Порка в деревне

"В Мокром я проездом спрашиваю старика, а он мне: "Мы оченно, говорит, любим пуще всего девок по приговору пороть, и пороть даем всё парням. После эту же, которую ноне порол, завтра парень в невесты берет, так что оно самим девкам, говорит, у нас повадно". Каковы маркизы де-Сады, а?" ( Ф.Достоевский . Братья Карамазовы, ч.3 ) --------------------------------------------------------------------------------------------------------------- В Мокром, что под Ставрополем, жили по старине. И не той старине московской, а своей, местной, где каждый холм и каждая роща помнили, кто и когда как поступал. Алёнка, дочь крепкого хозяина Мартынова, была гордая. Слишком гордая для девки двадцати лет, что по местным меркам уже и не девка вовсе, а старая дева. Отказывала парням, смотрела свысока, ходила в церковь в новом сарафане, а на посиделки не ходила — «не с кем разговаривать, одни пьяницы». Старики сначала молчали. Потом перешёптывались у ворот. Потом собрались — семеро, «суд мирской» — и приговорили. — Пора, — сказал староста Ефим, чинно плюнув в сторону. — Гордыню сбить. Иначе замуж не пойдёт, а останется в доме отцовском, и горе нам всем — злой невесткой будет. — Кто бить будет? — спросили. — Парни, конечно. Молодые. Чтоб знала, кто в доме хозяин будет. И условие — кто сломит, тот и жених. Назначили на Иванов день. Народ собрался у речки, за рощей, где ивы нависали над водой. Алёнку привели — не связанную, нет, это не тюрьма было, а просто под руки, чтобы не убежала. Она шла бледная, но губы сжаты. Думала, что выдержит достойно, как барыня. Парней выбрали троих — самых сильных, из тех, кто её сватал и был отвергнут. Кузька, Петруха и Ванька-кузнец. Они стояли, неловко перебирая в руках свежие берёзовые прутья, срезанные ещё утром. Лица у них были серьёзные, почти торжественные — работа такая, не для смеха. Староста Ефим сел на пенёк и кивнул. — Начинайте. Алёнка не плакала. Она стояла, прижав руки к телу, и сжала зубы так, что слышен был скрежет. Кузька подошёл, протянул руку — она отшатнулась, как от ожога. — Не тронь, — сказала она голосом, который дрожал не от страха, а от ярости. — Самозванцы. Пьяницы. Не тронь. Кузька остановился, обернулся к старосте. Ефим помолчал, почесал бороду. — Привяжите, — сказал он спокойно, как о погоде. — К скамье. Будет знать, что суд — суд. Двое парней подошли. Алёнка брыкалась, царапала, но их было трое против одной. Повели к скамье — толстой, дубовой, что стояла у ив от времён деда Ефима. Прижали к ней животом, руки вытянули, обвили верёвкой . Крепко. Так, что локти разошлись, и грудь приплюснулась к грубым доскам. — Поднимайте, — приказал Ефим. Кузька и Петруха подошли сзади. Кузька схватил подол сарафана, поднял. Белые мягкие бёдра, круглые ягодицы — но под юбкой что-то белое, незнакомое. Панталоны. Шёлковые, с кружевом, городские, вышитые цветочками. — О-о-о, — протянул народ. — Смотрите, барыня! — Снимайте, — сказал Ефим недовольно. — Чего удивляться — всё снимается. Кузька стянул их до колен. Ткань соскользнула, оставив обнажённой всё, что пряталось. Алёнка вздрогнула всем телом — не от холода, а от ощущения. Двадцать лет никто не видел. А теперь вся деревня смотрела на её голые ягодицы, на белую кожу, на трепет мышц. — Начинайте, — сказал Ефим. — По очереди. Каждому по пяти. Кто первый сломит — тот и жених. Кожу до крови не просекайте. Кузька подошёл первым. Прут свистнул — шлепнулся по левой ягодице. Алёнка вздрогнула, но не вскрикнула. Второй — по правой. Третий, четвёртый, пятый. Полосы вспыхнули на белой коже — розовые, потом алые. Она молчала. Кусала губы до крови, но не издавала ни звука. Петруха сменил Кузьку. Его удары были сильнее — он кузнец, руки тяжёлые. Раз, два, три, четыре, пять. Алёнка замерла, только пальцы сжались в кулаки. Но молчала. Ванька бил третьим. Он был моложе, неопытный, бил неровно — то сильнее, то слабее. Но тоже пять ударов. И тоже молчание. Снова Кузька. Десятый удар, пятнадцатый, двадцатый. Кожа налилась огнём, мышцы спазмировали. Алёнка чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но она их не выпускала. Думала о матери, о городе, о том, что она лучше всех них. Что она не сдастся. Тридцатый удар. Петруха снова. Он бил теперь ниже — по задней поверхности бёдра, где кожа нежнее. Алёнка взвизгнула невольно, но тут же прикусила губу. Кровь потекла на подбородок. — Молчит, — сказал кто-то в толпе шёпотом. — Сильная. — Сломаем, — ответил Ефим. Сороковой удар. Кузька. Он подошёл ближе, занёс прут высоко. Алёнка почувствовала дыхание его у своего бедра. Удар пришёлся особенно сильно — она вскрикнула. Не от боли — от невыносимости. От того, что он, Кузька, которому она отказала, теперь бьёт её, и она не может уйти, не может скрыться. — Пощади, — прошептала она. — Пощади. Кузька замер. Повернулся к Ефиму. — Слышал? — спросил он. — Слышал, — кивнул староста. — Твоя. Кузька бросил прут. Подошёл к скамье, начал развязывать верёвки. Руки Алёнки были синие, с следами. Она повернулась к нему лицом — заплаканным, с разбитыми губами, но глаза были те же, гордые, только теперь с другим выражением. — Завтра приду, — сказал Кузька, помогая ей поднять панталоны. — Женой будешь. Уже не барыня — моя. Она не ответила. Только оперлась на него, потому что ноги не держали. И впервые за много лет — позволила кому-то помочь себе. Народ разошёлся, не торопясь, как после церкви. Женщины подходили к Алёнке, помогали одеться, приговаривали: «Ничего, деточка, теперь замуж, теперь своя семья, забудется». А Кузька шёл домой, берёзовый прут всё ещё сжимая в руке, и чувствовал, как что-то изменилось. Не он её победил — она сама себя сдала. И теперь они были связаны — не любовью пока, а чем-то сильнее, архаичным, чем не разрубишь. В Мокром так было заведено. Пороть — чтобы взять. Бить — чтобы приблизить. И никто не находил в этом противоречия.