мелькнуло где-то на задворках его паникующего разума, но голос этот звучал уже не испуганно, а скорее устало-обречённо, с лёгкой хрипотцой самоиронии. — Ещё немного, и начну мурлыкать. Позорище». Он почти услышал её безмолвный ответ в том, как она чуть улыбнулась в поцелуй — словно прочитала его мысли. И от этой её дурацкой, всезнающей улыбки ему захотелось то ли рассмеяться, то ли разреветься. Тело реагировало само: свободная рука, всё ещё непослушная, но уже не чужая, легла на её талию. Риббит на мгновение отстранилась — ровно настолько, чтобы он увидел её глаза. В них плясали крошечные звёзды от ночника, и не было ни капли насмешки. Только вопрос: «Всё хорошо?». И Джекс, который всё ещё не доверял собственному голосу, просто кивнул. Потому что врать этим глазам было кощунством. Потому что — да. Впервые так хорошо, что тошнит. Он доверчиво навис над ней, впитывая её тепло, чувствуя, как она ответно тянулась к нему сама — невзирая на всё это, на все те подводные камни, что он ей вывалил. Ну не бывает так, не бывает! Должен же быть какой-то подвох, где-то тут, затаился... — Боже, расслабься, — выдохнула девушка и нежно провела ладонью по его невероятно красной щеке, прямо под глазом. — А то ты сейчас взорвёшься. — Умолкни, — прохрипел кролик и снова прижался поцелуем. Уже глубоким, почти агрессивным, кусающимся. Риббит смеётся ему прямо в губы и обхватывает руками плечи, прижимая ближе. А у Джекса искрами исходит всё тело, и это было круче любого приключения, любой движухи, что придумывал Кейн для развлечения! Он сам прижимается всем телом теснее, и чувствует знакомую пульсацию ниже живота, словно ему опять пятнадцать, а на экране ноутбука играет какое-то максимально убогое порно. Только сейчас всё иначе. Гораздо лучше... Риббит обнимает его долговязое тело коленями, гладит по лицу, скользит пальцами по шее — и ушастый выдыхает так, будто сбросил с плеч бетонную плиту. — Пожалуйста, не говори мне, что ты... Джекс опять краснеет и ёрзает, руки начинают предательски дрожать. Он отводит глаза, и девушка в удивлении вскидывает брови. — Да брось? — Лучше заткнись, а. — Это очень мило, Джекс. Иди сюда, — она тянет его обратно на себя. И Джекс опять сдаётся. Ложится на её мягкую грудь и чувствует поглаживания по голове, по спине — такие успокаивающие, что сердце невольно начинает колотиться ещё сильнее, если это вообще возможно. — Мы можем не продолжать, если ты… — Заткнись, а? — перебил он её почти жалобно, пряча лицо где-то у её ключицы. Голос дрожал, но уже не от страха. — Если ты сейчас скажешь «не готов» или «давай подождём», я, честное слово, сдохну от стыда. Риббит тихо фыркнула, и он кожей почувствовал, как её улыбка растеклась по его макушке. Он поднял голову, чтобы обязательно съязвить, — но наткнулся на её взгляд. Близкий-близкий. И слова застряли где-то на полпути, превратившись в бессвязное «м-м-м». Риббит смотрела без тени насмешки, но с той самой непереносимой нежностью, от которой у него всегда подкашивались колени. Её ладонь спустилась с его затылка на шею, задержалась там на секунду — тёплая, уверенная, — и мягко потянула его обратно в поцелуй. На этот раз без судорожной агрессии, которой он пытался замаскировать свою уязвимость. «Сейчас я окончательно потеку в руки этой девчонки, — щёлкнуло в голове с обречённой ясностью. — Буквально». Она поцеловала его в уголок рта, потом — в щеку, в то самое место под глазом, которое всё ещё горело от смущения. Её движение было таким естественным, что он сам не заметил, как прекратил дрожать. Руки перестали быть чужими — его ладонь скользнула вниз по изгибу её талии, медленно, изучая, словно пробуя новую реальность на ощупь. — У тебя сердце колотится, — прошептала она ему куда-то в висок. — Я чувствую. — Да неужели? — попытался огрызнуться Джекс, но вышел лишь сиплый, интимный полутон. — Оно вообще-то пытается вырваться и сбежать в коридор последние десять минут. — Не отпускай его пока. Риббит чуть сдвинулась, и он оказался уложен на спину, а она нависла над ним — не давяще, а скорее заботливо, будто укрывая от всего остального мира. Звёзды от ночника всё так же лениво скользили по стенам, и в их приглушённом свете она казалась совсем неземной. Джекс сглотнул. И когда их тела наконец прижались друг к другу без остатка, когда между ними не осталось ни миллиметра воздуха, ни одной невысказанной оговорки, Джекс вдруг понял: это не просто физика. Это — доверие. То самое, выворачивающее наизнанку. И он больше не боялся, а закрыл глаза и позволил себе плыть по течению. Она снова его поцеловала. На этот раз горячо, живо, в своей неподражаемой манере — так, что у Джекса подогнулись бы ноги от её крутости, если бы он сейчас стоял. А так — просто выдохнул куда-то ей в губы, сдавленно и восторженно. Девушка явно знала толк в соблазнении задолго до того, как попала в цирк, потому что — чёрт, — то, как она двигала тазом на нём, не могло не сводить с ума и не наводить на мысли, далёкие от платонических. Джекс простонал, чувствуя жар и глухую пульсацию там, где у его старого, человеческого тела когда-то было всё просто и понятно. По телу пробежала рябь мурашек вперемешку с возбуждёнными импульсами, он обхватил бёдра девушки и едва ощутимо толкнулся навстречу, чуть приподнимая их обоих. Риббит громко выдохнула, и этот звук отозвался у него где-то в солнечном сплетении — словно она тоже чувствовала что-то между бёдер, что-то острое и сладкое одновременно. — Ого, — вырвалось у неё почти шёпотом, и она прикусила губу, глядя на него сверху вниз глазами, в которых плясали предвкушение и задор. — А ты, оказывается... — Заткнись, — взмолился он, но без прежней паники, скорее с тягучей, улыбчивой обречённостью. — ...очень даже, — закончила она, и её бёдра качнулись в ответ — медленно, тягуче, почти мучительно. Джекс зажмурился. Если бы его сознание сейчас можно было облечь в слова, это было бы что-то вроде: «Господи, за что мне это? То есть спасибо, конечно, но за что?» Он никогда не думал, что это может быть так — без гонки, попыток впечатлить, напускного притворства. Просто два тела, которые нащупали общий ритм и теперь двигались в нём, как ковбои в седле. Он вёл ладонями по её бёдрам вверх, к талии, сминая кожу, но не решаясь зайти дальше без молчаливого разрешения. Она дала это разрешение без слов — накрыла его ладони своими и повела выше, туда, где сердце колотилось о рёбра часто-часто. Позволила пальцам в перчатках сжать грудь, а затем втянула свои пальчики под жёлтую ткань. Перчатка соскользнула и мягко упала куда-то на кровать. Следом Риббит притянула его вторую руку и, не разрывая зрительного контакта, обхватила край зубами и медленно стянула ткань ртом. В этом жесте было что-то до абсурда интимное. Будто до этого Джекс был метафорически гол, а теперь она раздевала его буквально до самой души — слой за слоем, без суеты, с той самой неподражаемой ухмылкой. Его пальцы, освобождённые от ткани, дрогнули на прохладном воздухе и тут же оказались накрыты её тёплой ладонью. Следом она отстегнула лямки его комбинезона. И кролик серьёзно задумался: а что у них вообще получится без гениталий? Мысль пронеслась где-то на периферии — нелепая, смущающая, но уже не такая пугающая. Он не стал замедляться. Стащил комбинезон через рёбра, таз, вниз по ногам, открываясь без остатка — весь, каким был в этом цифровом теле. Зелёные звёздочки ночника скользнули по лицу квакушки, застывшему в сладком ожидании. Она опустилась на него снова, обхватив коленями бёдра, и мягко качнулась. Джекс ощутил такой прилив ощущений, что слёзы горячо подступили изнутри, обжигая глаза. Это было хорошо, слишком остро, слишком по-настоящему! Девушка упёрлась руками в его грудь и тоже шумно выдохнула, развратно и плотно потеревшись о то самое место, где ощущений оказалось огромное множество — которого вроде бы и не существовало по законам физиологии этого мира, но которое сейчас пульсировало и требовало продолжения. Джекс ощутил её ответную, сладкую дрожь, пробежавшую от бёдер вверх по позвоночнику. И вдруг понял, черт, а ведь у них получится! Тело, оказывается, давно знало ответ. Риббит запрокинула голову, плавно двигаясь, пока Джекс отвечал ей — неуверенно, рвано, как и положено тому, у кого опыта кот наплакал, а самомнения вагон. Ощущения горячими волнами прокатывались от кончиков ушей до самых лап, заставляя его то вжиматься в кровать, то выгибаться навстречу. Он сжимал грудь девушки, с каждой секундой становясь всё нетерпеливее, жаднее — хотелось ещё, горячее, острее, быстрее, прямо сейчас, без передышек! Но Риббит всё взяла в свои руки — в прямом и переносном смысле — и буквально раскатывалась на нём в своём собственном ритме, тягучем и уверенном, желая доставить удовольствие не только партнёру. И в этом была вся она: щедрая даже в постели, думающая о ком-то ещё, когда любой другой думал бы только о себе. Кролик честно пытался терпеть, быть хорошим другом, дать ей пространство, не наломать дров. Сжимал зубы. Считал про себя звёздочки на потолке. Думал о чём-нибудь отвратительном вроде Королера без накидки. Но в какой-то момент всё полетело к чертям. С губ квакушки сорвался полустон — низкий, вибрирующий, пробирающий до самого нутра, — а её зелёное тельце пронзила мимолётная, предоргазменная судорога. И Джекс сломался. Терпение лопнуло с тихим, почти музыкальным «щёлк», где-то у основания черепа. Он перехватил её бёдра своими лапами, всё ещё дрожащими, но теперь уже от нетерпения, и толкнулся навстречу — сильно, почти отчаянно, с каким-то щенячьим возгласом, в котором смешались мольба и торжество. Риббит оказалась внизу, и Джекс наконец ощутил власть над ситуацией сполна — тёплую, пьянящую, от которой по телу опять побежала сладкая дрожь. Девушка выдохнула и тут же улыбнулась, нащупывая его ладонь. В сбившемся дыхании Джекс снова жадно поцеловал её, хватаясь дрожащими пальцами за её руку, будто за единственный коралл в этом океане ощущений. Затем вторая рука скользнула по телу под собой — красивому, довольно женственному и невероятно заводящему его прямо сейчас. Ладонь накрыла пространство между ног, и девушка выгнулась навстречу, жарко выдыхая ему в губы. И Джекс вдруг понял, что сам тянет время. Не из страха — из какого-то первобытного желания продлить этот момент, застыть в нём, как в янтаре. Он убрал руку, прижался тазом и постарался плавно сделать импровизированный толчок. Риббит снова выдохнула — на этот раз с тихим, почти змеиным шипением, запрокидывая голову. Чёрт, он всё делал правильно. По сути своей это было трение — ничего сложного, — но как же от него было классно. Так классно, что Джекс с каждой секундой ненавидел это нелепое цифровое тело чуть меньше. Теперь оно умело делать такие офигенные штуки. Непонятно — психосоматика, самовнушение или просто чудо их странной физиологии, — но мурашки экстаза прокатывались по позвоночнику каждый раз, когда он скользил тазом между ног Риббит. Он тонул в ритме, забывая дышать, думать. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль — нелепая, ироничная, такая в его духе: «Так это и есть тот самый злополучный акт интимной близости, который происходит апогеем у каждой парочки? Серьёзно? И ради этого столько шума?» А потом Риббит всхлипнула под ним, сжала его ладонь и все мысли исчезли. Осталось только движение и это сладкое, выворачивающее наизнанку тепло. — Джекс... — выдохнула она его имя как молитву, и он окончательно пропал. Ускоряя ритм и силу вдавливания почти до боли — словно они две сухие ветки, которые вот-вот вспыхнут от одного лишь трения, — кролик уже не мог сдерживать порыва. Да и не хотел. Столько всего случилось за эти долгие, безумные месяцы. Через край; смех, приключения, страх, адреналин — но всё это не шло ни в какое сравнение с тем, что происходило сейчас. Ни один аттракцион Кейна не выбивал почву из-под ног так безжалостно и сладко одновременно. Потому что там был хаос, а здесь — она. И это все меняло. Девушка выгнулась навстречу и раскинула шире колени, кусая губы. Подмахивала в ответ, с каждым движением исходя судорожными, дрожащими пульсациями, словно по её телу пробегали электрические разряды. Зелёные звёздочки ночника плясали на её коже, и в их приглушённом свете она казалась ему то ли галлюцинацией, то ли лучшим, что случалось с ним за всю его дурацкую жизнь. А Джексу с каждой секундой становилось всё горячее. Пульсация в ушах нарастала, перебивая все прочие звуки: их шорохи, тяжёлые порывистые вздохи, скрип кровати, бешеный стук двух сердец. Мир сузился до одной точки — до места, где их тела соприкасались, плавились друг в друга. И в этом не было ни прошлого, ни дурацкого цирка, ни матери, ни чувства вины. Только этот жар, бешенный ритм. И она. Её пятки вдавились в его бёдра, притягивая ещё ближе — так, что между ними не осталось ни атома пространства. Юноша на дрожащих руках ощутил, что вот-вот рухнет куда-то в бездну — сладкую, горячую, без дна. Он наклонился и сжал её губы своими, продолжая сосредоточенно вдавливаться, наконец-то узнавая это долгожданное, подступающее изнутри ощущение — предвкушение оргазма, от которого подгибались пальцы. И Господи, с каким же вкусным, мучительным голодом он мечтал о нём всю эту, казалось, целую вечность. Риббит жарко оттянула кролика от себя — не чтобы отстранить, а чтобы заглянуть в лицо, — и простонала. Открыто, искренне, не сдерживаясь. А затем сильно сжала пальцы поверх его тонкой шеи. Им не страшно кислородное голодание, но почему-то этот жест перехватил дыхание Джекса и вызвал целую армаду сумасшедших, острых ощущений, прокатившихся по всему его существу — от основания хвоста до самых кончиков ушей. Он громко, почти отчаянно простонал и вжался всем телом в девушку, уже не контролируя ни ритм, ни силу, ни самого себя. И тогда оно накатило. Не взрывом — к чему он, дурак, морально готовился, — а именно волной. Долгой, тягучей, выкручивающей каждую клетку его нелепого цифрового тела. Он рухнул лицом куда-то в изгиб её шеи и издал звук, которого сам от себя не ожидал: низкий, гортанный, похожий одновременно на всхлип, стон и смех. Она выгнулась под ним в ответ, содрогаясь в своей собственной разрядке, и её пальцы всё ещё сжимали его шею — но теперь нежно, удерживая на плаву. Несколько секунд — или минут, или маленьких вечностей — они лежали так, сплетённые, пока звёздочки ночника равнодушно скользили по стенам. Джекс боялся открыть глаза. Боялся, что если пошевелится, то всё исчезнет, как мираж. Но Риббит была настоящей — её сердце колотилось под его ухом, дыхание постепенно выравнивалось, а пальцы теперь лениво перебирали шерсть на его загривке. Идиллия. Хрупкая, как мыльный пузырь. — Ты так, — осторожно начала она, и в голосе её прорезалась какая-то новая, почти застенчивая интонация, — мило это сделал. Джекс напрягся. Чуть-чуть, одними лопатками, но она наверняка почувствовала. — Что именно? — Ну, в конце... — она неопределённо повела бровью, и в этом «ну» повисла целая вселенная неловкости. Джекс едва нашёл силы посмотреть на неё — веки всё ещё были свинцовыми, тело плавилось в послеоргазменной истоме. Он честно попытался не вкладывать в её слова никакого уничижительного смысла. Она наверняка не имела в виду ничего такого. Наверняка. Но... — На что ты намекаешь? — он нервно усмехнулся, и усмешка вышла кривоватой, ломкой. — Что я... типа, как девочка? Вот. Сказал. И тут же пожалел. Риббит покачала головой и выдохнула — не раздражённо, скорее устало-ласково, — расслабленно рассматривая потолок. Но Джекс уже включил свою любимую передачу под названием «Самоуничтожение за три секунды». Чёрт, он уже хотел вернуть то блаженное мгновение, когда не думал о её словах, когда просто лежал и чувствовал себя... счастливым? А теперь судорожно перебирал воспоминания: этот дурацкий звук, что он издал в конце, этот всхлип-то-ли-стон, этот писклявый, позорный... А что, если... Что, если она специально всё это начала? Весь этот разговор, это «мило», это сочувствие — чтобы посмеяться? Чтобы разобрать его на детали, как старый будильник, и тыкать пальцем в оголённые шестерёнки? Старая добрая паранойя, которая никогда не подводила. Кроме тех случаев, когда подводила. И тут раздался звонок. Такое неуместное, дурацкое, синтетическое «динь-дон», от которого их интимная тишина лопнула, как стеклянный шарик, и осколки разлетелись по углам комнаты. Голос Кауфмо по ту сторону двери раздался приглушённо, но узнаваемо — со своими вечными начальственными нотками. Джекс тут же отлип от квакушки, словно его ошпарили. Паника — уже третья за вечер, личный рекорд, бля! — рванула по телу. Он панически завозился на кровати, путаясь в скомканных тканях, и начал натягивать комбинезон обратно с такой скоростью, будто за дверью стоял не клоун, а как минимум спецназ. — Чёрт-чёрт-чёрт, — бормотал он, дёргая лямки непослушными пальцами. — Д-да! То есть, сейчас не лучший момент! Ч-чего тебе надо?! — Эм... ладно, если не вовремя, я зайду позже, — голос Кауфмо прозвучал удивлённо, но без настойчивости. Шаги начали удаляться. Риббит, в отличие от него, почти не шелохнулась. Она лишь приподнялась на локтях и наблюдала за его суетой с той самой невозмутимой улыбкой Моны Лизы, на которую он сейчас не знал — то ли молиться, то ли обижаться. Её зелёное тельце всё ещё блестело в свете ночника, и вся она выглядела до неприличия довольной. — Ты перчатки забыл, — заметила она тихо, кивая на жёлтые комочки ткани, сиротливо лежавшие на краю кровати. Джекс замер на полпути, выругался сквозь зубы и, краснея так, что мог бы освещать комнату без ночника, бросился обратно. Квакушка в это время медленно села и расслабленно потянулась — всем телом, от кончиков пальцев до изгиба позвоночника, — ни капли не стесняясь случившегося. Кролик залип на секунду, мысленно проклиная и её, и этого Кауфмо, и саму вселенную. А особенно себя за эту уязвимость и гуттаперчевость. — Ладно, так, — выпалил он, натягивая перчатки и не глядя на неё. — Если ты кому-нибудь расскажешь об этом, я с тобой больше никогда не заговорю. По рукам? Риббит замерла. Буквально — рука, всё ещё поднятая в ленивой потягушке, застыла в воздухе. Её лицо изменилось мгновенно: выражение недавнего удовольствия стекло, как краска под дождём, оставив только растерянность и непонимание. Глубокое, почти детское, от которого у Джекса что-то предательски ёкнуло под рёбрами. — А... ладно? — произнесла она тихо, и в этом «ладно» не было согласия. Только вопрос и недоумение, граничащее с обидой. — Шикарно! Пока! И он выбежал за дверь. Из её приятной, зелёной спаленки с дурацким ночником — прямо в кислотно-яркий коридор. Панически перебирая ногами и бесконечно, остервенело ругая себя последними словами. Дверь захлопнулась с тихим, почти вежливым щелчком. И в этом щелчке было больше укора, чем в любой истерике. Джекс прижался спиной к стене коридора и закрыл глаза, всё ещё сжимая в кулаке одну недонатянутую перчатку. «Ну и кто ты после этого? — осведомился внутренний голос. — Поздравляю, придурок. Только что ты умудрился испортить лучший момент в своей жизни за рекордные три секунды. Браво, идиот». И зашагал прочь, в направлении спальни Кауфмо, узнать, какого хрена было нужно этому придурку.