Lluvia de verano

***

Mitski — My Love Mine All Mine

Дождь начался внезапно. Сначала несколько тяжёлых капель упали на асфальт, оставляя тёмные пятна, которые тут же впитывались в нагретый за день камень. А потом небо просто раскрылось, и вода хлынула стеной — плотной, шумной, застилающей мир за горизонтом мутной завесой. Минджон дёрнулась первой, схватив Джимин за запястье и потянув под козырёк закрытого киоска. Стеклянные витрины были заклеены изнутри газетами, но на металлическом карнизе звонко били капли, отскакивая от металла и разбиваясь на мелкие брызги. Мир вокруг сузился до этого козырька. До шума воды, до мокрого асфальта, до их двоих. Джимин стояла, прислонившись спиной к стене, и смотрела, как дождь заливает улицу. На Минджон была тонкая белая футболка, которая теперь насквозь промокла, прилипла к телу, обрисовывая лопатки, позвоночник, тонкие плечи. Влажные волосы, тёмные от воды, прилипли ко лбу, к вискам, и Джимин вдруг поймала себя на том, что не может оторвать взгляда от того, как капли стекают по шее Минджон, ныряют за воротник, исчезают где-то между ключицами. — Я похожа на мокрую курицу, — сказала Минджон, отбрасывая прядь с лица. — Ты красивая. Минджон повернулась. В глазах плескалось удивление — такое же искреннее, как капли, стекающие по её щеке. — Ты серьёзно? С мокрыми волосами? — Особенно с мокрыми. Джимин шагнула ближе. Расстояние между ними сократилось до ладони. Коснулась пальцами чужого виска, отводя прядь, которая снова упала на глаза. Кожа под пальцами была горячей, несмотря на холодный дождь. Горячей и влажной. — Я вижу, как ты дышишь. — Минджон коснулась пальцами её запястья, где пульс бился чаще, чем должен был. — Ты не замёрзла? — Нет, — ответила Джимин, чувствуя, как дрожь пробегает по позвоночнику. — Просто ты слишком близко. Дыхание перехватило, и она поняла, что это не холод. Это напряжение. Жар. Ожидание. Минджон опустила взгляд на секунду, потом подняла снова. В её зрачках отражались редкие фары проезжающих машин, и они разгорались жёлтым светом, а потом снова гасли, оставляя после себя только блеск воды. — Ты всегда говоришь такие вещи, когда идёт дождь? — спросила Минджон, и в голосе её скользила та лёгкая усмешка, которую Джимин знала наизусть. — Я всегда говорю такие вещи, когда ты рядом. Просто дождь делает это менее заметным. Она провела большим пальцем по скуле Минджон — от виска к подбородку, медленно, почти изучая. Кожа была гладкой, влажной, и в этом движении не было ничего сценического — только желание запомнить момент. Минджон перехватила её руку. Сжала пальцы. — У тебя ладонь горячая, — сказала она. — У тебя холодная. — Тогда согрей. Их ладони сплелись. Джимин чувствовала, как пальцы Минджон переплетаются с её пальцами, как костяшки касаются костяшек, как тепло перетекает от одной к другой. Дождь заливал улицу. Капли барабанили по козырьку, создавая ритм, который казался им единственным временем в мире. Фары машин скользили по мокрому асфальту, и в их свете мир становился то жёлтым, то синим, то снова тёмным. — Минджон, — позвала Джимин. — М? — Я давно хотела сказать тебе кое-что. Минджон подняла голову. Их лица были так близко, что Джимин видела капли, застрявшие в ресницах. — Что? — Что ты — самое прекрасное, что случилось со мной. Не на сцене. В жизни. Обычной, скучной жизни. Ты делаешь её необычной. Минджон замерла на секунду. Её губы приоткрылись, и Джимин увидела, как она сглотнула. — Ты не можешь просто так говорить такие вещи, — сказала Минджон, голос сел на полтона, стал глубже. — Это нечестно. — Почему? — Потому что я не смогу просто ответить «спасибо». — А что ты сможешь? Минджон не ответила. Она просто шагнула вперёд, сокращая последние миллиметры, и поцеловала её. Губы были солёными — от дождя, от пота, от слёз, которые Джимин не заметила на её лице. Мягкими. Чуть дрожащими. И в этом поцелуе было всё, что они не говорили друг другу годами. Джимин прижалась к стене, увлекая Минджон за собой, и чувствовала, как её спина встречается с мокрым бетоном, а грудь — с чужой грудью. Дождь бил по козырьку, заглушая их дыхание, их тихие вздохи, их пальцы, которые искали друг друга, чтобы переплестись снова и снова. Когда они отстранились, Минджон улыбнулась — не той улыбкой, которую она показывала на камеру, а своей, настоящей, чуть кривоватой, в которой было столько тепла, сколько не поместилось бы в целый океан. — Дождь кончается, — сказала Джимин, глядя, как вода стекает по стеклу киоска. — Ты жалеешь? — Нет. Я жалею, что у меня нет с собой зонта. Минджон рассмеялась — громко, открыто, запрокинув голову назад, и в этом смехе было больше счастья, чем во всех их выступлениях вместе взятых. — Ты неисправима. — Я знаю. Но ты ведь не собираешься меня исправлять? — Никогда. Они стояли под козырьком, пока дождь не перестал. А когда небо прояснилось, и первые лучи солнца пробились сквозь тучи, Джимин взяла Минджон за руку. — Пойдём домой? — Пойдём. Они шли по мокрой улице, держась за руки, и их шаги отражались в лужах, переплетаясь с силуэтами проходящих мимо людей. Джимин смотрела на профиль Минджон, на то, как солнечный свет играет в её волосах, на то, как её губы всё ещё чуть припухли от поцелуя, и думала о том, что обычный летний дождь, обычный киоск, обычный день превратились в то, что она запомнит навсегда. Она повернулась к Джимин, и в глазах её горел тот же свет, что и в небе. — Знаешь, — сказала она, — это был самый лучший дождь в моей жизни. — И в моей. Они улыбнулись друг другу и пошли дальше, туда, где их ждал дом, где закипал чай, и где всё было просто — обычная жизнь, которая перестала быть обычной в ту минуту, когда они встретились.

***