Анатомия подчинения: вкус твоей ненависти

Дазай постоял над кроватью несколько долгих, тягучих минут, просто глядя на спящего. В камине тихо потрескивали догорающие угли, отбрасывая на стены дрожащие оранжевые тени, и в их неверном свете лицо Фёдора казалось почти потусторонним — лик мученика с иконы, измождённый, бледный до голубизны, но всё ещё хранящий отблеск несломленного духа. Дождь за окном сменил ритм — теперь он не барабанил, а шелестел, словно перелистывал невидимые страницы древнего манускрипта. Фёдор крепко спал и его лицо в полумраке было спокойным — без обычной ледяной маски, без вездесущего прищура, без тени вечного, всепоглощающего анализа, который, казалось, не покидал его даже во сне в тюремной камере. Просто лицо спящего человека. Высокий лоб, тёмные брови вразлёт, длинные ресницы, отбрасывающие тень на впалые щёки, залёгшие под глазами фиалковые тени — глубокие, почти чёрные, свидетельствующие о многих бессонных ночах. Запёкшаяся в уголке губ тонкая дорожка крови потемнела и напоминала о недавнем поцелуе-вторжении. Осаму вздохнул. Вздох вышел долгим, неровным — в нём смешались усталость, удовлетворение и что-то ещё, чему он сам боялся дать имя. Он отбросил одеяло, и его взгляд скользнул по обнажённому телу. Зрелище было одновременно прекрасным и чудовищным. Повязка на левом боку насквозь промокла, потемнела, и от неё тянулся слабый металлический запах — такой тонкий, что его мог уловить только тот, кто провёл полжизни на полях сражений. Рана требовала немедленного внимания. Он знал это. Но на мгновение позволил себе замереть, разглядывая дело рук своих. Спина, которую он видел, когда переворачивал Фёдора, представляла собой сплошное полотно из багровых и алых полос. Кожа вздулась ровными, параллельными рубцами там, где прошлась трость, и широкими, размытыми пятнами там, где опускался флоггер. Капилляры лопнули в десятках мест, и крошечные капельки крови, уже подсохшие, поблёскивали в свете камина, как рассыпанные рубины. На ягодицах и задней поверхности бёдер полосы были ярче — кожа там тоньше, чувствительнее, — и в одном месте, где трость опустилась дважды, проступила тонкая алая дорожка. Но всё это было поверхностным. Ни одной глубокой раны. Ни одного необратимого повреждения. Он был осторожен. Он был чертовски, мучительно осторожен, потому что не хотел калечить — хотел лишь метить. Он принёс из ванной большой медицинский кейс и раскрыл его на прикроватном столике. Внутри, в идеальном порядке, в специальных ложементах из пеноматериала, лежали хирургические инструменты: скальпели с одноразовыми лезвиями, иглодержатель, несколько упаковок с рассасывающимися нитями разной толщины, хирургические ножницы, пинцеты. Рядом — стерильные бинты в герметичных упаковках, флаконы с антисептиком, рулон широкого пластыря, шприцы и ампулы с местным анестетиком. Всё было новым, высшего качества, из той самой подпольной клиники Мори, где он провёл не один час, готовясь к этому моменту. Он работал быстро и чётко — сказывались годы, проведённые в полевых госпиталях Портовой Мафии, где ему не раз приходилось зашивать и себя, и других. Сначала он разрезал старую повязку хирургическими ножницами, осторожно отводя края, чтобы не потревожить запёкшуюся кровь. Рана открылась. Она была сквозной, рваной по краям — вампир не пользовался оружием, он просто пробил плоть обломком штурвала, и края раны были неровными, зияющими. Входное отверстие под левым нижним ребром было размером с крупную монету; выходное на спине, чуть ниже лопатки, — чуть меньше. Несколько швов, наложенных ранее, разошлись от напряжения — когда Фёдор выгибался под разрядами чипа и ударами, мышцы сократились слишком сильно, и нити не выдержали. Из разошедшихся краёв сочилась свежая, алая кровь — медленно, капля за каплей. Дазай склонился ниже, осматривая рану с почти клиническим интересом. Никаких признаков инфекции — врач знал своё дело. Края были чистыми, без некроза, без гноя. Он выдохнул с облегчением, которое сам не ожидал испытать, и принялся за работу. Сначала — антисептик. Он смочил стерильный тампон и осторожно, почти нежно обработал края раны, входное отверстие, затем выходное. Холодная жидкость коснулась разгорячённой плоти, и тело Фёдора рефлекторно вздрогнуло — мышцы живота сократились, дыхание на секунду сбилось, но он не проснулся. Дазай замер, пережидая, и продолжил. Затем — местная анестезия. Тонкая игла вошла в плоть у края раны, и он медленно ввёл препарат, блокируя нервные окончания. Теперь можно было шить. Он взял иглодержатель, вставил изогнутую иглу с тончайшей рассасывающейся нитью и склонился над раной. Первый стежок. Игла проткнула кожу, вошла вглубь, вышла с другой стороны. Он затянул шов — аккуратно, не слишком туго, чтобы не нарушить кровообращение, но достаточно, чтобы края сошлись. Второй стежок. Третий. Его пальцы, обычно такие быстрые и резкие, способные сломать шею одним движением, сейчас двигались с точностью и деликатностью часовщика. Он наложил три новых стежка на входное отверстие и четыре на выходное, для чего ему пришлось осторожно приподнять безвольное тело. Голова Фёдора запрокинулась, упав на плечо Дазая, и на мгновение — лишь на мгновение — Осаму замер, чувствуя тепло чужого дыхания на своей шее. Пряди тёмных волос щекотали кожу. Он вдохнул запах — пот, кровь, антисептик и что-то ещё, что-то едва уловимое, принадлежавшее только Фёдору, — и закрыл глаза. «Соберись», — приказал он себе и продолжил. Закончив с швами, он наложил свежую повязку. Широкий стерильный бинт лёг на рану, затем ещё один слой, и ещё, формируя тугую, но не слишком давящую конструкцию. Он закрепил её широкими полосками пластыря, проверил, не сползает ли, и удовлетворённо кивнул. Теперь, когда рана была обработана, можно было заняться остальным. Он принёс из ванной широкий таз из матового металла, наполнил его тёплой водой — не горячей, в самый раз, чтобы не потревожить воспалённую кожу, — и взял несколько мягких полотенец из микрофибры. Вернувшись к кровати, он опустился на край матраса, поставил таз на прикроватный столик и смочил первое полотенце. Вода была идеальной температуры — он проверил её запястьем, как когда-то учила его медсестра в лазарете Мафии, много лет назад. Он начал с лица. Тёплая, влажная ткань коснулась высокого лба Фёдора — медленно, почти благоговейно, словно Дазай стирал пыль с древней фрески. Он провёл полотенцем по лбу, по вискам, где ещё блестели бисеринки пота, по переносице, по тёмным бровям. Затем — по щекам, осторожно обходя скулу, на которой всё ещё алел след от пощёчины. Он задержался там, где кожа была наиболее воспалена, и едва ощутимо, самым кончиком пальца, провёл по горячей припухлости. Фёдор не шевельнулся. Его дыхание оставалось ровным и глубоким, но ресницы дрогнули — лёгкая, почти незаметная рябь, как от далёкого грома. Дазай обтёр подбородок, острую линию челюсти, и наконец добрался до губ. Тех самых губ, которые он целовал — нет, завоёвывал, — всего час назад. Полотенце скользнуло по нижней губе, стирая запёкшуюся кровь, и на мгновение ткань зацепилась за трещинку в уголке рта. Фёдор снова вздрогнул — едва заметно, лишь тень движения, — и с его губ сорвался тихий, почти неслышный выдох. Не стон. Не слово. Просто дыхание, ставшее на долю секунды глубже. — Тш-ш-ш, — прошептал Дазай, и его голос, низкий и бархатистый, разлился в тишине, как тёплый мёд. — Я просто мою тебя. Спи. Он перешёл к шее. Длинной, бледной, с выступающим кадыком и голубыми нитями вен под тонкой, почти пергаментной кожей. Полотенце скользнуло по горлу — там, где всего час назад смыкались его пальцы, заставляя глотать, — и Дазай задержал взгляд на этом месте. Никаких синяков. Он был осторожен. Всегда осторожен с тем, что ценил. Тёплая вода стекала по шее, по ключицам, каплями скатывалась в ямку между ними, и он промокнул их уголком полотенца. Плечи. Руки. Он взял левую руку Фёдора — безвольную, расслабленную, — и начал обтирать с той же тщательностью, с какой делал всё в этой жизни, когда действительно считал дело важным. От плеча вниз, к локтю, к запястью. Он задержался на внутренней стороне предплечья, там, где старые тюремные шрамы белели уродливыми, стянутыми рубцами. Следы кандалов. Следы внутривенных игл. Тонкий, неровный порез вдоль локтевой вены — тот самый, который Фёдор нанёс себе сам заточенным обломком ложки, извлекая вшитый микрочип. Дазай знал историю каждого шрама. Он изучил медицинское досье Фёдора вдоль и поперёк, и сейчас, проводя влажной тканью по этим отметинам, он словно читал книгу на языке, понятном только им двоим. Запястье. Ладонь. Каждый палец — отдельно. Он обтёр длинные, бледные пальцы с аккуратными, несмотря на тюремное прошлое, ногтями, промокнул промежутки между ними. Это было интимно — обтирать чужую ладонь, чувствуя линии жизни и судьбы под кончиками пальцев, — и он не торопился. Он наслаждался процессом. Наслаждался тишиной, дождём за окном, мерным дыханием спящего и этим странным, почти супружеским актом заботы. Правая рука — та, что пострадала при взрыве. Он был особенно осторожен здесь. Ожоги второй степени, которые Мори обработал и забинтовал, уже начали затягиваться, но кожа всё ещё была розовой, чувствительной. Дазай обтёр её едва влажным полотенцем, стараясь не задеть свежие клетки эпителия, и сменил повязку на новую. Затем — грудь. Он обошёл повязку на левом боку, обтирая участки здоровой кожи. Грудь Фёдора была узкой, с выступающими рёбрами и бледной, почти прозрачной кожей, сквозь которую просвечивали голубые вены. Дазай провёл полотенцем по грудине, по ключицам, по выступающим дугам рёбер, и под тканью мышцы едва заметно напряглись — тело реагировало на прикосновение, даже погружённое в медикаментозный сон. Это было завораживающе. Как наблюдать за дыханием моря — размеренным, но полным скрытой, невысказанной силы. Живот. Плоский, впалый от постоянного недоедания. Дазай обтёр его медленными, круговыми движениями, чувствуя, как сокращаются мышцы под тканью, как дыхание Фёдора становится чуть более частым. Возможно, ему снился сон. Возможно, тело просто реагировало на стимулы. Но этот трепет — едва уловимый, почти невидимый глазу — заставил сердце Осаму биться быстрее. Он отжал полотенце над тазом. Вода окрасилась в слабый розовый цвет — следы крови с повязки и с иссечённой спины. Он налил свежей воды, смочил новое полотенце и продолжил. Теперь — спина. Самое трудное. Он осторожно перевернул Фёдора на живот, стараясь не потревожить рану в боку и свежие швы. Голова русского повернулась набок, щекой уткнувшись в подушку, волосы разметались по белой наволочке, как чернильное пятно. Спина открылась взгляду во всей своей трагической красе. Старые шрамы — выцветшие, серебристые — пересекали лопатки в разных направлениях, словно карта звёздного неба, начерченная безумным астрономом. Поверх них — свежие, багрово-алые полосы, оставленные флоггером и тростью. Кожа была воспалена, горяча на ощупь, но цела — ни одной открытой раны. Дазай приступил к обтиранию. Он вёл полотенцем сверху вниз, от плеч к пояснице, едва касаясь — не давя, не растирая, лишь собирая остатки пота и крови. Тёплая вода, должно быть, приносила облегчение воспалённой коже, потому что Фёдор снова вздрогнул, и на этот раз вздох сорвался с его губ — тихий, глубокий, почти довольный. Дазай замер, прислушиваясь к этому звуку, и улыбнулся — мягкой, странной улыбкой, которую никто никогда не видел на его лице. — Тебе нравится, — прошептал он. — Даже во сне. Даже после всего. Тебе нравится. Он продолжил, спускаясь ниже, к пояснице, к ягодицам, к бёдрам. Здесь полосы были гуще, ярче, и он был особенно осторожен. Полотенце скользило по изгибам тела, очерчивая каждый мускул, каждую косточку, каждую линию. Он обтёр ягодицы — аккуратно, без лишних прикосновений, но и без ложной стыдливости, — затем заднюю поверхность бёдер. Затем спустился к икрам и ступням. Босые ступни, с высоким подъёмом и длинными пальцами, были холодны — кровообращение, нарушенное долгим лежанием, — и Дазай задержался на них дольше, растирая тёплым полотенцем, возвращая тепло. Закончив со спиной, он перевернул Фёдора обратно на спину и обтёр переднюю поверхность ног — от бёдер до колен, от колен до щиколоток, обходя цепь, всё ещё свисавшую с правой лодыжки. Чёрный браслет матово поблёскивал в свете камина, и Дазай на мгновение коснулся его пальцами — холодный металл, тёплый лишь там, где прикасался к коже. Он не снял его. Не сейчас. И, возможно, никогда не снимет. Он отбросил последнее полотенце и выпрямился, разглядывая свою работу. Фёдор лежал перед ним — чистый, ухоженный, заново перевязанный. Его кожа, освобождённая от пота и крови, казалась почти светящейся в полумраке — бледный мрамор, оживлённый лишь алыми полосами на спине и бёдрах. Мокрые волосы прилипли к вискам и лбу, и Дазай поправил их, отведя прядь за ухо. Жест вышел непроизвольно нежным — таким, каким он никогда не касался никого прежде. Он отжал последнее полотенце над тазом, глядя, как розоватая вода стекает сквозь пальцы. И в этот момент — с полотенцем в руках, в тишине комнаты, нарушаемой лишь дыханием спящего и шёпотом дождя, — его накрыли воспоминания.

Тремя неделями ранее. Подпольная клиника Мори Огая, Иокогама.

Воздух в операционной был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом антисептика, крови и раскалённого металла — где-то в углу гудела система стерилизации, и от неё тянуло сухим жаром. Яркий хирургический светильник всё ещё горел, заливая операционный стол безжалостным белым светом, но скальпели были не нужны, и медсестра — пожилая, молчаливая, из тех, кто работает на Мори десятилетиями и не задаёт вопросов, — складывала инструменты в стальной лоток. Раздавался тихий звон металла о металл, ритмичный и монотонный, как заупокойная молитва. На операционном столе, укрытый до подбородка стерильной простынёй, лежал Фёдор Достоевский. Он был бледен как смерть — бледнее обычного, бледнее, чем кто-либо, кого Дазай видел живым, — и его дыхание, поддерживаемое аппаратом ИВЛ, было медленным, но ровным. Мониторы пищали размеренно, отображая стабильный сердечный ритм, и этот звук — бип... бип... бип... — был единственным свидетельством того, что величайший ум эпохи ещё не покинул бренную оболочку. Дверь операционной бесшумно отворилась, и Мори Огай вышел в смежный кабинет. Он был в окровавленном хирургическом костюме, и его лицо, обычно сохранявшее выражение вежливого, отстранённого интереса, сейчас было серым от усталости. На ходу он стянул хирургическую маску, открыв тонкие, поджатые губы и острый подбородок. За ней последовали окровавленные перчатки — он бросил их в утилизатор с резким, почти брезгливым движением и устало потёр переносицу. Под глазами залегли глубокие тени — операция шла больше четырёх часов, и четыре часа на грани между жизнью и смертью изматывают даже самого опытного хирурга. Дазай сидел в кресле у окна, закинув ногу на ногу, и курил. Он был в своём старом, чёрном плаще, наброшенном поверх больничного халата. Плащ был мокрым от дождя, но он не снял его — предпочёл сидеть и ждать, пока вода капала на дорогой паркет. Дым от сигареты поднимался к потолку тонкой, ленивой струёй, и пепельница на подлокотнике уже была переполнена окурками. Он ждал долго. Он умел ждать. Увидев Мори, Дазай не двинулся с места — лишь перехватил сигарету двумя пальцами, поднёс к губам и выдохнул дым в сторону вошедшего. — Жить будет, — произнёс Мори, опускаясь в кожаное кресло напротив. Голос его был сух, профессионален, как диктовка истории болезни. — Сквозное ранение левого лёгкого, нижняя доля. Повреждение диафрагмы — пришлось накладывать восемь швов. Трещина в седьмом ребре, без смещения, заживёт сама. Обширная кровопотеря — мы перелили две единицы, у него редкая группа, пришлось использовать запасы из твоего личного банка. Плюс ожоги второй степени на правой руке — частично термические, частично химические. Но сердце крепкое, мозг не пострадал — ЭЭГ в норме, никаких признаков гипоксии. Если не случится осложнений, через месяц будет ходить. Через три — полностью восстановится. Он помолчал, налил себе воды из хрустального графина на столике красного дерева и сделал несколько жадных глотков. Затем поднял глаза на бывшего подопечного — и в этих глазах, тёмных, умных, читалось нечто среднее между любопытством и скепсисом. — И что же ты собираешься с ним делать, Дазай? Ты приволок его ко мне через пол мира, заставил оперировать в условиях строжайшей секретности, поднял среди ночи мой персонал, задействовал ресурсы, которые я не афиширую даже перед Советом. Должен же быть план. Ты всегда планируешь. Даже когда кажется, что ты импровизируешь. Осаму медленно, почти лениво развернулся в кресле лицом к Мори. Кресло скрипнуло, протестуя против движения. Огонёк сигареты вспыхнул ярче, когда он затянулся в последний раз, прежде чем затушить окурок в переполненной пепельнице. — План? — он выпустил дым через нос двумя тонкими струйками, и в неверном свете настольной лампы его лицо казалось лицом демона с древней гравюры. — План прост. Сначала я отвезу его в дом в горах. Префектура Гифу, глухой лес в предгорьях, никаких соседей в радиусе пятнадцати километров, ближайшая деревня — двадцать минут на машине по бездорожью. Ты знаешь это место — старая собственность семьи Цусима, которую я переоформил на подставное лицо много лет назад, ещё когда работал на тебя. Никто не знает о нём. Никто не найдёт. Там я создал все условия: полная изоляция, никакой связи с внешним миром, генератор, запас провизии на год, медицинское оборудование — всё, что может понадобиться, чтобы он выжил и восстановился. И цепь, — добавил он с оттенком мрачного юмора, — не могу же я позволить ему разгуливать свободно. Ты знаешь его так же хорошо, как я: дай ему палец — он откусит руку. Мори хмыкнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на профессиональное любопытство — то самое, которое он испытывал, когда находил особенно интересный медицинский случай. — А потом? — А потом, когда всё уляжется, когда шумиха вокруг взрыва утихнет и все решат, что Достоевский мёртв, мы покинем Японию. Швейцария или Финляндия — ещё не решил окончательно. В Швейцарии хорошие частные клиники, банковская тайна и отсутствие экстрадиции по ряду преступлений. В Финляндии — бесконечные леса, никаких лишних вопросов и культура невмешательства в частную жизнь. Оба варианта подходят. У меня достаточно ресурсов — ты сам обучал меня управлять активами, Мори-сан, — чтобы исчезнуть навсегда. И у него тоже, если он, конечно, согласится сотрудничать. А если нет... — Дазай пожал плечами с той лёгкой, почти театральной небрежностью, которая всегда бесила его врагов и очаровывала союзников, — у меня есть методы убеждения. Весьма эффективные. Мори откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Его лицо оставалось бесстрастным, как у врача, сообщающего пациенту неутешительный диагноз, но в уголках губ пряталась тень скептической усмешки. Он знал Дазая слишком давно — с тех пор, как вытащил мальчишку, истекающего кровью, из канавы. Знал его гениальность. Знал его безумие. И знал, что когда эти два качества сплетались воедино, получалось нечто, способное изменить мир — или разрушить его. — Ты хочешь сказать, что собираешься похитить самого опасного человека в мире, — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, произнёс он, — запереть его в доме, приковать цепью, как комнатную собачку, и играть с ним в шахматы до конца жизни? В Швейцарии? Или в Финляндии? Это безумие, Дазай. Даже для тебя. Даже для человека, который на моих глазах пытался покончить с собой тридцать два раза. — Тридцать три, — поправил Дазай с лёгкой улыбкой. — Ты забыл тот случай с яхтой. — Тридцать три, — согласился Мори без тени улыбки. — И ты хочешь, чтобы я поверил, будто этот план — не очередная, самая изощрённая попытка суицида? Потому что, зная Достоевского, я могу предположить, что он найдёт способ убить вас обоих в первую же неделю. Он не из тех, кто смиряется с цепью. Дазай рассмеялся — коротко, сухо, и смех этот был совершенно искренним. — О, я знаю! — он подался вперёд, опираясь локтями на колени, и его тёмные глаза вспыхнули. — Именно поэтому это не будет скучно. Именно поэтому я выбрал его. Ты не понимаешь, Мори-сан? Любой другой — Чуя, Ацуши, та девушка из Агентства, кто угодно — сдался бы через месяц. Смирился бы. Стал бы покорным. А он — нет. Он никогда не сдастся. И именно это делает его единственным достойным противником. Единственным, ради кого стоит... — он запнулся, подбирая слово, — оставаться в живых. Он помолчал, переводя дыхание, и продолжил — тише, с той вкрадчивой интонацией, которая когда-то заставляла самых упёртых пленников Мафии раскрывать секреты: — И потом, подумай о преимуществах. Для тебя. Пока я занят своей новой... игрушкой, я не занят тобой. Я не сижу в Иокогаме. Не плету интриги против Портовой Мафии. Не угрожаю твоей власти. Ты сможешь спать спокойно в своей постели, не ожидая выстрела в затылок от бывшего исполнителя, который знает все твои слабые места. Разве это не стоит некоторых неудобств? Разве это не стоит пары поддельных паспортов и нескольких часов в операционной? В комнате повисла тишина — тяжёлая, наполненная смыслом. Где-то в операционной всё так же пищали мониторы, поддерживая жизнь в теле, которое побывало на грани смерти. Дождь стучал в окно, размывая огни ночной Иокогамы в жёлтые и красные кляксы. Мори смотрел на Дазая долгим, изучающим взглядом, которым он когда-то смотрел на мальчика, поднятого им с самого дна. Мальчик вырос. Превратился в мужчину. Но суть осталась прежней — разрушительная, тёмная, ищущая смысл в обладании тем, что обладать невозможно. Мори знал эту суть лучше, чем кто-либо. Потому что сам был таким же. — Хорошо, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал почти буднично, словно он соглашался на рядовую сделку, а не на соучастие в похищении одного из самых разыскиваемых людей планеты. — Будь по-твоему. Я сделаю документы — два комплекта, на случай если вы решите перебраться из одной страны в другую. Подчищу следы — взрыв вертолёта уже списали на несчастный случай, но нужно замести то, что осталось. Дам тебе медикаменты, оборудование и контакты врачей в Европе, которые не задают лишних вопросов. Организую транспорт. Но не бесплатно. — Разумеется, не бесплатно, — отозвался Дазай, откидываясь обратно в кресло и закидывая ногу на ногу с видом человека, который только что выиграл первый раунд переговоров. — Назови цену. Я всё ещё достаточно богат, чтобы заплатить любую сумму. — Дело не в деньгах, — Мори покачал головой. — Деньги у меня есть. Цена — информация. Ты будешь держать меня в курсе. Не всего, разумеется, — я не претендую на твою личную жизнь, какой бы извращённой она ни была. Но ключевого. Твои наблюдения. Результаты твоего... эксперимента. То, что ты собираешься сделать с Достоевским — это уникальная возможность, Дазай. Психологическая, физиологическая, какая угодно. Никто и никогда не проводил такого исследования. Гениальный преступник в полной изоляции, под контролем гениального манипулятора. Это материал для десятков научных работ — не то чтобы я собирался их публиковать, но знание само по себе есть высшая награда. И я, как учёный, хочу наблюдать за результатами. Издалека. Через тебя. Осаму улыбнулся шире — медленной, довольной улыбкой, в которой читалось понимание. Он знал, что Мори не альтруист. Знал, что старый врач никогда не упускал возможности извлечь выгоду из любой ситуации. Но именно это делало его предсказуемым. А предсказуемый Мори был безопасен. — Договорились, — сказал он и протянул руку. Мори пожал её — коротко, сухо, чисто формально, — и поднялся. Прошёл к небольшому бару в углу кабинета, скрытому за панелью красного дерева, и открыл дверцу, за которой обнаружилась коллекция старых, коллекционных вин. Его пальцы скользнули по бутылкам, выбирая, и наконец остановились на тёмной бутылке без этикетки — личное производство, из его собственного виноградника где-то во Франции, о котором знали единицы. — Это стоит отметить, — произнёс он, доставая два хрустальных бокала. — Не каждый день мой бывший подопечный объявляет о намерении похитить самого опасного человека Евразии. Вино? У меня есть '82 года. — Ты знаешь, что я предпочитаю саке, — отозвался Дазай, но руку к бокалу протянул. Мори разлил вино — густое, рубиновое, с ароматом вишни и дуба, — и протянул один бокал Дазаю. Сам он опустился в кресло напротив, теперь уже расслабленно, как человек, решивший сложный вопрос. Сделал глоток, прикрыл глаза, оценивая букет, и снова поднял веки. — И ещё один момент, — произнёс он, и его тон изменился — стал более интимным, более медицинским, с той особой интонацией, с какой врачи обсуждают с родственниками пациента деликатные детали. — Медицинского характера. Я не поднимал эту тему во время операции — было не до того, — но сейчас, когда всё позади... Ты знал о физиологической особенности Достоевского? Дазай замер с бокалом в руке. Вино колыхнулось, едва не перелившись через край. Затем он медленно, очень медленно поднёс бокал к губам, сделал глоток и удовлетворённо хмыкнул. — Знал, — произнёс он, и в его голосе прозвучала странная смесь гордости и собственничества. — Уже давно. С тех пор как мы сидели в Мерсо и играли в шахматы через стеклянную стену. У меня было достаточно времени — месяцы, Мори-сан, — чтобы изучить его досье. Полное досье, не то урезанное, что лежит в базах Интерпола. Я добрался до медицинских записей из России, датированных ещё его детством — клиника в Санкт-Петербурге, где его обследовали с семи лет. Диагноз: истинный гермафродитизм. Редкая форма, при которой присутствуют оба набора репродуктивных тканей, хотя внешние признаки... скажем так, неоднозначны. Те записи были уничтожены при загадочном пожаре через четыре года после постановки диагноза — я полагаю, он сам постарался. Но копии, как всегда, остались у тех, кто умеет искать. Он сделал ещё глоток, наслаждаясь выражением лица Мори — не удивлением (Мори никогда не удивлялся), но той мимолётной тенью переоценки, которая появляется, когда твой бывший ученик превосходит тебя в сборе информации. — Ты подтвердил это во время операции? — Подтвердил, — Мори кивнул, принимая факт того, что Дазай снова оказался на шаг впереди. — Более того, я провёл полное обследование брюшной полости. У него полный набор женских репродуктивных органов. Матка — нормального размера, правильной формы, без патологий. Фаллопиевы трубы — проходимы, я проверил. Яичники — оба на месте, функциональны, без кист и новообразований. Шейка матки присутствует, влагалище сформировано... С медицинской точки зрения это редкое, но не уникальное состояние — 46,XX/46,XY химеризм или овотестикулярное нарушение формирования пола, нужны дополнительные генетические тесты, чтобы определить точно. Обычно диагностируется в подростковом возрасте при обследовании по поводу отсутствия менструаций или избыточного роста волос, но, судя по всему, он знал о нём с детства и тщательно скрывал. Никаких документов, никаких записей в базах — только то, что я увидел своими глазами. УЗИ брюшной полости подтвердили: всё функционирует. По крайней мере, функционировало до недавнего времени. — До недавнего времени? — переспросил Дазай, и в его голосе прорезалась острая, как лезвие, нотка интереса. Он подался вперёд, забыв о вине. — В тюрьме ему вводили препараты, подавляющие гормональный цикл, — пояснил Мори, сделав ещё глоток и поставив бокал на столик. — Стандартная практика в Мерсо для заключённых с подобными аномалиями. Руководство тюрьмы знало о его состоянии — у них были его медицинские файлы, — и, чтобы избежать осложнений, таких как спонтанные кровотечения или гормональные всплески, ему регулярно вводили агонисты гонадотропин-рилизинг-гормона. Проще говоря — химическую стерелизацию. Обратимую, — подчеркнул он. — Препараты подавляют выработку фолликулостимулирующего и лютеинизирующего гормонов, что приводит к временной аменорее и ановуляции. Если прекратить инъекции, гипофиз снова начнёт вырабатывать гонадотропины, яичники восстановят функцию, и цикл вернётся к норме через три-шесть месяцев. Учитывая его возраст — ему немного за тридцать, — репродуктивная система всё ещё в хорошем состоянии. Он помолчал, покрутил бокал в пальцах, наблюдая за игрой света в рубиновой жидкости. — Если ты спрашиваешь, может ли он зачать и выносить ребёнка, то с медицинской точки зрения — да. Это вполне возможно. Потребуется гормональная терапия для стабилизации цикла — эстроген и прогестерон в определённые фазы, возможно, стимуляция овуляции кломифеном. Потребуется тщательное наблюдение на протяжении всей беременности — у него узкий таз, вероятно, потребуется кесарево сечение. И, разумеется, потребуется его согласие — никто не может зачать и выносить ребёнка против воли, даже если физиология позволяет. Но физиологически... противопоказаний нет. Матка расположена правильно, трубы проходимы, яичники в хорошем состоянии. Если создать условия, беременность может наступить. И завершиться рождением живого ребёнка. В кабинете повисла тишина. Глубокая, многослойная, наполненная невысказанными мыслями. Дазай смотрел в свой бокал, и в его тёмных глазах плясали отражения света — и что-то ещё, что-то более глубокое, более древнее, чему он не давал названия. Затем он медленно поднял голову и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у видавших виды следователей Мафии леденела кровь в жилах, улыбкой человека, заглянувшего в бездну и обнаружившего, что бездна предлагает ему сделку. — Этого вполне хватит, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и слова эти были адресованы не столько Мори, сколько самому себе, своим собственным планам, которые только начали обретать форму. — Этого вполне хватит, чтобы сохранить ему жизнь. Ты ведь понимаешь, Мори-сан, он никогда не согласится быть просто пленником. Он будет искать способ умереть — ты прав, он слишком горд, чтобы терпеть немощь. Рано или поздно он найдёт способ. Просочит фосфор из спичек, разобьёт лампочку и вскроет вены осколком, откажется от еды — он изобретателен, ты знаешь. Но если у него будет причина жить... если он поймёт, что его тело может дать нечто, чего не может дать никто другой... — он не закончил фразу. Мори кивнул медленно, с видом учёного, только что получившего подтверждение самой смелой своей гипотезе. Он поднял бокал, и рубиновая жидкость качнулась, поймав свет настольной лампы. — Я так и думал. Что ж, должен признать, Дазай, это самый амбициозный твой проект. И, как врачу, — он отсалютовал бокалом, — мне будет чертовски интересно наблюдать, чем это закончится. Биологически, психологически, социально. Если у тебя получится... это будет уникальный случай в истории медицины. И в истории человеческих отношений, пожалуй. — Чем бы ни закончилось, — ответил Дазай, поднимая свой бокал и встречая взгляд Мори, — это будет красиво. Это будет единственное, ради чего я остался в живых. Их бокалы встретились с тихим хрустальным звоном. За окном занимался серый, дождливый рассвет над Иокогамой — город просыпался, не зная, что этой ночью был заключён союз, который изменит судьбы по меньшей мере троих. В операционной, под мерное пищание мониторов, поднимая и опуская грудь в такт дыхательному аппарату, спал человек, которому предстояло изменить всё — или умереть, пытаясь сохранить себя. Человек, который ещё не знал, что его тело, которое он всю жизнь считал проклятием, станет единственным ключом к спасению.

Настоящее.

Дазай моргнул, отгоняя воспоминания. Тряпка в его руках остыла, вода в тазу покрылась тонкой плёнкой — тепло уходило, как и вечер за окном. Он отложил полотенце, вылил воду в раковину ванной, ополоснул таз и вернулся к кровати. Фёдор всё так же лежал на спине, укрытый до пояса простынёй, и его дыхание было ровным и глубоким. Снотворное всё ещё держало его в своих объятиях. Осаму склонился над спящим, всматриваясь в его лицо. Длинные ресницы отбрасывали тени на щёки. Губы были слегка приоткрыты — не как в поцелуе, а как у человека, который дышит во сне ртом. На нижней губе всё ещё виднелся след от его поцелуя — крошечная трещинка, которую он не заметил прежде. Он коснулся её кончиком пальца — едва ощутимо, легче крыла бабочки, — и убрал руку, прежде чем желание разбудило бы его снова. Он опустил взгляд ниже. Туда, где простыня скрывала тайну, которую он раскрыл задолго до сегодняшнего дня, — тайну, которая была ключом ко всему. Медленно, почти не дыша, он отвёл край простыни. Его пальцы — длинные, музыкальные, что двигали шахматные фигуры в Мерсо и нажимали на спусковые крючки в Мафии, те самые, что полчаса назад сжимали рукоять трости, — скользнули вниз. По животу, мягко очерчивая линию талии. По внутренней стороне бедра, где кожа была нежной и нетронутой шрамами, — единственное место на этом теле, которое жизнь ещё не пометила своей жестокой печатью. Он коснулся самого сокровенного — мягко, едва ощутимо, с любопытством исследователя и трепетом верующего, прикасающегося к алтарю. Под его пальцами была не мужская анатомия — женская. Нечто уникальное. Нечто, принадлежавшее только Фёдору. Складки, скрывающие вход в тело, которое могло дать жизнь. Которое могло дать плод. Он провёл подушечкой среднего пальца по влажной, горячей щели — и замер, чувствуя, как мышцы спящего непроизвольно сокращаются, как дыхание становится чуть более частым, как по телу пробегает лёгкая, едва уловимая дрожь. Фёдор рефлекторно дёрнулся во сне, и его колени свелись, зажимая руку Дазая между бёдер. Движение было бессознательным, защитным, глубоко инстинктивным — тело пыталось уберечь то, что разум даже не осознавал как уязвимость. Но Осаму не убрал пальцы. Он замер, чувствуя, как мышцы спящего напряглись и снова расслабились, как тепло чужого тела окутывает его ладонь, и улыбнулся в темноте, мрачной и торжествующей улыбкой одновременно, которая была предназначена только для этого человека. — Спи, — прошептал он, высвобождая руку медленно, осторожно, чтобы не потревожить. — Спи, мой дорогой, мой бесценный Фёдор. У нас впереди целая вечность. И я намерен использовать каждую её секунду. Он поправил простыню, укрыл пленника до груди, подоткнул одеяло. Затем выпрямился, собрал таз, полотенца, медицинский кейс и тихо, стараясь не шуметь, покинул комнату, а после и дом. Замок на двери тихо зажужжал, входя в пазы. В доме воцарилась тишина. Только дождь. Только угли в камине, рассыпающиеся в золу. Только дыхание спящего — мерное, глубокое, свободное. Партия началась. И ставка в ней была выше, чем кто-либо из них мог вообразить. Ставка была — сама жизнь. И новая жизнь, которая могла из неё родиться.