Эхо Пустоты

***

      Перед тем как покинуть Бункер на несколько дней, Сэм долго собирал вещи в сумку в главном зале, то и дело сверяясь со списком в телефоне. Его лицо светилось тем особенным, мягким теплом, которое появляется у людей, когда они предвкушают встречу с кем-то по-настоящему важным.        Кас, тихо вошедший в зал с очередной стопкой архивных папок, остановился у стола и молча наблюдал за его сборами. Когда Сэм бережно уложил на дно сумки небольшой упакованный подарок для Эйлин, Кас не выдержал и негромко нарушил тишину:       — Ты кажешься... очень воодушевленным, Сэм.       Сэм поднял голову, немного смутился, но тут же открыто улыбнулся:       — Да, есть немного. Мы давно не виделись из-за этих мелких охот. Еду к Эйлин на все выходные. Мы планируем съездить за город, просто побыть вдвоем, без телефонов и карт монстров.       Кас медленно опустил папки на край стола. В его глазах, обычно скрытых за привычной маской отстраненности, вдруг промелькнул живой, почти детский интерес — тот самый, глубокий и искренний, который всегда появлялся у него, когда он пытался постичь устройство человеческой души.        Потеря благодати сделала его уязвимым, но вместе с тем открыла для него мир обычных земных чувств, которые раньше он мог лишь анализировать со стороны.       — Сэм, — Кас замялся, слегка потирая шею под воротником рубашки. — Могу я задать тебе личный вопрос? О ваших отношениях с Эйлин.       — Конечно, Кас. Всё, что угодно, — Сэм отложил сумку и полностью переключил внимание на друга.       — Как... как вы это делаете? — тихо спросил Кас, подбирая понятные для человека слова. — Я имею в виду, как люди строят романтические отношения? Долгие века я наблюдал за человечеством, но всегда воспринимал это как химические процессы или социальные конструкты. Теперь, когда моя благодать почти угасла, я чувствую мир иначе. Но я совершенно не понимаю... как сделать этот шаг? Как понять, что другой человек готов впустить тебя в свою жизнь не просто как соратника, а как кого-то большего?       Сэм удивленно моргнул, а затем его взгляд наполнился глубоким пониманием и сочувствием. И тогда внутри у Сэма что-то щелкнуло. Он внимательно посмотрел на бывшего ангела, подмечая его уязвимую позу, эти теплые фланелевые рукава и то, как Кас прятал взгляд. В голове Сэма вихрем пронеслась безумная, но всё объясняющая мысль.       Сэм искренне задумался: неужели Касу кто-то нравится? И этот «кто-то» — обычный, земной человек? Для существа, которое веками смотрело на человечество свысока как на искры на ветру, это было бы пугающим сдвигом.        Теперь, лишившись благодати и застряв в смертном теле, Кас, должно быть, впервые в жизни испытывал эту глухую, болезненную человеческую привязанность, с которой совершенно не знал, что делать.       — Знаешь, Кас, — Сэм присел на край стола, скрестив руки на груди. — В этом нет четкой инструкции, как в книгах. С Эйлин всё началось с доверия. С понимания того, что мы оба чертовски сломаны этим миром, но рядом друг с другом нам не нужно притворяться сильными. Романтические отношения — это когда ты можешь показать человеку свои самые глубокие шрамы, и вместо того, чтобы ударить по ним, он их бережно закроет своими ладонями.       Кас внимательно слушал, едва заметно кивая. Его пальцы судорожно сжались на краю деревянного стола.       — Но это ведь огромный риск, — негромко произнес он, глядя куда-то в сторону коридора, ведущего к комнате Дина. — Открыться так сильно — значит дать другому человеку абсолютную власть уничтожить тебя одним словом. Если ты признаешься в чувствах, а в ответ увидишь лишь неловкость, жалость или... отторжение. Как люди справляются с этим страхом?       — Риск колоссальный, ты прав, — тихо согласился Сэм. — И людям бывает чертовски страшно. Но фишка в том, что ты никогда не узнаешь, пока не попробуешь. Иногда нужно просто набраться смелости, перестать прятаться за стенами и поговорить честно. Без масок, без недомолвок. Если чувства настоящие, они стоят этого риска.       Кас молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Слова Сэма отозвались в нем глухой, ноющей болью.       Внутри бывшего ангела бушевала настоящая буря из стыда и раскаяния. Кас винил во всем только себя. Это он, существо, созданное для высших небесных целей, умудрился совершить самое страшное грехопадение — предать свой род, свои обязанности и, в конце концов, впустить в себя это глухое, эгоистичное человеческое чувство. Он привязался к смертному. Веками он смотрел на людей как на мимолетные искры, но Дин стал для него целой вселенной. И ради этой вселенной Кас когда-то пошел против Небес, предал братьев по оружию, разрушил привычный порядок вещей, а в самый последний момент просто вывернул душу наизнанку, бросил свое «люблю» и трусливо исчез в Пустоте.       Тогда, в запертой комнате Бункера, под прицелом Смерти, Касу казалось, что он поступает правильно. Он помнил каждую секунду перед тем, как черная жижа поглотила его. Он помнил ошеломленный, застывший взгляд Дина. Охотник стоял как громом пораженный, тяжело дыша, и в его зеленых глазах отражался целый спектр ломающих эмоций — шок, паника, непонимание.       Для Дина, выросшего в окопах и привыкшего мерить мир категориями «свои и чужие», то предсмертное признание стало высшим проявлением братской любви, отчаянным прощанием верного соратника, члена семьи, который готов отдать жизнь за своего человека. Если Кастиэль сейчас разрушит иллюзию Дина и покажет, что его чувства были гораздо глубже и сложнее обычного братства, этот хрупкий мир Бункера окончательно разлетится на куски.       — Спасибо, Сэм. Это... очень ценные наблюдения, — Кас заставил себя вежливо улыбнуться и отступил на шаг назад, снова возвращая свою привычную закрытую позу. — Тебе пора ехать, ты опоздаешь. Хороших выходных.       Сэм тяжело вздохнул, понимая, что его слова попали в самую цель, но развивать тему не стал — Касу нужно было время.       — Спасибо, Кас. Присмотри тут за Дином. И... подумай над тем, что я сказал. Дом — это место, где не нужно строить стены.       Сэм закинул сумку на плечо, крепко хлопнул Каса по плечу и направился к выходу. Через минуту наверху захлопнулась тяжелая железная дверь, и Бункер погрузился в абсолютную, звенящую тишину, оставляя Каса один на один со своими мыслями — и с Дином, который всё это время молча стоял в тени коридора и слышал каждое слово их разговора.       Сэм уехал к Эйлин, и Бункер окончательно погрузился в оглушительную, гулкую тишину.        Дин больше не мог выносить эту разрастающуюся между ними пропасть. Винчестер решил, что с него хватит — нужно попытаться вернуть всё назад, сломать эту чертову стену и пойти на контакт, как они делали это тысячу раз до Пустоты.       Кас, как обычно, сидел в библиотеке. Перед ним лежала раскрытая старинная книга, а сам он кутался в плотную рубашку — человеческое тело мерзло в бетонных стенах все сильнее.       Дин вошел шумно, нарочито громко шаркая ботинками, чтобы не испугать ангела. В руках он держал две открытые бутылки пива. Он подошел к столу, лихо опустил одну бутылку прямо на раскрытую страницу рядом с рукой Каса и уселся на край стола — точно так же, как делал в старые добрые времена, бесцеремонно вторгаясь в чужое личное пространство.       — Эй, профессор, хорош глаза портить, — Дин нацепил на лицо свою самую дежурную, беззаботную улыбку, коротко усмехнулся и дружески толкнул Каса локтем в плечо. — Ты скоро сам в эти архивы прорастешь. Давай, сделай перерыв, пока окончательно не прирос к стулу. Помнишь, лет десять назад, когда мы только-только ввязались в дерьмо с левиафанами, и ты умудрился перепутать древние тексты с рецептом какого-то пирога? Я тогда чуть не сварил экзорцизм вместо обеда.       Дин весело рассмеялся, отпивая пиво прямо из бутылки, и выжидающе уставился на Каса. В глубине души он отчаянно надеялся поймать тот самый привычный, слегка раздраженный, но такой знакомый взгляд синих глаз исподлобья. Ему до боли, до зуда в груди хотелось услышать тихое, ворчливое: «Дин, все было совершенно не так». Ему нужен был прежний Кас — упрямый, серьезный ангел, который умел ставить его на место одной фразой.       Но Кас не заворчал. И не разозлился.       Он лишь медленно поднял голову, отрываясь от пожелтевших страниц. На его лице, осунувшемся и бледном под тусклым светом лампы, не отразилось ни тени прежнего тепла, ни капли привычного раздражения. В этом взгляде вообще ничего не осталось от того существа, которое когда-то швыряло Дина на капот Импалы. Кас посмотрел на него спокойно, вежливо и бесконечно далеко, словно перед ним сидел не лучший друг и боевой товарищ, а случайный попутчик в придорожном мотеле.       Эта ровная, выхолощенная человеческая усталость ударила по Дину сильнее любого ангельского клинка. Смех застрял в горле, а беззаботная улыбка на лице охотника мгновенно стала казаться нелепой и чужой.       Кастиэль аккуратно переставил бутылку пива со страницы на деревянную поверхность стола, чтобы конденсат не испортил старинный чертеж. А затем он улыбнулся.       Это была идеальная, мягкая, бесконечно вежливая улыбка. Абсолютно пустая.        Улыбка, которую обычно дарят малознакомым соседям или вежливым клиентам. Глаза Каса при этом оставались совершенно холодными, закрытыми и далекими.       — Да, Дин. Я помню этот случай. Это действительно было забавно, — тихо, ровным голосом ответил Кас. Он едва заметно откинулся на спинку стула, незаметно, но четко увеличивая дистанцию между ними после толчка локтем. — Спасибо за пиво, но мне действительно нужно закончить этот перевод. Сэм просил подготовить хроники к пятнице.       Эта улыбка ударила Дина прямо под дых. Воздух словно разом вышибло из легких.       Это ранило Дина сильнее, чем если бы Кас кричал на него. Если бы Кас сорвался, начал обвинять его, ударил, швырнул эту чертову книгу в стену, высказал всю ту боль от неразделенного признания перед смертью — Дин бы справился. К дракам, крикам и чужой ярости Дин Винчестер привык с самого детства. Он бы знал, как защищаться, как кричать в ответ, как заставить ангела выплеснуть всё наружу.              Но против этой убийственной, ледяной вежливости у Дина не было оружия. Эта покладистая, чужая улыбка означала только одно: Кас больше не пытается до него достучаться. Кас сдался. Он сознательно похоронил всё, что было между ними, выстроил глухую стену из этикета и просто выполнял функции полезного сожителя.       Шутка застряла у Дина в горле. Его широкая улыбка мгновенно сползла с лица, превратившись в уродливую гримасу боли. Он посмотрел на Каса, который уже снова опустил взгляд в книгу, делая вид, что погружен в чтение.       — Да... конечно. Работай, — глухо выдавленный из себя голос Дина показался ему самому чужим.       Охотник резко поднялся из-за стола, едва не опрокинув бутылку пива, развернулся и быстрым шагом вышел из библиотеки. В груди горело так, словно туда залили ту самую черную жижу из Пустоты, которая утащила Каса прямо у него на глазах.       Именно в этот вечер, запершись в своей темной комнате и глухо глядя в бетонный потолок, Дин впервые поймал себя на ломающей мысли. Эта глухая, ледяная отстраненность ангела — полностью его вина.       Дином всегда двигала вина. Она была его вечным топливом, его проклятием, старым шрамом, который он бережно расковыривал после каждой потери. Это была удушающая вина за то, чего он когда-то не сделал, не додал, не успел спасти. И, что самое страшное теперь — за то, что он просто не смог ощутить. Кас отдал за него всё. Ангел разорвал саму ткань мироздания, предал Небеса и ушел в вечный кошмар с улыбкой на губах, оставив после себя лишь одно выжженное слово.       А Дин? Дин остался на земле, застряв в своей привычной, безопасной броне из «семейного долга» и «братских уз». Охотник понимал, что Кас выстроил эту дистанцию не от злости. Он закрылся от него, потому что Дин, испугавшись масштаба чужого чувства, трусливо упаковал чужую жертву в удобные рамки платонического братства. Дин не смог дать Касу то, в чем тот отчаянно нуждался — принятие без оговорок. И теперь этот изможденный человек в библиотеке просто медленно умирал от холода и вины в их собственном доме, потому что Дин Винчестер снова не справился.

***

      На следующий день после отъезда Сэма удушающая тишина Бункера стала совсем невыносимой. Бетонный бункер превратился в склеп, где каждый шаг отзывался гулким эхом, а воздух казался таким плотным, что его приходилось проталкивать в легкие силой.       Дин весь день ходил мрачнее тучи. Он мерил шагами коридоры, то и дело хватался за ключи от Импалы, проверял оружие, которое в зачистке не нуждалось, но так и не смог заставить себя уехать.        Слова брата, подслушанные накануне, сорвали последние ржавые замки с его собственных мыслей. Сэм был прав. Кас сидел там, внизу, в холодном свитере, лишенный сил и медленно выгорая от собственной вины и страха показаться обузой. А Дин просто трусливо делал вид, что ничего не произошло.       Охотник остановился посреди коридора и тяжело выдохнул. Хватит. Ему нужно было вытащить Каса из этой бетонной гробницы. Силой, хитростью, привычным командным тоном — как угодно. Оставлять бывшего ангела наедине с пожелтевшими страницами архивов и удушающими мыслями больше было нельзя. Касу нужен был свежий воздух, нормальная еда и мир за пределами этих стен, даже если сам Кас думал, что больше этого не заслуживает.        Дин решительно направился в сторону библиотеки, готовый силой прервать это затянувшееся, ледяное молчание. Пора было завязывать с этой игрой.       — На выход, Кас. Мы уезжаем, — Дин ворвался в библиотеку ближе к вечеру, привычным и резким движением крутя на пальце связку ключей от Импалы.       Кас удивленно оторвал взгляд от разложенных на дубовом столе архивных папок. Его пальцы, зажатые в рукавах плотного свитера, на секунду замерли над исписанной латынью страницей.       — Куда? — в его голосе проскользнуло привычное, глуховатое замешательство. — Есть новое дело?        — Обойдешься без дела, — отрезал Дин, даже не притормозив у стола. Он специально не смотрел Касу в глаза, чтобы не растерять этот внезапный запал и не наткнуться на его ледяную, вежливую отстраненность. — Нам обоим нужно проветриться. Живо, шевелись. Твой плащ… или в чем ты там сейчас ходишь. Встретимся в гараже через пять минут.       Дин не оставил ему ни единого шанса на возражения. Он резко развернулся и быстрым шагом пошел к выходу, громко звеня ключами.        Охотник прекрасно знал: если он сейчас остановится, если позволит Касу начать свои логичные человеческие рассуждения о пользе архивной работы или о том, что ему лучше остаться в Бункере, — Дин просто сдастся. А так у бывшего ангела не оставалось выбора, кроме как подчиниться старому, проверенному годами командному тону.       Через час Импала затормозила у захудалого придорожного бара на окраине округа. Это место было классической, проверенной временем дырой, затерянной среди бескрайних полей Канзаса: неоновая вывеска над дверью уныло трещала, половина букв в названии давно перегорела, а на парковке, помимо Шевроле братьев, сиротливо жались друг к другу всего пара побитых жизнью пикапов.       Внутри пахло привычным охотничьим уютом — дешевым табаком, пережаренными в столетнем масле куриными крылышками и застарелым, разлитым прямо на дощатый пол алкоголем. Настоящая каноничная забегаловка, где никто не задавал лишних вопросов, а музыкальный автомат хрипел старым блюзом сквозь слой вековой пыли.        Дин уверенно, по-хозяйски прошагал через полутемный зал и занял дальний угловой полукруглый диванчик, откуда открывался отличный обзор на входную дверь. Привычка, въевшаяся в подкорку за годы охоты, сработала автоматически.        Официантка, немолодая женщина с уставшим лицом, подошла почти сразу. Дин, даже не заглядывая в потрепанное меню, бросил на нее быстрый взгляд и сделал заказ:        — Нам кувшин местного пива, два виски и двойную порцию бургеров с картошкой фри. По пожирнее.        Кас молча сел напротив, плотнее кутаясь в чужую куртку Сэма, которая до сих пор хранила слабый запах чужого стирального порошка. Бывший ангел выглядел в этой прокуренной, проспиртованной обстановке чужеродно и одновременно на удивление к месту. Он опустил взгляд на липкую поверхность деревянного стола, рассматривая глубокие царапины, и тихо спросил, нарушая тяжелый гул бара:       — Зачем мы здесь, Дин? Здесь нет дела. Сюда не забредали оборотни или призраки.       Дин ничего не ответил, пока официантка с глухим стуком не опустила перед ними тяжелый стеклянный кувшин и два наполненных стакана. Только когда женщина отошла, охотник подвинул одну из стопок к Касу, взял свою и, наконец, прямо и открыто посмотрел бывшему ангелу в глаза.       — Дин, я не уверен, что это хорошая идея, — тихо произнес Кас, кутаясь в куртку. Человеческое тело реагировало на промозглую вечернюю сырость мгновенно. — Мой организм больше не перерабатывает токсины с прежней скоростью.       — В этом и фишка, профессор. Учись расслабляться как обычные смертные, — Дин улыбнулся, обнажая зубы, и поднес стакан к своим губам. — Пей. Это приказ.       Кас помедлил, но послушно опрокинул в себя алкоголь. Он поморщился, когда виски обожгли горло, и закашлялся. Дин хмыкнул, но в его глазах впервые за долгое время вместо паники промелькнуло прежнее, мягкое тепло.       Спустя два часа и еще три стопки броня Кастиэля окончательно треснула под воздействием человеческого опьянения. Его щеки непривычно порозовели, взгляд стал слегка туманным, а плечи наконец-то расслабились, перестав напоминать натянутую тетиву. Кас крутил в пальцах пустой стакан, уставившись на блики света в янтарных каплях на дне.       — Это... очень странно, — негромко, слегка растягивая слова, заговорил Кас. Его голос звучал хрипло и пугающе искренне. — Быть человеком. Дин, это так... утомительно.       Дин отставил свое пиво и подался вперед, ловя каждый звук.       — О чем ты, Кас?       — Всё чувствуется слишком сильно, — Кас поднял на него пьяные, беззащитные глаза, в которых больше не было ледяной отстраненности. — Раньше я просто знал, что мне холодно или что я устал. Теперь это болит. Мое тело ноет от сырости Бункера. Мои мысли... они больше не подчиняются ангельской логике. Они путаются. Я постоянно боюсь. Боюсь, что если я сделаю не тот шаг, то окончательно потеряю... всё. Потеряю вас с Сэмом.       Кас сглотнул, его пальцы судорожно сжались вокруг стакана.       — Я строю эти стены, Дин, потому что я больше не ангел-хранитель. Я слаб. Я обуза. Я читал о человеческой психологии... люди отдаляются от тех, кто напоминает им о боли. Мое последнее появление... мое признание перед Пустотой — оно сломало то, что было между нами. Я вижу, как тебе неловко со мной. И я... я просто пытаюсь избавить тебя от этой неловкости. Пытаюсь стать обычным соседом, чтобы ты снова не выставил меня за дверь.       Слова Каса резали Дина без ножа. Каждое признание ангела в собственной слабости и страхе отвержения переворачивало всё внутри охотника. Дин понял, насколько сильно он ошибался, считая, что Кас «излечился» и живет дальше. Кас просто медленно умирал от страха прямо у него на глазах, защищаясь от выдуманной им самим жестокости Дина.       — Кас, ты полный идиот, — глухо, с трудом сдерживая подступивший к горлу ком, выдохнул Дин.       Кас грустно и понимающе улыбнулся, собираясь снова закрыться, но Дин не дал ему этого сделать.       Дин резко пересел на его половину дивана, сокращая расстояние до нуля, протянул руки и рванул Каса на себя. Он обнял его. Впервые с тех пор, как Кастиэль переступил порог Бункера после возвращения из ада Пустоты.       Это не было коротким, дружеским похлопыванием по спине. Дин обнял его отчаянно, крепко, до хруста в ребрах, утыкаясь носом в жесткую ткань чужой куртки, пахнущей Бункером и дешевым алкоголем. Он сжал пальцами рубашку на спине Каса, словно пытался физически удержать его, не дать ему раствориться, доказать самому себе, что ангел здесь, живой, из плоти и крови.       Кас от неожиданности замер, его тело на секунду превратилось в камень. Он не дышал. Но затем, почувствовав, как Дин судорожно и часто дышит ему в шею, как дрожат широкие плечи охотника, Кас медленно поднял свои человеческие, слабые руки и обхватил Дина в ответ. Он уткнулся лбом в плечо Дина, и Дин почувствовал, как ткань его собственной куртки мгновенно становится влажной от чужих беззвучных слез.       — Ты не обуза, слышишь меня? — яростно, со злостью и нежностью прошептал Дин прямо ему в ухо, не разжимая объятий. — Никогда больше не говори этой чуши. Ты дома. И я никуда тебя не отпущу. Больше никогда.       В этот момент, чувствуя, как бьется человеческое сердце Каса под его ладонью, Дин ощутил, как внутри него что-то с грохотом рушится. Этот рваный, слишком быстрый и уязвимый ритм в чужой груди пугал охотника до судорог.        Ангелы не должны иметь пульса.        Ангелы не должны плакать, утыкаясь носом в грубое плечо смертного, и уж точно не должны так отчаянно цепляться за жизнь.       Дина буквально затапливало глухим, первобытным ужасом — тем самым, который мучил его каждую ночь в кошмарах.        Эта новая, хрупкая человечность Каса казалась ему хрустальным сосудом, который мог разбиться от малейшего сквозняка. Кастиэль больше не был нерушимым воином Господним. Он был парнем в помятой фланелевой рубашке, который мерз в Бункере и до смерти боялся оказаться ненужным.       Дин сжимал объятия еще крепче, почти до боли, словно пытался своим собственным телом закрыть Каса от всего мира, от угасающей благодати, от несправедливости Джека и от той черноты, что едва не сожрала их обоих. В его голове стучала одна-единственная, паническая мысль: «Я тебя не отдам. Чего бы мне это ни стоило, я тебя защищу».       Для Дина Винчестера то, что происходило сейчас, все еще укладывалось в рамки его привычного, извращенного гиперопекой долга. Он думал, что эта удушающая тяжесть в груди — просто обострившийся посттравматический синдром. Он внушал себе, что его яростное желание караулить сон Каса, ловить каждый его взгляд и физически чувствовать его присутствие рядом — это просто страх снова остаться одному, когда Сэм окончательно уедет строить свою жизнь с Эйлин.       Он списывал эту сумасшедшую, ревнивую тягу на общую историю, на долгие годы совместного ада, на то, что они «братья по оружию». Дин был слишком слеп и слишком напуган, чтобы признать очевидное: ни одного брата в мире не обнимают так, словно в его ребрах заключен весь смысл твоего существования. Он не понимал, почему его так сильно ранила вежливая улыбка Каса. Он думал, что злится на ангельское упрямство, хотя на самом деле его душа просто кричала от голода по той искренней, личной близости, которую Кас так легко отдавал Сэму.       Охотник продолжал дышать Касу в шею, чувствуя, как чужие слезы горячими каплями пропитывают его куртку, и внутри него медленно, незаметно для него самого, прорастало то самое зерно неплатонического чувства. Дин Винчестер только начинал свой мучительный путь к осознанию — путь, который начнется этой же ночью, когда объятия закончатся, алкоголь выветрится, и ему придется отпустить Каса обратно в его холодную, дальнюю комнату.       Дорога обратно в Бункер прошла в абсолютном, звенящем молчании. В салоне Импалы пахло нагретой кожей, ночной прохладой и тяжелым шлейфом алкоголя. Кас, размякший от непривычного человеческого опьянения и выплаканных слез, заснул почти сразу, как только машина тронулась с места.       Дин вел Шевроле непривычно медленно, аккуратно объезжая каждую выбоину на асфальте. Он постоянно косился на пассажирское сиденье, не в силах оторвать взгляд от спящего ангела. Без своей невидимой брони отстраненности Кас выглядел пугающе беззащитным.        Его голова неудобно склонилась к стеклу, темные растрепанные волосы падали на лоб, а губы были слегка приоткрыты. Дин смотрел на то, как мерно и тихо вздымается чужая грудь, и внутри него тугим узлом завязывалось странное, тянущее чувство.       На одном из крутых поворотов Кас покачнулся, едва не ударившись лбом о боковое стекло. Дин среагировал мгновенно. Он бросил руль левой рукой, а правую резко вытянул вперед, ловя Каса за плечо и бережно возвращая его спину к мягкой обшивке сиденья. Бывший ангел даже не проснулся — лишь тихо, по-человечески всхлипнул во сне и инстинктивно прижался щекой к теплой ладони Дина, прежде чем тот успел ее убрать.       Дина словно током ударило. Охотник замер, едва не пропустив нужный съезд с шоссе. Кожа Каса была прохладной, чуть шершавой, а его дыхание щекотало запястье. Дин медленно, почти через силу отнял руку, крепче вцепляясь в руль. Пальцы сводило судорогой.       «Это просто алкоголь, — упрямо твердил себе Дин, до боли сжимая челюсти. — Мы просто перебрали. Он слаб, я должен о нем позаботиться. Сэмми уехал, больше некому».       Но когда Импала наконец заехала в подземный гараж Бункера и заглохла, Дин не спешил выходить. Он сидел в полумраке, слушая, как остывает двигатель машины, и смотрел на Каса. Глубоко внутри, за семью замками его отрицания, медленно и мучительно укоренялась мысль: мирная, счастливая жизнь, о которой говорил Сэм, для него, Дина, невозможна.        Сэм сможет уйти. Дин — нет.        И дело было вовсе не в монстрах. Дело было в этом спящем, теряющем благодать ангеле, без которого Бункер мгновенно превращался в холодный, бетонный склеп.       Дин глубоко вздохнул, заглушая поднимающуюся к горлу панику, обошел машину и открыл пассажирскую дверь, чтобы помочь Касу дойти до его комнаты.       Дин аккуратно просунул руки под мышки Каса, помогая ему выбраться из глубокого сиденья Импалы. Тот едва перебирал ногами, полностью размякший от алкоголя и эмоционального истощения. Он был тяжелым — настоящим земным мужчиной из плоти и крови, без прежней ангельской легкости, которая позволяла ему когда-то казаться невесомым.       — Держу, держу, профессор, — негромко проворчал Дин, перекидывая руку Каса через свое плечо и крепко перехватывая его за талию. Они медленно побрели по бетонным переходам Бункера.        Кас шел, уткнувшись носом куда-то в шею Дина, шумно и горячо выдыхая ему в кожу. Охотник чувствовал этот алкогольный, смешанный с запахом сосен выдох каждой порой. От такой близости по спине пробегал контролируемый с трудом озноб.       Когда они наконец добрались до дальней комнаты в самом конце коридора, Дин толкнул дверь ногой. Внутри было прохладно. На столе сиротливо высилась стопка книг, а узкая кровать была аккуратно заправлена — Кас даже здесь поддерживал армейский порядок. Дин довел его до постели и осторожно опустил на матрас.       Кас со вздохом повалился на подушку, но его пальцы, запутавшиеся во фланелевой рубашке, судорожно сжались, не отпуская куртку Дина. Он потянул охотника за собой, и Дину пришлось сильно наклониться, едва не упав сверху. Они оказались лицом к лицу — так близко, что Дин видел каждую ворсинку на ресницах Каса и залегшую между его бровей глубокую, даже во сне не исчезающую морщинку.       — Дин... — едва слышно, одними губами прошептал Кас, не открывая глаз. В этом полубреду его голос звучал так беззащитно, что у Дина перехватило дыхание.        — Я здесь, Кас. Я никуда не уйду, — тихо ответил Дин. Его собственный голос показался ему хриплым, чужим. Он аккуратно, один за другим, разжал бледные пальцы ангела, освобождая свою куртку. Кас тяжело повернулся на бок, подтянул колени к груди и затих, мгновенно проваливаясь в глубокий, ровный сон.       Дин не ушел сразу. Он замер у кровати, тяжело дыша в полумраке комнаты. Его взгляд скользнул по фигуре Каса, а затем он сделал то, чего никогда не позволил бы себе в здравом уме. Дин наклонился, взял лежащий в ногах шерстяной плед и бережно, до самого подбородка, укрыл им спящего ангела. На секунду его пальцы задержались у чужой щеки — он едва осязаемо, самым краем ладони, коснулся отросшей щетины Каса, проверяя, теплый ли он.        Теплый. Живой. Человек.       Дин резко отдернул руку, словно обжегся об это тепло. Он быстро вышел, тихо прикрыв за собой дверь, и зашагал по темному коридору, упрямо внушая себе, что это просто забота о близком друге.        На следующее утро Бункер залил бледный рассвет, а в воздухе повисла тяжелая, густая неловкость. Алкоголь выветрился, оставив после себя сухой человеческий похмельный синдром и треснувшие барьеры, которые оба теперь отчаянно пытались склеить обратно.       Кас проснулся рано. Голова раскалывалась, во рту пересохло, а воспоминания о вчерашнем вечере обрушились на него удушливой лавиной. Он помнил всё: свои пьяные жалобы, слезы и то, как Дин сжал его в объятиях, ломая всю выстроенную стену отстраненности. Ему было невыносимо стыдно за свою слабость.       Когда Кас, бледный и со следами бессонницы на лице, зашел на кухню, Дин уже сидел там. Охотник упрямо чистил детали разобранного пистолета, делая вид, что полностью поглощен работой. Перед ним стояли две кружки черного кофе и две таблетки аспирина.       — Доброе утро, Кас, — Дин не поднял глаз, но его голос прозвучал на удивление мягко, без привычной грубости. — Садись. Кофе свежий, колеса от башки на столе.       Кас медленно сел напротив, аккуратно пододвинул к себе кружку и залпом выпил воду с шипучей таблеткой. Пальцы ангела едва заметно дрожали.       — Дин... — тихо и хрипло заговорил Кас, уставившись в темную, неподвижную поверхность остывающего кофе. — Я хочу извиниться за вчерашнее. Мое поведение в баре было... недопустимым. Я не должен был обременять тебя своими человеческими страхами и... слабостями. Это было глупо.       Кастиэль сильнее сжал пальцами тяжелую кружку, надеясь спрятать мелкую дрожь в руках. Внутри него все горело от удушающего стыда. Вчера в баре, под воздействием алкоголя, его напускная холодность дала трещину. Он позволил себе слабость — показать, как сильно ему страшно, как сильно давит груз вины и эта новая, пугающая человеческая беспомощность. Кас корил себя за то, что нарушил правила игры, которые сам же установил, чтобы защитить их обоих.       Дин резко перестал протирать ствол пистолета. Металл глухо, зловеще звякнул о деревянный стол библиотеки.       Охотник наконец поднял голову и в упор посмотрел на Каса. В его зеленых глазах не было привычного раздражения или желания перевести все в шутку — только тяжелая, затаенная боль, которая копилась в нем с самой Пустоты, и странная, пугающая решимость. Дин чувствовал, как внутри него все буквально переворачивается от этих слов. Кас извинялся. Ангел, который отдал за него жизнь, который прошел через адский кошмар и вернулся сломанным, извинялся за то, что посмел быть живым и уязвимым. Для Дина это было сродни пощечине.       — Кас, заткнись, — спокойно, но до предела твердо перебил его Дин. Каждое слово весило тонну. — Хватит извиняться. Ты ничем меня не обременил.       Дин отложил ветошь в сторону, подался вперед, опираясь локтями о стол, и не давал Касу отвести взгляд. Охотник дышал тяжело, рвано, словно решался на самый опасный прыжок в своей жизни. Сердце бешено колотилось в груди. Дин понимал, что если он сейчас снова промолчит, если позволит Касу уйти в эту глухую оборону и запереться в своей вине, они потеряют друг друга навсегда.       — Ты слышишь меня? — тише, но с надрывом повторил Дин, и в его голосе проступила пугающая честность. — Перестань вести себя так, будто ты здесь на птичьих правах. Ты дома, Кас. И то, что ты сейчас чувствуешь… весь этот страх, вся эта уязвимость — это нормально. Слышишь? Это, черт возьми, нормально для человека. И мне не наплевать. Мне никогда не было наплевать.       Кас замер, его дыхание перехватило. В этих зеленых глазах напротив он впервые за долгое время увидел не неловкость или жалость, которой так панически боялся, а чистую, оголенную боль и отчаянную потребность быть услышанным.       — Но я... я плакал, Дин. Я наговорил лишнего о том, что боюсь быть обузой и...       — И я тебя услышал, — Дин откинулся назад, убирая локти со стола и шумно выдыхая через нос. — А теперь послушай меня сюда, Кас. Вся эта твоя херня со стенами и ледяной вежливостью — полный бред. Вчера в баре мы это дерьмо сломали. Понял? И возвращаться к этой клоунаде я тебе не позволю. Если тебе хреново, если ты мерзнешь, если у тебя крыша едет от мыслей — ты подходишь и говоришь мне. Прямо в лоб. Мы через такое количество кругов ада прошли вдвоем, чтобы ты сейчас притворялся передо мной хреновым чужаком из приличия. Забудь.       Кастиэль всматривался в лицо Дина, пытаясь отыскать там привычные следы неловкости из-за своего старого признания, но видел лишь отчаянное, упрямое желание защитить. Они больше не могли притворяться, что ничего не произошло, но и сделать шаг навстречу друг другу пока не решались.       — Хорошо, Дин, — тихо ответил Кас, и в его глазах впервые за все недели промелькнуло прежнее, теплое доверие. — Я понял. Спасибо.       Весь оставшийся день они провели в библиотеке. Впервые за долгое время это не выглядело как побег Кастиэля от реальности — теперь они сидели за одним большим столом.        Дин, лениво перебирая старые папки, начал рассказывать о том, что происходило на Земле, пока Каса не было. Он говорил обо всем подряд, лишь бы заглушить висящую в углах тишину: о том, как они с Сэмом зачищали гнездо оборотней в Огайо, о том, как Джек в свои первые дни в роли Бога случайно поменял местами созвездия, и о том, как Бункер казался вымершим, когда Сэм уезжал к Эйлин. Кас слушал внимательно, подпирая щеку кулаком, и в его глазах наконец-то отражался живой интерес.        Когда Дин осторожно спросил его о том, что было там, Кас помрачнел и ответил вскользь, не вдаваясь в детали. Он коротко рассказал про вязкий, холодный деготь, который заменял там воздух, упомянул недовольный ропот Тени, которая не любила, когда нарушают ее покой, но замолчал на полуслове, когда дело дошло до ментальной петли воспоминаний.       Звенящая тишина Пустоты всё еще мысленно давила на него — Кас то и дело вздрагивал, когда страницы книг шелестели слишком громко.       Ближе к ночи, когда за стенами Бункера окончательно стемнело, напряжение между ними вновь достигло пика. Дин собирался уходить к себе, убирая со стола свою кружку, когда Кас тихо позвал его:        — Дин. Пожалуйста, подожди.       Охотник замер, спиной чувствуя, как воздух в библиотеке мгновенно стал тяжелым.        Кас поднялся со стула, его человеческие пальцы судорожно сжались на краю стола. Он глубоко вздохнул, собирая в кулак всю свою человеческую смелость, и опустил голову, не в силах выдержать прямой взгляд друга.       — Дин... — Кас тихо выдохнул, и его пальцы сильнее сжали остывающую кружку с недопитым кофе. — Вчера в баре и сегодня утром мы постоянно говорили о каких-то стенах. Но мы оба обходим стороной самое главное. И я должен перед тобой извиниться. Извиниться за то, что сказал тебе в той комнате, перед тем как меня забрала Пустота.       Кастиэль наконец поднял на него свои потускневшие синие глаза. В них не было холода — только глубокое, застарелое смирение человека, который привык жертвовать собой.       — Мое признание... это было эгоистично с моей стороны, Дин. В тот момент я знал, что умираю. Я знал, что Пустота заберет меня через секунду, и я просто хотел уйти счастливым, высказав то, что копилось во мне годами. Одной этой мысли мне было достаточно. Но я совершенно не подумал о том, какой груз я оставляю тебе на Земле. Я оставил тебя с этим знанием одного, заставил нести эту ношу. А теперь я вернулся. И вся эта неловкость, вся тяжесть между нами — это полностью моя вина.       Кас горько, едва заметно качнул головой, убирая руки в карманы тяжелого свитера       — Мне жаль, Дин. Я искренне не жду от тебя взаимности. Я знаю, кто ты, и знаю, как ты ко мне относишься. Я больше никогда не подниму эту тему, обещаю. Я просто хотел, чтобы ты наконец услышал: ты не обязан нести ответственность за мои чувства. Ты ничего мне не должен.       Дин стоял как громом пораженный, чувствуя, как внутренности скручиваются в тугой, болезненный узел. Кас сидел перед ним в этом огромном чужом свитере, бледный, изможденный, и искренне считал свое самое чистое, обнаженное проявление любви «эгоизмом» и «грузом», за который теперь нужно просить прощения. Он извинялся за то, что спас Дина. Извинялся за то, что любил его.       Внутри у Дина всё полыхнуло такой бешеной, отчаянной яростью на самого себя, на Пустоту, на весь этот чертов мир, что дышать стало нечем. Дин открыл было рот, чтобы закричать, опровергнуть этот бред, схватить Каса за плечи и вытрясти из него эту глупую, удушающую вину. Ему хотелось заорать, что он сам медленно сходит с ума в этой тишине Бункера, что его собственные мысли сжирают его заживо с того самого дня.       Но закостенелый, въевшийся в подкорку страх и старая привычка прятать любые настоящие эмоции под замок снова сковали его челюсти. Дин просто застыл, судорожно глотая воздух. Слова застряли в горле ржавыми гвоздями. Он всю жизнь учился быть солдатом, охотником, учился переводить боль в злость, а страх — в шутки, и теперь, когда нужно было сказать что-то по-настоящему важное, его броня сработала против него самого, намертво запечатав рот.       Дин так и не смог выдавить из себя правду. Он стоял, парализованный собственным бессилием, глядя на человека, который отдал за него всё. Горло сводило судорогой, а в голове набатом стучала мысль: «Скажи ему. Ну же, ублюдок, скажи хоть что-то!».       Дин отвел взгляд, не выдержав этого смиренного, выжидающего разреза синих глаз, и глухо выдохнул, убирая руки в карманы джинсов, чтобы Кас не заметил, как они ходят ходуном:       — Проехали, Кас. Всё нормально. Ложись спать.       Голос прозвучал плоско, неестественно тихо и до ужаса обыденно. Дин развернулся и, больше не говоря ни слова, практически сбежал из библиотеки. Он шел по темным коридорам Бункера, почти физически ощущая, как его трусливое «всё нормально» забивает последний гвоздь в крышку гроба их близости.       А Кас остался сидеть под тусклой лампой. Он медленно опустил голову обратно к книге, посильнее натянув на пальцы мягкие рукава свитера Сэма. Дин не закричал, не разозлился, не высмеял его — он просто закрыл тему. И для Кастиэля это вежливое, пустое «проехали» стало окончательным ответом.       Охотник заперся в своей комнате, щелкнув тяжелым замком, и остался один на один с глухой, давящей темнотой. Он прижался спиной к прохладной железной двери, тяжело, рвано дыша и отчаянно пытаясь заглушить панику, которая волной подступала к самому горлу. Сердце колотилось в ребра как сумасшедшее.        Дин до боли сжал кулаки, чувствуя, как ногти врезаются в ладони. Его трясло. Трясло от собственной трусости, от этого глупого, выдавленного на автомате «проехали». Он ведь видел, как потух взгляд Каса.        Дин дошел до кровати, рухнул на нее прямо в одежде и обуви и уставился в невидимый потолок, надеясь, что привычная злость вытеснит этот удушающий страх. Но злости не было. Осталось только глухое, монотонное отчаяние.       Но когда через несколько часов он наконец закрыл глаза, его разум окончательно сдался.       Усталость взяла свое, и измученный мозг Дина провалился в тяжелый, лихорадочный сон, где у него больше не было контроля над собственными щитами. Кошмары, которые он так тщательно выжигал из мыслей алкоголем и охотой, хлынули наружу. Ему снова снилась та душная запертая комната, кровавый отпечаток руки Смерти на двери и Кас — Кас, который говорил, говорил без остановки, но вместо слов из его рта текла густая, черная жижа Пустоты. Дин во сне кричал, сдирал ногти о бетонные стены, пытался схватить ангела за плащ, но пальцы ловили лишь холодный воздух. Кастиэль исчезал, оставляя после себя только тихое, эхоподобное: «Мне жаль, Дин… это моя вина».

***

      Сэм вернулся в бункер на следующий день. Он зашел на кухню, бросил дорожную сумку у двери и сразу заметил перемену в атмосфере. Дин и Кас сидели за столом вместе — Дин сосредоточенно жевал тост, а Кас спокойно листал старую газету. Между ними по-прежнему искрило ощутимое напряжение, но ледяной, глухой стены отстраненности больше не было. Они разговаривали. Младший Винчестер тихо выдохнул с огромным облегчением.       — Привет, парни, — улыбнулся Сэм, проходя к кофейнику. — Рад видеть, что вы тут не разнесли Бункер.       — Привет, Сэмми. Как съездил? — Дин поднял на него глаза, в которых после ночного кошмара все еще читалась глубокая усталость, но тон был бодрым.       — Всё отлично, Эйлин передает привет, — Сэм сел рядом, переводя взгляд с брата на ангела. — Кстати, по дороге я просматривал местную сеть. В городке неподалеку, всего в часе езды от нас, странные смерти. Жертв находят в их собственных домах с вырезанным сердцем, но замки целы, а на месте преступления пахнет болотной тиной. Это явно по нашей части. Похоже на обычного духа или мелкого болотного монстра.       Дин тут же оживился, хватаясь за возможность сбежать от своих мыслей в привычную работу:       — Легкое дело. Пара часов — и вернемся. Кас, едешь с нами.       Кас удивленно поднял голову:       — Дин, я не уверен, что буду полезен на охоте. Без благодати я могу замедлить вас.       — Кас, это мелкая тварь, — мягко вмешался Сэм, искренне желая помочь другу наконец выбраться из четырех стен. — Нам не понадобятся ангельские силы. Зато свежий воздух и смена обстановки пойдут тебе на пользу. Поехали. Нам нужен наш главный эксперт по древней мифологии в полевых условиях.       Кас перевел взгляд на Дина. Тот смотрел на него упрямо, но в глубине зеленых глаз ангел внезапно прочитал странную, почти паническую просьбу не оставаться одному.       — Хорошо, — тихо согласился Кас. — Я соберу свои вещи.       Дорога до городка пролетала под мерный, привычный рокот мотора Импалы. Сэм занял пассажирское сиденье рядом с братом и всю дорогу листал в телефоне полицейские отчеты, периодически зачитывая новые детали дела. Кас устроился сзади.       Дин вел машину молча, крепко вцепившись пальцами в руль. Охотник чувствовал себя так, словно его кожу опаляло невидимым током. Он то и дело бросал короткие, лихорадочные взгляды в зеркало заднего вида, пытаясь поймать отражение ангела.       Кас сидел тихо, прислонившись головой к стеклу и глядя на проплывающие за окном серые осенние пейзажи. На нем снова была та самая теплая куртка, а воротник рубашки плотно прилегал к шее. Дин ловил в зеркале изгиб его бледной щеки, растрепанные ветром темные волосы, линию челюсти — и каждый раз внутри него что-то болезненно сладко сжималось.       На одном из поворотов их взгляды на секунду встретились в зеркале. Кас не отвел глаз, как делал это все последние недели. Он посмотрел на Дина — спокойно, мягко, с тем самым глубоким доверием, которое вернулось к нему после вчерашнего разговора на кухне. В этом взгляде больше не было ледяной брони самозащиты. Кас просто смотрел на своего друга, радуясь, что они снова едут на охоту