Зачем вообще это всё

Феликс лежал, зарывшись лицом в подушку и натянув одеяло до самых ушей. Щёки горели так, словно он только что вышел из сауны. Рядом на краю кровати сидел Чонин и безуспешно пытался подавить рвущийся наружу смех, маскируя его под сочувственное покашливание. — Феликс, ну пукнул ты и что случилось-то? — наконец выдавил из себя сосед, откидываясь спиной на стену. — Кажется, все это делают. — Все?! Это когда парень нравится! — глухо донеслось из-под одеяла. Голос Феликса был полон отчаяния. — Он нагрузил меня железом, я треснул... одним местом. Да так громко! Чонин не выдержал и прыснул со смеху, но тут же прикрыл рот ладонью, увидев, как содрогается спина друга под толстым пледом. Они снимали эту квартиру вместе уже год, и Чонин прекрасно знал о тайной симпатии Феликса к их тренеру. Идея «раскачать плечи», чтобы стать «широким» и привлечь внимание красавца-инструктора, казалась Феликсу гениальной ровно до сегодняшнего дня. В зале всё шло по плану. Тренер действительно оказался именно таким, каким Феликс представлял его в своих мечтах: высокий, с идеальной осанкой, раскосыми глазами, которые лукаво щурились при улыбке, и этими невозможными пухлыми губами. А руки... Руки у него были просто божественные — сильные, жилистые, уверенно управляющиеся с гантелями. Именно эти руки сейчас водрузили на штангу последний блин, отправив Феликса в персональный ад. Напряжение достигло пика, мышцы пресса сократились, и произошло непоправимое. Звук эхом отразился от зеркальных стен тренажёрного зала. Феликс замер, боясь поднять глаза. Лицо тренера вытянулось от удивления, а затем он, видимо, решил сделать вид, что ничего не было, и быстро сменил тему, но было поздно. Позор был абсолютным. — Такой позор... Я больше никогда туда не пойду, — простонал Феликс, высовывая покрасневший нос из своего укрытия. — Переедем в другой город? — Ну-ну, не драматизируй, — Чонин похлопал его по колену через одеяло. — Зато теперь ты точно знаешь, что он человек. И вообще, может, ему даже понравилось. Некоторые девушки любят уверенных в себе парней, которые не боятся быть естественными. Хотя... в данном случае слово «естественный» звучит слишком буквально. — Я больше не смогу туда даже зайти... это же взрыв был... — глухо стонал Феликс из-под одеяла, и его голос звучал так обречённо, будто он прощался с жизнью. — Да прям, может там эхо хорошее, — неуверенно подбодрил Чонин, пытаясь найти хоть какой-то плюс. Он сам понимал, что звучит это глупо, но других слов в голову не приходило. — Конечно! Чтобы все услышали, если что. Прям зал под меня акустически строили, — простонал Феликс, злясь на самого себя ещё сильнее. От стыда хотелось провалиться сквозь землю, а лучше — сквозь весь земной шар, прямиком в Китай. — Ты скажи, что он тебе очень сильно увеличил нагрузку... ну, если ещё раз увидишь, — предложил Чонин, чувствуя, как от неловкости за друга начинает чесаться нос. Это была плохая идея, отчаянная попытка спасти ситуацию. Феликс резко откинул край одеяла и уставился на друга полными ужаса глазами. — Увеличил нагрузку?! — прошипел он. — И я теперь должен прийти к нему, чтобы снова тужиться со штангой? Спасибо, я пас! Мне одного публичного позора хватило на всю жизнь. Я лучше буду дома гантели поднимать. Или вообще брошу. К чёрту эти плечи! Он снова нырнул обратно в своё тканевое убежище, оставив Чонина сидеть в тишине, которую нарушало лишь обиженное сопение из-под одеяла. Ситуация казалась абсолютно безвыходной. — Феликс, тёбя там уже не помнят... — влетел Чонин в квартиру, на ходу стаскивая кроссовки и пытаясь отдышаться. Из-под одеяла донёсся лишь глухой стон, полный вселенской скорби. Затем показалась макушка с взъерошенными волосами. — Ага, только запах чувствуют, — убитым голосом отозвался Феликс. Он сел, завернувшись в плед, как в римскую тогу, и обхватил колени руками. Его взгляд был устремлён в пустоту. — И этот звук... он у меня теперь в голове навсегда. Как саундтрек к моему позору. Чонин закатил глаза и плюхнулся рядом с ним на диван. — Слушай, я тут поговорил с одним парнем из зала... — Ты ходил туда?! За мной? — ужаснулся Феликс. — Да нет же! Я пошёл на разведку! Короче, это обычное дело. Там и не такое бывает. Одна девушка от нагрузки вообще расплакалась. Представляешь? Феликс недоверчиво покосился на друга. — Расплакалась? Это... это даже хуже моего случая. Хотя нет, мой всё равно эпичнее. — Неважно. Суть в другом. Тот тренер, Хенджин... он тоже человек. У него таких, как мы, сотни. Думаешь, он запомнил именно тебя? Да он через пять минут забыл! Феликс тяжело вздохнул и снова уткнулся лицом в колени. — Легко тебе говорить. А мне теперь жить с этим знанием. Может, мне сменить внешность? Отрастить бороду? Или ходить в зал на другом конце города? В маске? — О боже, — простонал Чонин, падая спиной на диванные подушки. — Просто возьми и сходи в следующий раз. Сделай вид, что ты терминатор. Ничего не было. Железо звенит, мышцы растут. Всё. Феликс переступил порог зала, стараясь выглядеть так, будто вчерашнего инцидента и не было. Он молча кивнул всё тому же тренеру — высокому парню с идеальной укладкой и белоснежной улыбкой. — О, Феликс! Решил вернуться? Отлично выглядишь, — промурлыкал красавчик, окинув его оценивающим взглядом. — Чтобы вернуть форму без лишнего стресса, предлагаю начать сегодня с плечей. Базовые упражнения на дельты помогут разогнать кровь и подготовят базу для более серьёзных нагрузок. Он указал рукой в сторону стойки с гантелями. — Начнём с жима гантелей сидя. Три подхода по двенадцать раз. Спину держи ровно, локти чуть согнуты. Это поможет снять напряжение и включит мышцы-стабилизаторы. В воздухе повисла неловкая, густая тишина, которую нарушало лишь тихое гудение ламп в спортзале. Феликс стоял перед своим тренером, переминаясь с ноги на ногу. Его щёки медленно заливались предательским румянцем, который был заметен даже под смуглой кожей. Он теребил край своей спортивной футболки, не решаясь поднять глаза. — Тренер, простите... а вы ничего не помните? — наконец выдавил он из себя, и его голос прозвучал непривычно тихо и неуверенно. Мужчина напротив, массивный и уверенный в себе, удивлённо вскинул бровь. Он отложил планшет с расписанием тренировок и скрестил руки на груди, отчего его бицепсы стали казаться ещё больше. В его взгляде читалось искреннее недоумение. — У вас рука болит? Нога? Что я должен помнить? — спросил он, внимательно осматривая подопечного на предмет травм. Феликс нервно сглотнул. Конечно, тренер подумал о травме. Это было бы профессионально, логично. Но реальность была куда более личной и смущающей. Феликс прекрасно помнил тот разговор. Помнил, как после особенно тяжёлой тренировки, сидя на скамье в раздевалке и пытаясь отдышаться, он в шутливой форме пожаловался на «несколько лишних килограммов» в области живота. И как тренер, абсолютно серьёзно сдвинув брови, достал свой блокнот и начал лекцию о правильном питании. Эта внезапная забота, это профессиональное внимание к его фигуре заставили сердце Феликса пропустить удар. Именно поэтому сейчас ему было так невыгодно об этом вспоминать. Признаться — значит признать свою уязвимость и то странное волнение, которое он тогда испытал. Он замялся, пряча взгляд. Сказать прямо было выше его сил. — Вы хотели назначить мне диету, — пробормотал он, глядя куда-то в пол. Слова давались с трудом. — Белки, жиры, углеводы... скорее без жиров. Но всё же... Он запнулся, не закончив мысль. «Но всё же ваше лицо было так близко, когда вы заглядывали в мой блокнот», — пронеслось у него в голове, но вслух он этого никогда бы не сказал. Повисло молчание. Щеки горели огнём. Феликс ждал реакции тренера, готовясь провалиться сквозь землю от стыда за то, что вообще поднял эту тему. Тренер, не отрывая взгляда от экрана планшета, где он быстро набрасывал список, кивнул с видом человека, полностью погружённого в свою стихию. Он говорил монотонно и деловито, словно зачитывал устав, но для Феликса каждое слово звучало как приговор его привычному рациону. — Белки, ну это творог нежирный, процентов так пять, два, — бубнил тренер себе под нос, делая пометки стилусом. — Мы начинаем здоровое питание. Это капуста, кабачки, брокколи... авокадо. Феликс, услышав про капусту, внутренне застонал. Представить свой ужин без миски риса или горячей лапши рамена было физически больно. Тренер тем временем продолжал, входя во вкус: — Перекус тоже здоровый. Хлеб цельнозерновой пусть будет, клетчатка. В йогурт можно добавлять семена чиа туда же. Орехи, ну тут скорее немного, горсть, в протеиновый напиток. Он на секунду поднял глаза от планшета и строго посмотрел на Феликса поверх очков. — Конечно же, побольше воды. Литра два за день. И огурцы. Они хорошо выводят шлаки... Тренер снова уткнулся в планшет, видимо, сверяясь с какой-то таблицей калорийности. Феликс молча наблюдал за ним, чувствуя, как румянец на щеках сменяется бледностью отчаяния. Эта диета была похожа на тюремное меню. — ...грудка на пару, ну можно на масле, но с овощами... — закончил мысль тренер. Этого Феликс уже вынести не мог. Он прочистил горло, привлекая к себе внимание. — А вот... лапша там, рис, — осторожно вставил он, стараясь придать голосу максимальную убедительность. — Всё-таки мы корейцы. Тренер замер. Затем медленно отложил планшет на скамейку и тяжело вздохнул, словно учитель, которому приходится объяснять очевидную вещь в сотый раз. Он встал во весь рост и скрестил руки на груди. — Рис — это крахмал, от него поправляются. А лапша — это жиры, — начал он методично разбивать аргументы. — Вы же туда добавите сыр... а там калорий вагон. А вы хотели убрать животик и сделать плечи. Он сделал паузу, давая словам осесть. Его тон стал почти извиняющимся, но непреклонным. — Извините, но если всё это, то надо там больше зелени. Никаких компромиссов. Феликс смотрел на тренера с последней искрой надежды, которая теплилась в его уставших глазах. Он только что пережил полуторачасовой марафон из железа, пота и боли. — А послабления? — не сдавался худеющий, вытирая мокрый лоб тыльной стороной ладони. Его голос был хриплым от напряжения. Тренер перевёл на него тяжёлый взгляд профессионала, который видел сотни таких же «умирающих лебедей». На мгновение в его суровых чертах промелькнуло что-то похожее на сочувствие, но оно тут же сменилось профессиональной строгостью. Он снова вздохнул, но уже тише. — Батончик протеиновый на кассе нашего заведения, можете взять два, — наконец смилостивился он. Голос звучал так, будто он выдавал государственную тайну. — Сахара ноль, там заменитель. Это была победа. Маленькая, но победа. Феликс благодарно кивнул, хотя мысленно уже представлял себе вкус этого химического подобия шоколада. Это было лучше, чем ничего. Он вернулся к штанге. Железо давило на плечи невыносимой тяжестью. Феликс приседал, чувствуя, как дрожат ноги. Затем рухнул на пол для отжиманий. Пот заливал глаза, майка прилипла к спине, дыхание со свистом вырывалось из груди. К концу подхода он весь вспотел и даже начал канючить, почти по-детски хныча, чтобы тренер его отпустил и сжалился. Но у того было каменное сердце. — Ещё один подход! — рявкнул наставник. Когда пытка наконец закончилась, обессиленный Феликс повис на брусьях, жадно глотая воздух. Тренер подошёл к нему и молча протянул помятый листок, вырванный из блокнота. Весь лист, от края до края, был исписан мелким, убористым почерком: списки продуктов, время приёма пищи, граммовки и калорийность. Это был не просто план питания, а подробнейший манифест новой жизни, в которой не было места ни рису, ни лапше, ни горячо любимому рамену. Дверь квартиры распахнулась, и на пороге появился Феликс. Чонин, услышав щелчок замка, тут же выглянул из кухни, вытирая руки о полотенце. Он окинул друга быстрым, оценивающим взглядом, пытаясь по его походке и выражению лица определить масштаб катастрофы. Чем его накормить? И главное — не прибудет ли друг в таком упадническом настроении, что даже любимая курочка не поможет? Не пукнет ли он снова прямо с порога, как это уже случалось после особенно суровых тренировок? На кухне ждала добыча: румяная, истекающая соком курица-гриль. Запах стоял одуряющий, но этот кулинарный шедевр никак не вязался с тем графиком питания, который Феликсу предстояло соблюдать. Феликс, не раздеваясь, прошёл прямиком на кухню. Он молча ткнул пальцем в боксы с едой, которые принёс с собой, облизал палец и, не сказав ни слова, поплёлся в комнату спать. Его движения были механическими, а лицо — бледным от усталости и голода. — Дак всё прошло хорошо? — крикнул ему вслед Чонин, надеясь услышать хоть какой-то ответ. Тишина была ему ответом лишь несколько секунд. Из-за двери спальни донёсся глухой голос: — Прекрасно. Мне теперь ничего нельзя, кроме зелени. У нас есть брокколи? А салат? А капуста? А сельдерей? А кефир ноль процентов? Тогда я спать. Прости, пресс сам не появится. Пауза. Затем Феликс добавил с мрачной иронией, которая заставила бы улыбнуться даже камень: — И кажется, я буду реально пукать и худеть. Тренер действительно не давал спуска. Это была его кривая славы, его метод. Каждое утро начиналось с ритуала унижения и надежды: Феликс вставал на весы, затаив дыхание. Тренер нависал над ним, как строгий судья, и каждые сто граммов — будь то победа в виде минуса или поражение в виде плюса — безжалостно записывал в свой потрёпанный блокнот. Цифры были неумолимы. А Феликс... он мечтал о еде. Эта мечта стала его постоянным фоном, навязчивой идеей. Он закрывал глаза и видел не кубики пресса, а золотистую корочку курочки из духовки Чонина. Он чувствовал во рту обжигающую остроту крыльев в соусе гочуджан, тягучую сырную паутину на горячей лапше. Ему снились сны, где он ел всё подряд, без оглядки на калории, БЖУ и гликемический индекс. Без этой бесконечной зелени, водянистого кефира и приторных яблок, от которых уже сводило скулы. Но реальность была сурова. Каждый раз, когда его взгляд с тоской падал на холодильник друга, ему напоминали о цели. Ему говорили, показывали фотографии, тыкали пальцем в идеальный, словно высеченный из камня, живот тренера. У него самого было восемь чётко очерченных кубиков. И это был самый весомый аргумент. Если этот железный человек может жить на капусте, значит, и Феликс сможет. Поэтому сегодня на ужин у него снова была капуста. Тушёная, сырая, квашеная — какая угодно, но только она. С какими-то травами и приправами, которые должны были имитировать вкус нормальной еды. Феликс уныло ковырял вилкой в тарелке, глядя на зелёную массу. «Может, мама в детстве обманула? — с тоской думал он, отправляя в рот очередную порцию безвкусной клетчатки. — Может, она просто хотела, чтобы я съел овощи, и выдумала, что это вкусно?» Сил сдерживаться больше не было. Организм, измученный клетчаткой и отсутствием нормальной, человеческой еды, устроил бунт. Раздался звук — громкий, протяжный и какой-то особенно жалобный в гулкой тишине пустой квартиры. Феликс устало пукнул на весь зал и всхлипнул. Это был всхлип сломленного человека. Он больше не мог. Ему хотелось есть по-человечески, как положено корейцу. Хотелось острого, ферментированного кимчи, которое обжигает язык. Хотелось сочных котлет или хотя бы той самой куриной грудки, но чтобы она была пропитана ароматными специями, а не вкусом паровой безвкусицы. Ему было плевать. В тот раз он прятался под одеялом от стыда. Сейчас же всё было иначе. Скорее наоборот. Феликс сидел посреди своей комнаты на полу, обхватив руками гудящий живот, в котором бурлило и воевало. Пусть слышит. Пусть знает. «А пусть тренер знает, что капуста иногда вызывает газы», — со злорадным отчаянием подумал он. Это был его маленький акт протеста, биологическая диверсия против тирании брокколи и сельдерея. Он сидел, ждал реакции Чонина из соседней комнаты и чувствовал себя одновременно жалким и непобедимым. Да, тренер был накачанным, высоким, с руками-базуками и лицом, не знающим сомнений. Он выглядел как идеальная статуя античного бога, отлитая из бронзы. Но в этом и заключалась его главная проблема: он совершенно не понимал своих учеников. Для него путь к рельефному прессу был прямой, вымощенной железной дисциплиной и варёной курицей. Он не помнил, что значит хотеть просто поесть — неважно чего, лишь бы это было горячо, сытно и вкусно. А Феликс... Его реакция была совсем другой. Он пукнул и убежал весь красный, спрятавшись под одеяло, словно провинившийся ребёнок. В тот момент было непонятно, что им двигало: то ли ему действительно стало физически плохо от несварения, то ли он так неловко пытался выразить свой молчаливый протест против этой зелёной пытки. Сам Хенджин, глядя на страдания друга, иногда ловил себя на мысли, что давит на всех слишком сильно. Эта мысль приходила к нему поздно вечером, когда он сидел один в своей квартире, методично жуя свою порцию безвкусного ужина. Но он тут же гнал её прочь. Успех, настоящий успех, не даётся легко. Путь к нему длинный, извилистый, и если не быть безжалостным наставником — и к себе, и к другим, — можно свернуть на первом же повороте к холодильнику. Так он оправдывал свою жёсткость, продолжая вести блокнот с кривой веса. Это стало делом принципа. Феликс, уставший от капустной тирании, решил пойти ва-банк. Он не просто сварил рамён — он совершил кулинарный подвиг. На его столе возвышалась дымящаяся гора лапши, утопающая в наваристом, янтарном бульоне. Сверху, расплавленный до состояния тягучего, вязкого соуса, лежал щедрый кусок сливочного сыра, источая умопомрачительный аромат. От этого зрелища можно было умереть. Умереть от зависти, от голода, от одного лишь запаха. Он принёс это великолепие тренеру прямо на работу, с триумфальной улыбкой водрузив контейнер на стол. — Попробуйте! Это просто... это невероятно! Тренер посмотрел на него так, словно ему предложили яд. Его лицо, обычно непроницаемое, исказила гримаса профессионального ужаса. — Ты что творишь? У меня диета. Мне нужно правильно питаться. Если я съем эту жирную гадость, мне станет плохо. Мои показатели пойдут вниз. Я потеряю форму. Феликс взорвался. Вся накопленная обида и голод вылились в этот крик. — Да вы... вы робот! Железяка бездушная! Это самое вкусное на земле, что я ел. И буду есть! А ваши кубики оставьте себе! Он схватил контейнер и ушёл, хлопнув дверью. А Хенджин остался один. Он долго смотрел на закрытую дверь, потом перевёл взгляд на остывающий контейнер. В голове шла война: долг против желания. Кубики пресса требовали выбросить эту гастрономическую ересь в урну. Но желудок предательски урчал. После смены, когда зал опустел, он воровато огляделся. Никого. Сердце колотилось как сумасшедшее. Он сел за свой стол, открыл крышку и вдохнул божественный запах. Рука с палочками дрожала. Всего чуть-чуть, — шептал он сам себе, оправдываясь перед невидимым жюри из протеина и брокколи. После стольких лет выдержки, после тысяч безвкусных обедов... он отправил в рот первый кусочек. Бульон обжёг нёбо, сыр растёкся по языку, а вкус специй взорвал рецепторы. Он зажмурился от удовольствия, чувствуя себя преступником, совершившим идеальное преступление. И в этот момент ему было абсолютно плевать на то, станет ли ему плохо. Он очнулся, когда пластиковый контейнер был уже пуст и блестел чистыми стенками. Желудок, вопреки всем страхам, не вопил от боли, а сыто и довольно молчал. Это было самое страшное — предатель внутри всё сварил и принял с благодарностью. Хенджин в ужасе посмотрел на дно контейнера. Что он наделал? Его идеальный, выверенный до грамма мир рухнул из-за миски жирной лапши. Теперь его ждала расплата. Это у него впереди два дня строжайшего кефира, утренних пробежек в режиме «спасите-помогите» и, возможно, клизмы для полного очищения совести и кишечника. Он сидел, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Пока ничего. Но он боялся пошевелиться. Боялся встать и сделать первый шаг. Ему казалось, что он превратился в ходячую химическую бомбу замедленного действия. Он панически боялся, что просто не дойдёт до дома. Что где-то посреди улицы или, того хуже, прямо в раздевалке спортзала, его организм устроит акт возмездия такой сокрушительной силы, что он сам пукнёт огнём не меньше, чем дракон из корейских легенд, оставив после себя лишь выжженное пятно на паркете и запах серы. Мария Малышева, сегодня в 0:16 Очнулся когда контейнер был пуст, а желудок молчал. Предатель все сварил. Это у него теперь два дня кефира, пробежек. И возможно клизмы. Он боялся что не дойдет до дома элементарно. Что сам пукнет огнем не меньше Хенджин с грохотом закинул пустой контейнер в мусорку. Этот жест был символичным — он пытался избавиться не от пластика, а от чувства вины и поражения. Отдать его пустым было бы признанием своей слабости. Отдать полным... это была своего рода декларация независимости. Он никому ничего не должен, даже собственному тренеру и его проклятой диете. Два дня превратились в настоящую пытку. Он чистился, давясь кефиром и водой, но организм оказался коварным предателем. Оказавшись один раз сытым и довольным, он вспомнил, каково это — жить без вечного сосущего голода под ложечкой. И теперь этот же самый организм требовал реванша. Он бунтовал, посылал в мозг самые изощрённые гастрономические сигналы. Перед внутренним взором Хенджина проносились видения: горячие котлеты с пюрешкой, истекающая сыром пицца, сочащийся жиром бургер, картошка на сале с хрустящей корочкой... Это было невыносимо. Голод стал почти физическим, осязаемым. Каждый час этого двухдневного поста казался вечностью. Кубики пресса, ради которых всё это затевалось, казалось, издевательски поблёскивали в зеркале, спрашивая: «И стоило оно того?». Когда срок наказания истёк, Хенджин понял одну простую вещь. Его воля, закалённая годами тренировок, дала сбой перед лицом простого человеческого желания вкусно поесть. Он проиграл битву, но война ещё не закончилась. С тяжёлым вздохом он достал телефон и набрал номер Феликса. — Привет. Научи меня готовить твой рамён, — сказал он, сдаваясь. — А что, капуста закончилась? Вся-вся? — Феликс не сдавался. В его голосе звучала надежда пополам с мстительным злорадством. Он-то тоже страдал на этой диете и был рад видеть мучения своего мучителя. — Да, вся... вообще, — Хенджин попытался придать голосу трагические нотки, но вышло неубедительно. — Я хочу той вкусной лапши. Срочно. Я не могу... мне плохо... я в больнице. А тут кормят ещё хуже. Он сам понимал, что врать он совершенно не умеет. История про больницу была шита белыми нитками. Но отчаяние заставило его пойти ва-банк. На самом деле он не лежал под капельницей, а «попросился» к другу. Зная, что Чонин работает врачом в местной клинике, Хенджин заявился туда, изобразил предобморочное состояние от голода (что было почти правдой) и вымолил себе постельный режим на пару дней для «наблюдения». И вот теперь он сидел в палате у Феликса, пользуясь тем, что друг принёс ему обед из столовой клиники (такую же пресную гадость), и ждал. — Ну давай, — сдался наконец тренер, глядя на Феликса щенячьими глазами. — Тащи свою отраву. Только это... между нами, ладно? Если кто спросит, я на строгой лечебной диете. И никакого сыра! Просто рамён. Один раз! Он уже представлял, как сожжёт все калории дополнительной тренировкой, но устоять перед соблазном сил больше не было. Лежи и ешь — условия были идеальными. Чонин, наблюдая за этой сценой из-за стойки регистратуры, лишь молча повертел пальцем у виска. Ему впервые приходилось ждать, чтобы успеть «покапать витаминки» своим пациентам, потому что его друг-врач был занят тем, что оформлял госпитализацию человеку, который выглядел здоровее половины его клиентуры. Феликс же примчался по первому звонку, сжимая в руках заветный контейнер, ещё тёплый. Он устроился на стуле рядом с койкой и, как заботливая нянька, принялся кормить Хенджина с ложечки. Он сочувственно вздыхал и приговаривал: — Бедненький... ну давай, открывай ротик... за маму, за папу... Потому что тренер, к его удивлению, действительно смотрелся хреново. Весь бледный, как та самая капуста, которую он так усердно впихивал всем вокруг. Лежит под больничным одеялом, охает, театрально хватается то за живот, то за сердце, и умоляюще тянет руки к контейнеру, словно умирающий от жажды путник к оазису. Чонин, заглянувший в палату с капельницей наперевес, посмотрел на эту картину: Феликс с ложечкой и Хенджин с трагическим лицом мученика. Он поставил штатив, покачал головой и тихо сказал: — Я, конечно, всё понимаю, но если ты после этого не выйдешь на пробежку в шесть утра, я тебя сам отсюда выпишу. С диагнозом «острая недостаточность здравого смысла». Но аромат сыра уже заполнил палату, и угроза прозвучала в пустоту. Хенджин, услышав только слово «сыр», блаженно закатил глаза и приготовился к гастрономическому грехопадению. Когда обман раскрылся, Феликс сначала замер. Он смотрел на пустую миску, на блаженно жмурящегося Хенджина, который уже не охал, а с аппетитом уплетал лапшу, и осознание предательства медленно затопляло его сознание. А потом он взорвался. Это было похоже на сцену из комедийного боевика. Забыв про больничную палату, капельницу и то, что они взрослые люди, Феликс соскочил со стула с диким воплем: — Ах ты жулик! Обманщик! Он схватил первое, что попалось под руку — пустой пластиковый контейнер, — и запустил им в убегающего тренера. Началась погоня. По всей больнице, по длинным коридорам, огибая медсестёр с каталками и удивлённых пациентов в халатах, нёсся красный от гнева Феликс, пытаясь побольнее пнуть своего обидчика. — Я ему тут пельмени! Рагу! Котлеты! Ещё раз лапши! А этот... этот... здоров как бык! На нём можно ездить, так и написано! — кричал Феликс на бегу, размахивая руками. Хенджин, обладая преимуществом в скорости и выносливости (ещё бы, после такой-то диеты), ловко уворачивался, петляя между посетителями у кофейного автомата. — Это была проверка твоей лояльности к делу! — выкрикивал он в ответ, перепрыгивая через скамейку в холле. Феликс просто не знал, как ответить этому наглому жулику. Физически он проигрывал, слов для возмущения не хватало, а обида требовала выхода. В итоге он остановился посреди коридора, тяжело дыша, показал тренеру кулак и крикнул вдогонку: — Всё равно твоя капуста отстой! И я буду есть рамён! С сыром! Каждый день! После чего гордо удалился, чувствуя себя победителем хотя бы в этом словесном раунде. Погоня по коридорам клиники вымотала обоих, но эффект от неё был прямо противоположный. Хенджин вернулся в палату, запыхавшийся и с глупой улыбкой на лице. Он сидел на койке, прислушиваясь к удаляющимся шагам Феликса, и вдруг поймал себя на мысли, что ему ужасно скучно. Скучно без ворчания Феликса. Скучно без его бесконечных жалоб на диету. И невыносимо одиноко при воспоминании о его отменных котлетах, густом рагу и том самом супе с курицей — наваристом, золотистом, с кусочками моркови и лука. Это было крайне калорийно, это было безумно вкусно, и это было незабываемо. Никакая паровая брокколи не могла сравниться с этим домашним уютом. Хенджин посмотрел на своё отражение в тёмном экране выключенного телефона. На него смотрел атлет с идеальными пропорциями, человек-машина. Но внутри этой машины была пустота размером с ту самую миску рамёна. Он готов на коленях стоять и выпрашивать. Готов умолять о прощении. Ну не будет у него этих чёртовых кубиков пресса. Будет мягкий, уютный животик. Большой комок счастья, а не камень. Ну и пусть. Значит, так и надо. Сколько можно терпеть эту зелёную резиновую дрянь во имя мифического идеала? Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на сельдерей, когда есть котлеты. С этой мыслью он решительно встал с кровати. Пора было начинать операцию «Прощение и гастрономический мир». Феликс не открывал. Он был мрачен, непреклонен и терпелив, как скала. Эта железная машина, этот предатель, стоял под дверью и просил простить его, умолял снова пустить в святая святых — на свою кухню, чтобы готовить котлеты. А он что, ему обязан, что ли? Обманщик! Проходимец! Лгун и лжец! Хенджин звонил, стучал, бормотал извинения в замочную скважину. Тишина. Но затем курьер привёз корзину розовых роз. Огромную, роскошную, источающую тонкий аромат. Феликс выглянул в глазок и увидел эту картину: Хенджин, понурый и виноватый, стоит с этой корзиной наперевес, словно рыцарь со щитом. Растопило. Проклятый букет растопил каменное сердце обиженного повара. Щёлкнул замок. Феликс открыл дверь лишь на цепочку, мрачно уставившись на бывшего врага. Он молчал, ожидая слов. — Иди за капустой... — наконец выдавил из себя Феликс, чувствуя, как к щекам приливает кровь от смущения и злости одновременно. — Капустой? — переспросил страдалец Хенджин, не веря своим ушам. Перемирие? Так быстро? Феликс закатил глаза, но уголки его губ дрогнули в улыбке. — Котлеты с капустой были, не заметил, дубина? Там ещё лука захвати по пути. Фарша свинины, ну или чё ты там любишь, — буркнул он и, развернувшись, ушёл вглубь квартиры, видимо, искать вазу для такого монумента раскаяния. Он был так доволен, когда увидел цветы. Злость уходила, уступая место предвкушению. Кажется, сегодня на ужин будет что-то настоящее. Хенджин ввалился в квартиру, нагруженный пакетами из магазина. Он с грохотом сгрузил их на кухонный стол и выжидающе посмотрел на Феликса. А тот уже вовсю командовал, суетясь у плиты. Он был красный от жара и удовольствия, взъерошенный и невероятно довольный. Командовать процессом готовки было для него высшей формой счастья. — Так, слушай сюда! — начал он тоном полководца, разворачивающего карту боевых действий. — Сейчас я научу тебя делать самые вкусные котлеты в мире. Запоминай! Он выхватил из пакета свиной фарш и торжественно водрузил его в глубокую миску. — Сначала мы берём фарш... добавляем соли... потом варёной капусты чуть-чуть, для сочности... Затем лук. Его надо почистить. Пальцы резать не надо, — добавил он с усмешкой, видя, как Хенджин опасливо взял луковицу. — Перец чёрный, молотый. И теперь самое главное: перемешать. Да, ручками, своими. Чтобы тепло передать. По любви. Феликс ловко вымесил фарш, отбил его пару раз об дно миски и кивнул на холодильник: — Потом достаём лист, смазываем маслом. Делаем шарики и кладём их сверху. Он критически осмотрел получившиеся у Хенджина «шарики», больше похожие на кривые астероиды, и вздохнул, поправляя один из них. — Не плачем, делаем, — передразнил он тренера его же командным тоном, но глаза его смеялись. — В следующий раз будет ровнее. Духовка разогрелась, и вскоре вся кухня наполнилась таким родным, уютным и сводящим с ума запахом жареного мяса и лука. Война была окончена. Началась кулинария. В этом кухонном хаосе Феликс был как рыба в воде. Он двигался уверенно и плавно: вот он отбивает фарш, вот мелко рубит лук, а вот уже смазывает противень. Хенджин стоял в дверях кухни, прислонившись к косяку, и просто любовался. Он смотрел не на котлеты, а на самого повара — на его сосредоточенное лицо, на то, как смешно морщится нос, когда он пробует фарш на соль. Он вдруг с абсолютной ясностью понял, что больше не может жить без этого. Без этой суеты, без запаха жареного лука, без лапши и пельменей, которым его научили здесь же, на этой кухне. Это должно было стать традицией. Чтобы запомнил. Тесто должно быть тонким, как никогда, иначе какой в этом смысл? Котлеты вышли выше всяких похвал. Тарелки после ужина он вымыл сам, без напоминаний. За это был награждён фирменной ухмылкой Феликса — лёгкой, довольной и немного усталой. И в этот момент Хенджину до боли захотелось сделать две вещи одновременно. Во-первых, поцеловать его. Просто притянуть к себе, обнять за талию и поцеловать — за эти котлеты, за прощение, за всё. А во-вторых... ущипнуть за упругость нижнюю. Проверить, так ли она хороша на ощупь, как выглядит со спины, пока Феликс моет посуду, наклонясь над раковиной. Но его порыв остался нереализованным. Его просто выставили за дверь, сказав что-то вроде «Всё, я спать, завтра рано вставать». Что ж. Значит, нужна артиллерия потяжелее. Нужен шоколад. В большой, огромной коробке. Такой, чтобы сверху была тёмная глазурь, а внутри — ассорти из орехов и цукатов. Хенджин, не теряя ни секунды, схватил ключи от мотоцикла и побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, искать круглосуточный магазин и возможность вымолить полное, окончательное прощение. Настал день, когда Хенджин решил представить Феликса своему кругу. Вечеринка в шикарном лофте была битком набита людьми с идеальными телами. Все хвастались друг перед другом своими партнёрами — высушенными, подсушенными, доведёнными до состояния анатомического пособия. Чтобы ни одного грамма лишнего, только кожа да кости и натянутые от голода улыбки. И тут вошёл Хенджин. А за ним — Феликс. Он был натуральным. Как есть. С мягкими, приятными глазу выпуклостями там, где им положено быть. Со здоровым румянцем на щеках, который не нарисуешь косметикой. Он нёс в руках огромную кастрюлю, из-под крышки которой валил пар и аромат, способный свести с ума кого угодно. Все разговоры стихли. На них устремились косые взгляды. Оценивающие, снисходительные, недоумевающие. «Хенджин, это что?» — читалось в этих взглядах. Но Хенджин лишь гордо выпрямился. Он обнял Феликса за талию, притягивая к себе. — Грядут перемены, — громко объявил он, перекрывая шёпот. — Впереди любовь к натуральности! Он на все эти взгляды отвечал одной фразой: «Он не толстый, а очень даже нормальный». Кубики — это не модно. Это прошлый век. Главное — любовь. Ведь он помнил, месяц ходил за ним, дарил шоколад, цветы, глупые мягкие игрушки, чтобы вымолить прощение за одну тарелку лапши. Помнил его заботу у плиты. В тот вечер, глядя на то, как гости, забыв о своих диетических салатах, уплетают рагу Феликса за обе щеки, Хенджин понял, что победил. Ему больше не нужно было никому ничего доказывать. Позже, уже дома, он мог просто подойти к нему сзади, пока тот мыл посуду или читал книгу. Мог молча встать на колени и прижаться лицом к его животу. Уткнуться носом в мягкий, тёплый животик, вдыхая родной запах, и замереть так, чувствуя абсолютное, безграничное счастье. Конечно, Феликс всем понравился. И дело было совсем не в его «неидеальной» фигуре. Во-первых, за добрый нрав. Он был искренне рад гостям, суетился, предлагал добавку и смеялся так заразительно, что вскоре все вокруг забыли о светских беседах и просто наслаждались вечером. Во-вторых, он оказался прекрасным собеседником. Когда кто-то из гостей, смущаясь, всё-таки спросил про их с Хенджином пару, Феликс лишь пожал плечами и обезоруживающе улыбнулся: — А я тут вообще ни при чём. Это всё он, — и кивнул на Хенджина, который как раз проходил мимо с бутылкой вина. — Бегает за мной, как угорелый. Я ему: «Капуста одна не выход», а он... вы бы только видели. И Феликс начал рассказывать историю. Рассказывал он великолепно, жестикулируя вилкой с кусочком котлеты. Гости слушали, открыв рты. Они узнали про грустные глаза тренера, выпрашивающего пельмени. Про то, как он дарил розы целыми корзинами. Как притворялся больным в клинике Чонина, чтобы поесть рамёна. Слушатели хохотали до слёз, представляя эту сцену погони по коридорам больницы. К концу вечера общественное мнение изменилось кардинально. Теперь уже никто не смотрел на Феликса снисходительно. На него смотрели с восхищением и лёгкой завистью. — Вот это да! — сказал один из гостей, парень с модельной внешностью и кубиками пресса. — Мой парень мне даже шоколадку лишний раз не купит, говорит, там сахар. А этот... ради пельменей спектакль устроил. Хенджин, стоявший неподалёку и слышавший этот разговор, лишь самодовольно ухмыльнулся и обнял своего Феликса покрепче. Он доказал свою правоту. Любовь к натуральности победила. А главное доказательство его теории сейчас жило у него дома и умело готовить самые вкусные котлеты в мире. Конечно Хенджин его целовал и ночами прижимал к себе. Поглаживая упругости,че там скрывать, было что трогать. Работал тренером, все таки пока у него метаболизм боролся, иногда он объявлял голодовку, пил кефир на ночь. И только в темноте кухни, мог взять котлету и с вздохом её съесть. Ну не мог он уже без вкусной еды, без вот сочной курочки. Он ведь всю жизнь соблюдал диету, брокколи там, сельдерей. А сейчас он бы подумал, а для чего? Кому это надо? Делать пресс людям, какая странная работа. А если они не хотят? Вернее хотят, но для этого надо весь мир положить на гантели. Вместо пирога, кусать яблоки. Вместе вкусных конфет, совершенно не вкусный смузи, что делают тут же. А как улыбается Феликс, когда поест, он даже лично сделает ему стейк, с маслом, чтобы вкусно, сочно. Кажется это любовь, потому что после работы, он пошел в магазин, купил фарша, ног куриных, раньше только грудку хватал и убегал быстрее, лишь бы лишнего не схватить, а тут коробка конфет, булочки с шоколадной крошкой.