Время

      Саймон плохо помнил его похороны. Он плохо помнил собравшихся и плохо помнил, как туда попал и как уехал. У них в 141 была традиция: когда один из них умирал, другие не приходили на его проводы, чтобы лишний раз не напоминать семье погибшего о том, из-за чего их близкий погиб. Саймон хорошо помнил, из-за чего нарушил традицию в тот раз.       Погода была ужасная. От холодного зимнего дождя у него промокла вся куртка. Он не надел костюма или берета, чтобы проводить Гэри в последний путь. Он стоял немного поодаль от его матери, которая всё никак не могла сдержать плача и бормотала что-то, пока гроб опускали в землю. Дорогое лакированное дерево. Закрытая крышка. На проводах её тоже не открывали. Саймон так больше и не увидел его лица.       Некоторые говорят, что мёртвые выглядят спокойными или спящими. Саймон лучше других знал, что это не так. Мёртвые выглядят мёртвыми. Гэри выглядел мертвецом с четырьмя пулями в затылке.       Саймон помнил тот вечер перед операцией. Помнил небольшую комнату, которую им выделили на той мелкой, херовой базе. Помнил, как они сдвигали кровати друг к другу и проверяли, закрыта ли дверь, прежде чем ложиться. У Саймона уже в тот вечер было это предчувствие.       Гэри тогда на него взъелся. Ему не нравилось, когда Саймон пытался заботиться о нём слишком усердно, не нравилось, когда он пытался его защитить. Потому что Гэри считал, что способен справиться со всем сам. Они поругались вечером из-за этой хрени. Гэри злился, что Саймон «хоронит его раньше времени». Саймон злился, потому что Гэри не слушал. Потушили свет и легли на скрипучие койки. Саймон долго не мог уснуть, всё пялился в стену напротив, борясь с самим собой. А потом койка заскрипела, и Гэри пододвинулся к нему сзади. Во сне потянулся руками к поясу, и Саймон притянул его ближе, укладывая его голову себе на грудь. Он до сих пор помнил, какой он был гибкий, горячий. Всегда жался поближе, тыкался носом в шею. Саймон хранил в памяти каждую родинку. Две над бровью, одна под губой, ещё под глазом. Руки помнили, где искать шрамы. Он помнил столько всего. Помнил, как засыпал тогда, временно убаюканный чувством близости и спокойствия.       Помнил, как утром перед вылетом, уже полностью в снаряжении, подошёл к нему, не решившись коснуться плеча. Гэри посмотрел на него этими своими большими, вечнозелёными глазами исподлобья. Ещё дулся. Саймон помедлил и вместо чего-то важного спросил, не забыл ли он батарейки для ПНВ.       Он ненавидел себя за эти слова. Ненавидел себя за то, что не отговорил, что не смог удержать. Он так часто вспоминал эти ебучие батарейки. Конечно, Гэри их взял. Он никогда не забывал.       Саймон тоже уже не сможет забыть.       Не сможет забыть той первой ночи, когда вернулся в пустую квартиру. Не сможет никогда вычеркнуть из памяти тот запах, тот бардак, тот уют, который они создавали вместе.       Брошенные на столе кружки. Во всём доме их было всего две. Одна с клевером и лепреконом, другая с фотографией Антрима. Первую подарил Гэри Мит в честь переезда. Там в комплекте шло ещё полотенце. Это Саймон тоже зачем-то помнил. В ванной было две зубные щётки. Остались его таблетки в аптечке и бритвенный станок. Носки под кроватью, его любимая куртка на вешалке в коридоре. Остался, блять, его запах. Апельсиновое мыло и ополаскиватель для белья. Остался его ебучий плеер и наушники. В первую ночь Саймон прослушал весь его плейлист и долго плакал. Потом не плакал вообще.       Кровать казалась слишком большой для одного мужчины.       Конечно, никто из 141 не знал об их отношениях. Это была статья, это был позор. Когда-то они сделали шаг за эту черту, и Саймон для себя всё решил. Он идёт до конца. Он надеялся, что Гэри тоже решил так для самого себя. В глубине души ему хотелось, чтобы он придавал этому столько же смысла и веса, сколько и Саймон.       Саймон редко говорил «я тебя люблю». Ему казалось, что это слишком тяжёлые, слишком страшные слова. Все те, кого любил Саймон раньше, — умерли. Он не хотел, чтобы умирал и Гэри.       Но Саймон хотел о нём заботиться. Хотел держать за руку во время уединённых прогулок в парке, хотел видеть Гэри по утрам на кухне за готовкой. Он хотел просыпаться с ним рядом и уже даже не боялся этого. Он долго не мог даже примириться с мыслью спать с кем-то в одной спальне, не то что в обнимку. Но Гэри был Гэри. Каким-то образом ему раз за разом удавалось влезать Саймону под кожу, делать больно и хорошо. Гэри никогда не мыл за собой посуду. Он занимал слишком много места на кровати и в квартире, забирал у Саймона вещи и постоянно закатывал глаза. Он много ел и ненавидел, когда Саймон пытался немного отдохнуть и уходил в себя. Гэри любил держать голову Саймона на коленях, когда они смотрели кино. Гэри любил есть в постели.       Нет. Эта кровать слишком огромная для него.       Саймон помнил тот разговор с Прайсом. Он присел рядом на мокрую скамейку. Был в гражданском и без панамки. 141 не приходит на похороны. Но на его похороны почему-то обязаны были прийти. Капитан сказал Саймону, что надеется на него. Сказал, что нужно держаться, потому что Гэри был бы не рад видеть его в таком виде. Саймон тогда встал и выдал, что «Гэри уже всё равно». Прайс ничего не понимал. Соуп плакал. Саймон запомнил это, потому что никогда не видел Джона плачущим.       Саймон помнил, какую марку сигарет курил Гэри. Нашёл целый блок в квартире. Не смог выкинуть. Он не смог выкинуть ни единой вещи из их дома. Никогда не Его. Всегда Их.       Говорят, время лечит. Но Саймон сомневался, что когда-нибудь сможет оправиться от этого.       Сомневался… Нет, он знал, что не сможет просто встать и идти. Он слишком долго пробыл в дерьме. Манчестер, армия, Мексика, опять армия. У него не было дома и не было ничего, кроме упорства и силы воли, чтобы идти дальше. И когда появился Гэри, когда Саймон впервые ощутил этот укол в груди, он сразу понял, что всё кончено. Он долго думал, готов ли он сделать этот шаг, хотя в глубине души он не просто решал, он его уже сделал. Саймон знал, что кто-то из них умрёт. Либо Гэри не доживёт до тридцати, либо Саймон не дотянет до сорока. Они не были исключениями из правил.       Но Саймон надеялся, что это будет он. Он знал, что Гэри сильнее. В его маленьком жучке было так много сил, так много несгибаемой воли. Он смог бы справиться. По крайней мере, лучше, чем Саймон. Встал бы, расправил плечи и пошёл, как всегда это делал. И Саймон до сих пор помнил звук его шагов. Помнил глупую щель между его губами.       Да. Гэри смог бы держаться лучше, чем он. Саймон выдержал полгода. Дольше, чем он, впрочем, ожидал, но всё равно ничтожно мало.       Он долго копил деньги со службы. Платили немного, но на сберегательном счету была уже кругленькая сумма. Он снял почти всё в один вечер. Открыл бутылку хорошего, очень хорошего виски, который они купили на Рождество. Саймону понравилось, и он купил ещё несколько бутылок. Выпил их все, пока занимался документами. Он взял отпуск на две недели и уехал в Камден. Заперся в их квартире и наводил порядок. Сортировал документы, оплачивал старые счета. За подписку на сайт, с которого Гэри качал музыку, за телевидение и за ремонт крыши. Он методично упаковывал старые вещи, будто собирался переезжать. В подписанную коробку отправился снежный шар со сломанной музыкальной катушкой и брелок с клевером. Саймон заклеил всё скотчем и стал собирать все диски в другую коробку.       После двух недель отсутствия до него пытался дозвониться Прайс. Саймон не взял трубку, а потом просто отключил телефон.       Он починил раковину. С неё постоянно подтекало, и Гэри просил его ей заняться. Теперь не течёт. Саймон побрился и принял душ. Апельсиновое мыло снова довело его до слёз.       Он долго курил. На улице было прохладно, летний воздух приносил с собой свежесть. Все окна были открыты настежь, и по коридорам гулял сквозняк.       Единственная вещь, которую он не убрал в коробку, была фотография. Саймон теперь жалел, что отказывался фотографироваться. Единственный снимок, где они были вдвоём, оказался донельзя мутным и засвеченным. Саймону нравилась эта фотография. Он мог разглядеть на ней щербинку Гэри.       Он тяжело опустился на диван, вздыхая. В квартире было свежо и чисто. Вещи убраны по коробкам, все дела улажены.       Да. Время лечит. Но шрамы никогда не перестают болеть. Иногда приходится помогать себе самому.       Некоторые способы Саймон знал лучше других.