Внучка атаманская

Шагает по сугробам. Ноги устают через два поворота, лицо теряет радость от пакостного побега. Вчера вечером от волнений добром не ела, завтрак дома не получился. Всё это глупые пустяки в сравнении с тем, как разрывает русую голову от вопросов. — Шо вот ему надо? — хмурится запыхавшаяся Матронка, придерживая юбки с шубой. — Павло Алексеевич, — упорно пробирается по снегу в колено. Закатывает глаза и цокает языком, вспоминая его насмешливое лицо. — Чи девок видных на хуторе мало? — застывает на месте и краснеет, кажется, от самой макушки до пят. — Ой, — протяжно вздыхает с трясущимся подбородком. Оглядывается по ближайшим дворам, чтобы никого не было. Устало усаживается в сугроб возле задней стороны двора Зычко и кутается в полы шубы. Живот не по-доброму урчит от голода. — Полотенцем по морде за просто так, — стирает слезинку, чтобы не обветрило щёку. Дверь Зычковского куреня скрипит. Матронка быстро поднимается и тащится дальше от их переднего двора. Не успевает пары шагов ступить, как доносится звучный голос дядьки Мирона Афанасьевича: — Хто крадётся? Стой, стрелять буду! — Из чего? Из цигарки? — бросает второй за утро побег Матрона. — Хто такой зубастый? — чиркает спичкой дядька Мирон в фуфайке с драными шароварами. — Доброго ранку, — Матронка возвращается к их забору и опирается на него локтями. — О, Гуртовая, — улыбается Мирон Афанасьевич. — Матронка наша Алексеевна, — спускается с крыльца и тоже идёт к забору. — Как здоровьечко у вас, дядьку? — вежливо кивает головой. — Шо ты всё за здоровье, да за здоровье, не такой уж я и древний дед, шобы с молодыми дивчинами только за здоровье разговор держать, — деловито выпускает струйку дыма дядька Мирон. — Даже так? — Матрона не может сдержать удивлённой усмешки. — А шо? Ты ж, доця, по осени у нас родилася? — задумчиво затягивается Мирон Афанасьевич. — Ну по осени, — кивает. — Заремка у вас по весне. Значит, всё правильно. Уж двадцатый год тебе идёт, так? — Так, дядьку, так. Всё видал, всё помнишь. — А мы вчера с хлопцами к вам захаживали, только вы спали с Заремкой крепко, — опирается локтем на забор. — Та вы шо? Захаживали? — кладёт руку на сердце Матрона. — Захаживали, — размахивает кистью с цигаркой. — Из вашей комнаты хтось так над шутками племянничка моего Женьки хохотал, — цепко следит за ней глазами. — Ветер свистел, — посмеивается Матронка. — Ух, какой ветер у вас по ночах бывает, — качает головой Мирон Афанасьевич. — Заремка может не спала, — пожимает плечами. — Не слыхала, не знаю. — А хохот твой стоял, — улыбается дядька Мирон. Матрона заливается смехом. — Так-то лучше будет. А то стоишь с глазами мокрыми, кусаешься. Шо стряслось расскажешь дядьке? — всматривается в её лицо. — Ничего не стряслось, — складывает руки на заборе. — Идём теперь ты ко мне в гости? У меня старая пирожков напекла с утра пораньше, тесто тоненькое на кислом молочке. Идём? — ласково улыбается Мирон Афанасьевич. — А Женька дома? — полушепчет Матронка. — Где ж ему быть? Дома. — Тогда нет, не зайду. — Так он спит крепко, — махает рукой дядька Мирон. — Как я ночью? — Честно, спят Кириллка с Женькой. — Ладно, зайду. Тётку Федосю давно не видала, — Матрона идёт к калитке. Мирон Афанасьевич торопиться, запускает Матронку в почищенный двор. Матрона поглядывает в серые дядькины глаза. — Куда тебя понесло из дому? Дороги замело, тучи снеговые, горло абы как спрятала, — бормочет он. — Меня Клавдия Семёновна заставляет вареники батьке лепить, — плетётся за ним Матронка. — Вареники лепить? — с притворным пониманием повторяет Мирон Афанасьевич. — Ну да. — А ты, значит, чтобы не лепить, с дому сбежала? — Я же не далеко, — разводит руками Матрона. — Я б тебя не то что вареники лепить заставил... Летала бы ты у меня по всей хате вихрем. Сесть бы не давал, ещё и по сраци отходил бы за норов твой бестолковый, глядишь бы переучилася. Батько тебя разбаловал, а ты ножки свесила и довольная. — Поняла, — вздыхает Матронка. — Всё, нос повесила, не понравилось, шо дядька сказал. — Дядьку, а ты можешь никому не рассказать? — Матрона подходит к нему ближе. — Не выдам я твои вареники, больно надо, — начинает перекладывать старые тряпки под навесом крыльца. — Про другое, — поджимает губы, прищурившись смотрит на соседский курень. Мирон Афанасьевич начинает перекладывать тише, ничего не отвечает. — Не смейся только, — полушепчет Матронка. Дядька Мирон еле заметно кивает, неразборчиво бормочет что-то, будто увлечён делом. — Шо значит, когда хлопец до девки... — мнётся с ноги на ногу. Мирон Афанасьевич вдруг глянул на неё с неприкрытым любопытством. — Шо такое? — ставит руки в боки Матрона. — Ну, ну, ну, шо значит когда, — продолжает дядька Мирон. — Нет, — скрещивает руки на груди Матронка. — Спугнул. Старый стал, — улыбается Мирон Афанасьевич. — Дурень старый. — Опытный, а не старый, — крутит кончик платка. — Матронка, а хто ж тот хлопец? — Нихто. — Шо ж ты мне это несёшь, девка? С мамкой села бы погутарить про дела сердечные. — Шо мамка там знает, — махает рукой Матрона. — Конечно. Хто бы сомневался, — усмехается дядька Мирон. — Эх, избави Господь. Слава Богу, у меня одни хлопцы. — А мой папка девке рад, — ухмыляется Матронка, рассматривая свои пальцы. — Я тебе так скажу, доця, — вздыхает Мирон Афанасьевич. — Хлопцев будет не мало, один глазастый, другой горластый, третий рукастый. Будешь только сердцем выбирать, слёз будет много. Пускай их до сердца только за поступки. Иначе обида будет всю жизнь душу жечь. — А любовь как? — метает взгляд в его глаза. — Любовь? Любовь, дочка, она во всём, везде она плутовка есть. Её до половых сношений не ровняют, вибач за слова. — Дякую, дядьку Мирон. — Обнимешь? — хитро улыбается. — Да, — Матронка мягко обнимает его, утыкается носом в прокуренную фуфайку на плече. Мирон Афанасьевич коротко кладёт ладонь на её макушку. Матронка выдыхает и прикрывает глаза вся в дрожи. — Трясешься, — дядька Мирон поглаживает спину. — За вареники стыдно. — Тётка Федося, а где старый потерялся? — кричит Женя, явно на пороге куреня. Матрона дёргается, отстраняется от Мирона Афанасьевича. — Женька не спит, — она округляет глаза. — Проснулся, — кивает дядька Мирон. — Мне домой пора, папка ругаться будет, — поправляет платок Матронка. — Пирожки, — говорит дядька. — Мирон, — кричит Женя. — Яки пирожки? — ищет куда спрятаться Матрона. — Девка, ты не ополоумела? — посмеивается Мирон Афанасьевич. — Та не до чортовых казаков мне, дядьку, — пригибается под замёрзшим окном. — Стой здесь, я Женьку отвлеку и вынесу тебе пирожков, пожуёшь по пути, — говорит дядька. — Дякую, — прижимается к стенке возле двери. — Уймись, — дядька строго шикает на неё. Заходит в курень. Матронка оглядывается по двору. Ждёт. Выслушивает все копошения. — Иди, принеси мне этот... — доносится голос дядьки Мирона. — Кому пирожки несёшь? — говорит Женька. — Принеси мне, кажу, — прикрикивает Мирон Афанасьевич. — Прячешь кого? — тоже повышает голос Женя. — Племянничек... На мою голову, — ворчит дядька Мирон и прорывается к Матроне, кое-как закрывает дверь снаружи. — Коханку прячешь, чи шо там? — хохочет Женька и сразу выглядывает. — Ой, — вырывается у Матронки. — Гуртовая, — выплывает на крылечко Женя. Матрона рассматривает его на расстоянии вытянутой руки. С влажными прилежно прилизанными волосами. В настиранной, чуть ли не хрустящей, грубой рубахе. Как обычно, сытого, разгуляйного и занимающего место. Сирота, а пуще мамкиных догляженный, — вдруг возникает в голове у Матронки. В детстве ей это не бросалось в глаза. Женькины серые очи скользят по ней коротко, быстро. Сразу достаёт цигарку. Медленно закуривает, сложив ладони домиком. — Дякую, Мирон Афанасьевич, — кланяется Матронка, принимает из его рук пирожки. — Надо было к нам зайти, молочка выпить, а то в сухомятку, — говорит Женя, сует руку в карман шаровар. — С мокрой головой на снег вышел, — отвечает Матрона, тоже не глядит на него, прижимая к груди пирожки. — Вы тут побудьте, мне там кое-шо, — осторожно кивает головой Мирон Афанасьевич, пальцем показывая на дверь. Тихонько утекает домой. — Спала в ночи? — затягивается немного хмурый Женька. — Пойду я до дому, — выговаривает Матрона. — Гулять выйдешь? — начинает стряхивать пепел пальцами. — Папка не пустит, — мельком наблюдает за его рукой Матронка. — Вытворила шось? — коротенько чуть улыбается Женя, продолжая стряхивать. — Хто я? Никогда такого не было, — пробивается усмешка у Матроны. — Никогда, — Женька прячет смех в плотной затяжке. — Погогочи мне ещё здесь, пришёл, кричал всю ночь, об моё имя едва язык не смозолил, — опускает голову Матронка. — Во сне? — уточняет и смотрит ей в глаза. — А где ж ещё тебе? Я дивчина прилежная, сам знаешь, — уводит взгляд от него. — Я тебе привёз кое-шо, — снова серьёзно смотрит на забор. — За какие заслуги? — тоже хмурится Матрона. — Вечером выйдешь, подарю. — А не выйду я, другой достанется? — вскидывает брови Матронка. — Не выйдешь, я зайду, — отрезает Женька. — Папка не пустит, — призадирает нос. — А хто у него спрашиваться станет? — выпускает дым Женя. — Ладно, Зычко, некогда мне стоять, — Матрона поглядывает на него. — Мне тоже, — отворачивается для пущей убедительности. — Женька. — деланным тоном выговаривает Матронка. — Ты меня моим именем не обзывай, — перекривляет Женя. — Шо ты собираешь? — улыбается Матрона. — Женька меня называй, но не таким вот, Женька, — передразнивает её голос. — Некогда, — повторяет Матронка. — Та страшное дело, какая занятая. — Чуешь, Зычко? — звонко цокает языком. — До вечера, — кидает окурок в снег. Матрона быстрым шагом выходит из Зычковского двора. За поворотом уплетает все тёплые пирожки. Вытирает руки снегом. — Шо ещё значит, ты не выйдешь, я зайду? — растерянно выговаривает она, запутавшись ещё пуще, чем с одним Павло. Добредает до папкиного двора по своим же шагам. Возле сломанной калитки мнётся соседка с детьми.