DOMINUS MORTIS

Первые две недели после битвы на пустоши были — почти счастьем. Гарри залечивал рану — глубокий разрез, оставленный архиличом, затягивался медленно (тёмные проклятия всегда заживают неохотно), и Снейп запретил ему серьёзные нагрузки. А это значило — впервые за долгое время — затишье. Передышку. Время, которое можно было провести не на войне, а просто — живя. И Гарри проводил его с Тонкс. Они были счастливы — той осторожной, выстраданной счастливостью двух людей, укравших у войны несколько мирных недель. Тонкс выхаживала его, дразнила за то, что «грозный тёмный маг ноет из-за царапины», заставляла беречь руку и сама же помогала, когда он не справлялся. Они валялись в постели по утрам, когда не нужно было вскакивать по тревоге. Гуляли — осторожно, под чарами, но гуляли. Говорили о будущем, в которое Гарри теперь позволял себе верить, — о доме, о мирной жизни, о том, что будет, когда всё кончится. И — что было важнее всего — Гарри почти не спускался в подвал. Рана не позволяла серьёзных тренировок, да и нужды в них он теперь не чувствовал так остро. Ведь он поверил — как поверили все, — что обуздал свою тьму. Что в битве с личом доказал: он владеет силой, а не она им. Что худшее позади. И потому скверна в нём — притихла, отступила, не тревожимая ночными упражнениями, усмирённая близостью Тонкс, мирными неделями, верой в контроль. Гарри был — почти прежним. Почти тем Гарри, которого Тонкс полюбила. Острым на язык, тёплым, живым. Тьма в глазах отступила. Улыбка вернулась. И они оба поверили, что так теперь и будет. Они ошибались. Первая трещина появилась незаметно. С мелочи. Это было на исходе второй недели, когда рана Гарри почти зажила и он начал понемногу возвращаться к делам. Орден готовил очередную партизанскую операцию — налёт на гнездо Пожирателей, по наводке Рида. И — как обычно бывало — распределяли, кто идёт. — Я возьму Тонкс, — сказал Гарри, глядя в карту. — И Рона с его звеном. Малой группой, как всегда. — Меня не бери, — сказала вдруг Тонкс. — На эту — не бери. Гарри поднял на неё глаза. — Почему? — Потому что Кингсли просит меня на другое, — сказала Тонкс. — Аврорское. Разведка в Эдинбурге — там что-то зашевелилось, нужен метаморф, чтобы внедриться незаметно. Я аврор, Гарри, не забыл? У меня есть и своя служба, помимо твоих налётов. И на этот раз я нужнее там. — С кем? — спросил Гарри. И сам не понял, почему спросил. Почему это вырвалось — резко, почти требовательно. Тонкс чуть нахмурилась. — Что — с кем? — На разведку. В Эдинбург. С кем ты идёшь? — С Ремусом, — сказала Тонкс просто, не придав значения. — Кингсли нас в паре ставит — я метаморф для внедрения, Ремус для прикрытия, он спокойный, опытный, мы сработаемся. А что? И вот тут — Гарри почувствовал это. Укол. Маленький, острый, нелепый. При имени Ремуса. При мысли, что Тонкс пойдёт на задание — наедине, надолго — со своим бывшим. С Люпином. С тем, кого она когда-то любила. Скверна в нём — притихшая, усмирённая, та, что, как он думал, обуздана, — вдруг шевельнулась. Чуть-чуть. На это новое, незнакомое чувство — ревность, собственничество. И подбросила дровишек: а почему с ним? а что между ними было? а не всплывёт ли старое? — С Ремусом, — повторил Гарри, и голос вышел холоднее, чем он хотел. — Наедине. На несколько дней. Тонкс выпрямилась. Посмотрела на него внимательно — аврорским, читающим взглядом. — Гарри Поттер, — сказала она медленно. — Ты что, ревнуешь? К Ремусу? — Нет, — сказал Гарри. Слишком быстро. — С чего бы. Просто… уточняю состав группы. — Состав группы, — повторила Тонкс, и в голосе её зазвучало что-то опасное. — Ну-ну. — Она шагнула к нему. — Слушай меня, Поттер. Ремус — мой бывший. Ключевое слово — бывший. У нас всё кончено, давно, навсегда. Я с тобой. Тебя люблю. А Ремус — это просто товарищ, коллега, с которым я иду на задание, потому что так распорядился Кингсли, а не потому, что хочу с ним наедине поворковать о былом. Понятно? — Она прищурилась. — И мне совсем не нравится этот твой тон. «С кем». «Наедине». Будто я обязана перед тобой отчитываться, с кем работаю. — Я не говорил, что обязана, — сказал Гарри, чувствуя, как внутри поднимается что-то, что он не мог толком контролировать, — раздражение, ревность, тёмное. — Я просто спросил. — Ты не просто спросил, — отрезала Тонкс. — Ты спросил так, будто я в чём-то провинилась. Будто я твоя собственность, которая должна докладывать о каждом шаге. — Она помолчала, остывая, и закончила мягче, но твёрдо: — Гарри. Я тебя люблю. Но я не вещь. Не твоя собственность. Я аврор, у меня своя служба, свои задания, свои напарники — и я не собираюсь спрашивать у тебя разрешения, с кем мне работать. Никогда. Запомни это. Иначе у нас будут проблемы. И ушла — собираться на своё задание, оставив Гарри с этим новым, незнакомым, грызущим чувством. С ревностью. С собственничеством. С тёмным уколом, который он не мог унять. И — со скверной, которая, оказывается, никуда не делась. Которая только и ждала нового повода подняться. И нашла его — в любви. В самом светлом, что у него было. Гарри пытался задавить это в себе. Честно пытался. Он понимал — умом, — что неправ. Что Тонкс права. Что Ремус — её бывший, что между ними всё кончено, что она с ним, с Гарри, что ревновать — глупо, унизительно, недостойно. Что она аврор и имеет полное право работать с кем угодно. Всё это он понимал. Но понимать и чувствовать — разные вещи. А чувствовал он — укол. Тёмный, грызущий, собственнический. Каждый раз, когда думал о том, что Тонкс сейчас в Эдинбурге, наедине с Люпином, день за днём, ночь за ночью, на задании. Что они вдвоём. Что Люпин — спокойный, добрый, надёжный Люпин — рядом с ней, а его, Гарри, нет. И скверна — кормилась этим. Гарри чувствовал, как она оживает, поднимается, пользуясь этим новым каналом. Раньше её будили гнев, боль, ненависть — теперь у неё появилась новая пища. Ревность. Собственничество. Тёмная сторона любви. И скверна жадно набросилась на неё, потому что это тоже было сильное чувство, тёмное чувство, а сильными тёмными чувствами она и питалась. «Вот оно, — понял Гарри с холодным ужасом однажды ночью, ворочаясь без сна, грызомый ревностью, чувствуя, как тьма в нём оживает после недель затишья. — Вот как она вернётся. Не через бой. Не через гнев. А через это. Через любовь, обращённую в собственничество. Я думал, что обуздал её. А она просто ждала. Ждала, когда я полюблю достаточно сильно, чтобы начать ревновать. Чтобы бояться потерять. И вот — дождалась.» Это было страшное открытие. Что любовь, его спасение, его свет, — может стать и дверью для тьмы. Если обратить её в собственничество. В страх потерять. В желание владеть. И Гарри пытался не открывать эту дверь. Пытался задавить ревность, довериться Тонкс, не дать тёмному отравить самое светлое. Пытался — но получалось плохо. Потому что скверна, почуяв новый источник, не желала отступать. И каждый день, что Тонкс была в Эдинбурге с Ремусом, — тьма в Гарри поднималась чуть выше. Кормилась. Росла. И мнимое успокоение последних недель — оборачивалось новой, незаметной, изнутри подтачивающей угрозой. Тонкс вернулась через пять дней. Задание прошло успешно — она внедрилась, разведала, что нужно, вернулась целой. И вернулась — к Гарри, соскучившись, с порога бросившись обнимать его, целовать, рассказывать, как всё прошло. И Гарри обнял её в ответ. И целовал. И слушал. Но что-то было не так. И Тонкс, чуткая, читающая, — заметила сразу. — Гарри, — сказала она, отстранившись, вглядываясь в его лицо. — Что с тобой? Ты какой-то… натянутый. И глаза. — Она нахмурилась. — У тебя глаза опять темнее. Как будто ты тренировался. Ты что, спускался в подвал, пока меня не было? С незажившей рукой? — Нет, — сказал Гарри. И это была правда — он не спускался. — Не тренировался. — Тогда что? — Тонкс не отступала. — Я тебя знаю, Поттер. Что-то тебя гложет. Что? И Гарри — мог бы соврать. Должен был, наверное, соврать, спрятать это нелепое, недостойное чувство. Но он устал прятать, и скверна, грызшая его пять дней, требовала выхода, и — он сказал. Резче, чем хотел: — Как прошло с Ремусом? — Он сам услышал, как это прозвучало. — Хорошо вам было? Вдвоём? Пять дней? Наедине? Тонкс замерла. И лицо её начало медленно меняться — от радости встречи к недоверию, потом к гневу. — Ты серьёзно? — сказала она тихо. — Я возвращаюсь с задания, соскучившись по тебе, бросаюсь к тебе на шею — а ты мне вот это? «Хорошо вам было вдвоём»? — Волосы её начали наливаться алым. — Ты что, всё это время сидел тут и накручивал себя? Представлял, как мы с Ремусом… что? Что мы там делали, по-твоему, на задании, между слежкой и разведкой? Предавались страсти в перерывах? — Я не знаю, что вы там делали, — сказал Гарри, и тёмное в нём рвалось наружу, и он не мог его удержать. — В том и дело, что не знаю. Ты была там. С ним. Пять дней. А я — здесь. И я… — Он осёкся, но было поздно. — И ты ревновал, — закончила Тонкс, и в голосе её был лёд. — Пять дней ревновал. Накручивал себя. Представлял Мерлин знает что. — Она отступила на шаг, глядя на него с горьким разочарованием. — Гарри. Я думала, мы это уже прошли. Тогда, перед заданием. Я думала, ты понял. Что я тебя люблю, что Ремус — прошлое, что я не вещь. А ты… ты пять дней варился в этой ревности, как… — Она покачала головой. — Что с тобой происходит? — Со мной происходит то, что я тебя люблю! — выпалил Гарри, и в голосе прорвалось отчаяние пополам с тёмным. — Так люблю, что схожу с ума от мысли потерять! И когда ты уходишь — туда, к нему, наедине, — я не могу это контролировать, Дора! Это сильнее меня! Я знаю, что неправ, знаю, что глупо, что ты ничего не сделала, — но я не могу не чувствовать этого! Не могу! И вот тут Тонкс — вместо того чтобы вспылить ещё сильнее — вдруг замерла. Всмотрелась в него. И лицо её изменилось — гнев сменился чем-то другим. Тревогой. Пониманием. Страхом. — «Не могу контролировать», — повторила она тихо. — «Сильнее меня». — Она шагнула к нему, всмотрелась в глаза — в потемневшие глаза. — Гарри. Это не ты говоришь. Точнее — не только ты. Это… это оно, да? Скверна. Она это делает. Кормится твоей ревностью. Растёт на ней. И Гарри — застыл. Потому что она попала. В самую суть. Сказала вслух то, что он сам понял ночами без сна. — Да, — выдохнул он. — Да. Она вернулась, Дора. Через это. Через ревность. Я думал, я её обуздал — а она просто ждала нового повода. И нашла. В том, как сильно я тебя люблю. В страхе потерять. Она кормится этим. И я… я не справляюсь. Прости. Я пытался задавить, но не вышло. Прости. И Тонкс — поняв, осознав, что это не просто ревность, а тьма, обратившая его любовь в оружие против него же, — испугалась. По-настоящему. Потому что это было хуже, чем она думала. Это значило, что даже их любовь, их близость — то, что должно было спасать Гарри, — может стать каналом для скверны. Что нет безопасного места. Что тьма найдёт лазейку даже в самом светлом. — О, Гарри, — сказала она, и в голосе была не злость уже, а страх и боль. — Это плохо. Это очень плохо. Если она кормится даже твоей любовью ко мне… если ревность её будит… — Она не договорила. — Тогда я не знаю, как тебя уберечь. Потому что я не могу перестать давать тебе повод — я живая, у меня служба, напарники, жизнь, я не могу запереться, чтобы ты не ревновал. А если каждый раз, когда ты ревнуешь, тьма растёт… — Она посмотрела на него с отчаянием. — Гарри. Это ловушка. Понимаешь? Из которой я не вижу выхода. И они стояли друг напротив друга — двое любящих, впервые столкнувшихся с тем, что их любовь, их спасение, может стать и их погибелью. Что тьма в Гарри нашла способ обратить против него самое светлое. И что от этого нет очевидной защиты. Это была не та ссора, что вспыхивает и гаснет. Это была — трещина. Глубокая. Та, что не заделать примирением, потому что причина её — не обида, а нечто куда более страшное, въевшееся в самую природу Гарри. Они не расстались в тот вечер. Ещё нет. Помирились — насколько можно было помириться. Гарри извинялся, Тонкс успокаивалась, они обнимались, говорили, что любят, что справятся, что найдут способ. И часть этого была правдой — они правда любили, правда хотели справиться. Но трещина осталась. И оба это знали. Потому что проблема никуда не делась. Скверна нашла новый канал — ревность, собственничество, тёмную сторону любви, — и закрыть этот канал было нельзя, не перестав любить. А перестать любить они не могли. И не хотели. И значит — это повторится. Гарри снова будет ревновать. Скверна снова будет кормиться. Тьма снова будет расти. И каждый раз трещина будет чуть глубже, рана чуть болезненнее, пропасть между ними чуть шире. Тонкс, лёжа в ту ночь рядом со спящим (беспокойно, с потемневшим даже во сне лицом) Гарри, смотрела в потолок и думала — с холодным, нарастающим страхом, — что, кажется, их любовь, такая выстраданная, такая настоящая, такая спасительная, — может оказаться обречённой. Не потому, что они разлюбили. А потому, что сама эта любовь стала оружием в руках тьмы, что жила в нём. Что чем сильнее они любят — тем больше пищи для скверны. Что их чувство, спасавшее Гарри, теперь может его и погубить. «И что мне делать? — думала она в отчаянии. — Любить меньше, чтобы он меньше ревновал? Не могу. Уйти, чтобы не давать повода? Тогда он точно сорвётся — я же его якорь. Остаться — и смотреть, как наша любовь кормит его тьму? Каждый день?» А скверна в спящем Гарри — тихо, довольно ворочалась, нащупав новый, неиссякаемый источник пищи. И росла. По капле. Каждую ночь. Начинался спуск.