Данные не исчезают

После возвращения Кейна всё изменилось. Прежние кошмары перестали беспокоить, и вроде бы цирк вновь обрёл мир и гармонию. Но что-то не давало покоя каждому из персонажей. Они все засыпали с надеждой.       — Вернуть рассеявшегося ведь не получится? Да? — аккуратно спросила Рагата, присаживаясь на диванчик. Королёр, стоявший рядом, замер. В ладонях он сжимал крошечного шахматного короля — единственное, что не рассыпалось в день, когда её тело выгнулось дугой, а глаза зажглись чужим, нечеловеческим светом. Когда она рухнула на четвереньки и обратилась в кошмар. Он не говорил ни слова. Молчание было тяжелее любого крика.       — Рассеивание — не исчезновение, — произнёс Кейн негромко. — Я размышлял над этим, долго. Информация не уничтожается. Никогда. Она распределяется по коду, оседает в секторах, дробится на фрагменты. Мы можем попытаться собрать их обратно. Если они сами этого захотят, есть вероятность, что получится. Королёр разжал пальцы, глядя на фигурку.       — Сколько времени это займёт?       — Зависит от объекта. Мне понадобиться твоя помощь, Королёр. Приготовь свои знания в программировании, — Кейн помолчал. — Ещё… мне нужно поговорить с Помни. Она сидела у самого края шатра. Из плотной ткани, натянутой наспех между ящиками и обломками декораций. Внутри было темно. Густо, вязко, без единого проблеска. Именно эта темнота сейчас удерживала Джекса от окончательного безумия. Точнее, то, во что он превратился. Там, под тканью, угадывался силуэт — сломанный, угловатый, дышащий рвано и влажно. Иногда он коротко скрёб по полу лишней конечностью, и тогда Помни вздрагивала, но не отходила. Она сидела, привалившись спиной к шаткому каркасу, и слушала это дыхание. Оно было единственным, что от него осталось. Рассеянные не разговаривают. Но она всё равно говорила с ним… шёпотом, бессвязно, глупо. Потому что где-то там, в этой перекрученной форме, он, возможно, ещё мог её слышать. Теперь, когда Кейн вернулся, остальных тоже достали из подвала. Их силуэты покачивались под общим навесом, который стал вдвое шире. Где-то там, в густом мраке, абстрагированные существа затихали, чувствуя близость друг друга и отсутствие света. С ними пытались общаться, просто сидели рядом. Клоунский костюм на ней помялся, волосы свалялись, потому что она перестала их расчёсывать примерно тогда же, когда перестала плакать. Слёзы кончились в тот момент, когда его последняя ухмылка — кривая, без привычного сарказма, почти извиняющаяся — навсегда отпечаталась на внутренней стороне её век.       — Помни. Она не обернулась.       — Ты опоздал. Кейн опустился на пол рядом с ней. Движения его были осторожными, как у человека, который подходит к раненому зверю.       — Я знаю, что опоздал. — Пауза. — Я знаю, как вернуть их. Тишина растянулась на несколько ударов сердца. Затем Помни медленно повернула голову, и Кейн увидел в её глазах то, что почти погасло.       — Джекса?       — Всех. Кауфмо, Риббит, Королеву. Тех… кто был потерян до твоего прихода. — Он протянул ей раскрытую ладонь. — Ты сможешь мне помочь? Твоя память нужна мне. Помни схватилась за его руку. Пальцы сомкнулись с такой силой, что цифровая кожа протестующе заскрипела.

***

Восстановительная арена походила на огромный планетарий, заполненный светящейся взвесью. Кейн возвёл её сам за несколько часов, переписывая базовые протоколы Цирка. Прозрачный купол, внутри которого плавали тысячи мельчайших осколков. Каждый фрагмент мерцал собственным цветом, и если подойти ближе, можно было услышать обрывки голосов, смех, вздох, чьё-то незаконченное слово, застывшее в янтаре данных. Одной из первых вернулась жена Королёра. Это случилось внезапно: золотистая дымка начала сгущаться, сплетаться в контуры, наливаться теплом, и вот она уже стоит посреди арены. Маленькая, хрупкая на вид, с той самой полуулыбкой, которую Королёр помнил каждую секунду их бесконечного заточения. Он рухнул на колени. Не грациозно, не красиво, а с глухим стуком, от которого у Помни что-то сжалось в груди. Рагата рядом от удивления вскрикнула. Королёр не мог произнести ни звука. Плечи вздрагивали. Он протянул к ней ладони, и они тряслись так, будто он держал в руках стекло.       — Глупый шахматный мальчишка, — сказала она, голос был тихим, как шорох страниц. — Ты всё-таки дождался. Она коснулась его лица. Он прижался щекой к её ладони и впервые за много лет ощутил спокойствие от воссоединения со второй частью себя, которую давно потерял. Помни отвернулась, вместе с остальными. Не потому что было неловко, а потому что этот момент принадлежал только им двоим. Её собственное сердце, стянутое льдом, дало первую трещину.       — Кто следующий? — спросил Кейн хрипло.       — Риббит. Риббит долго противилась, Кейн уже начал сдаваться, как вдруг существо начало обрастать силуэтом лягушки. Она вернулась с возмущением, достойным отдельной оперы. Её голос прорезал тишину арены раньше, чем тело обрело форму.       — Это просто п***ец! Я что правда... Рагата стояла чуть поодаль, пряча глаза, но плечи выдавали её с головой. Риббит замолчала на полуслове. Неловко подошла к ней и что-то прошептала на ухо. Лицо Рагаты тут же озарилось улыбкой, и она обняла её.       — Ну хватит, хватит нежностей, сейчас расплачусь, — буркнула Риббит, хотя сама не делала попытки высвободиться из объятий. Цирк наполнялся голосами постепенно. Кто-то отказывался возвращаться, у кого-то получалось не сразу. Но уходило напряжение, в котором все они прожили последние дни. Кейн подошёл к Помни, когда остальные возились с вернувшимися.       — Он будет последним. Помни не спросила, о ком речь. Она уже знала.       — Это будет непросто. Джекс сопротивлялся до последнего такта. Держался за контуры своего «я» зубами, даже когда тело уже ломало и перекручивало. — Кейн опустил взгляд. — Я полагаю, он держался ради тебя и… за тебя. Помни ничего не ответила. Подошла к центру арены и села прямо на пол, скрестив ноги.       — Я подожду. Он ведь… сказал тогда, что не хочет уходить. Он обязан вернуться. Для того чтобы вернуть Джекса потребовалось больше времени, чем с остальными. Кейн с Королёром работали молча, перебирая фрагменты, сверяя их с тем образом, который Помни держала в своей памяти. И в этом была самая страшная ирония: чтобы вернуть его, ей приходилось снова и снова переживать воспоминания, которые она так отчаянно пыталась запереть на замок. Она вспоминала. Вот он стоит в первый день её появления — руки в карманах, уши чуть прижаты, на губах та самая ухмылочка, которая бесила её до зубного скрежета. «О, свежее мясо. И как звать трагедию в клоунском гриме?» Тогда она хотела его ударить. Вот он подкидывает ей тухлые шутки одну за другой, не чтобы поиздеваться, а потому что где-то глубоко внутри знает: если она засмеётся, это будет значить, что она всё ещё жива. Что она не сломлена этим местом. У неё всё хорошо. Вот он в своей комнате. Снял маску, и без неё его лицо было совсем другим. Младше. Уязвимее. Страшнее в своей открытости, чем в любом кривлянии.       — Ты правда считаешь, что этот мир дно? Или это я такое дно? А она ответила:       — Ты самое сильное дно из всех, что я видела. Он заржал тогда, запрокинув голову, но глаза у него стали совсем другими. Тёплыми, что ли. Словно он глотнул чего-то горячего и обжёгся изнутри. Помни зажмурилась, чувствуя, как по щекам всё-таки потекли слёзы.       — Возвращайся, — прошептала она пустоте, глядя на абстракцию, которая начинала успокаиваться. — Ты мне нужен. Ты, идиот фиолетовый, нужен мне. Фиолетовая вспышка ударила по глазам. А потом всё стихло. Он шагнул из света, чуть споткнувшись, будто его вытолкнули в реальность пинком. Последние тени абстракции — лишние суставы, угловатые конечности — втянулись в его тело, оставив привычный кроличий силуэт. Уши прижаты к голове — рефлекторно, как всегда в моменты растерянности. Зрачки квадратные. Жёлтые глаза моргают часто, пытаясь сфокусироваться. Он оглядел зал: Кейн, замерший у пульта; Королёр у компьютера, его жена рядом; Генгл и Зубл держащиеся за руки; Рагата, сдерживающая слёзы; Риббит; Кауфмо… А потом он увидел её. Помни стояла в нескольких шагах. Бледная. С красными, воспалёнными веками и искусанными губами. Самая красивая из всех картинок, что он видел за свою паршивую цифровую жизнь.       — Пом? — голос сорвался на середине, и он сам удивился тому, как жалобно это прозвучало. Она даже не пошла, а почти упала в его сторону. Расстояние в несколько метров исчезло, сжалось до нуля, и вот она уже врезается в него всем телом, сбивая с ног. Он рухнул на спину, приложившись затылком о пол, но даже не заметил боли. Потому что она плакала. Не тихо — в голос, уткнувшись лицом в его забавный розовый комбинезон. Пальцы вцепились в ткань так, будто она боялась, что он снова рассыплется у неё между ладоней.       — Ты рассеялся, — голос Помни дрожал и ломался на каждом слове. — Прямо передо мной, и я ничего не могла сделать. Ты просто исчез. Джекс лежал на полу, раскинув руки, и чувствовал, как внутри что-то ломается. То, что он годами строил: стены, засовы, броня из колючих шуток и напускного безразличия. Всё трещало по швам. Он поднял руку, снял перчатку и коснулся её щеки. Провёл большим пальцем по мокрой дорожке, стирая слезу, но на её месте тут же появлялась новая.       — Я хотел сказать… — он осёкся. В горле застрял ком размером с кулак. Он вновь оглянулся по сторонам и грустно усмехнулся. Будто вернулось что-то родное, такое долгожданное, потерянное по ошибке.       — Что? — шёпотом. — Что ты хотел сказать? Джекс смотрел на неё, и все слова рассыпались в прах. Потому что ни одно из них не подходило. Ни одно не вмещало в себя то, что он чувствовал.       — Я не хотел уходить, — прошептал он. — Я не хотел оставлять тебя. Она всхлипнула резко, болезненно и уткнулась лбом в его плечо. Она уже слышала это тогда, в воспоминаниях Джекса, но в тот момент уже ничего нельзя было вернуть.       — Больше так не делай. Никогда. Слышишь? Ты не имеешь права.       — Не буду. Клянусь. Чем хочешь поклянусь. Своими ушами, хвостом, никчёмной жизнью. Чем угодно.       — Просто обними меня, — выдохнула она. И он обнял. Не было в этом жесте ни шутки, ни привычного сарказма. Только отчаянная потребность чувствовать её рядом — тёплую, живую, настоящую, насколько это слово вообще применимо в этом мире.       — Прости, — прошептал он куда-то в её волосы. — За каждую пакость. За то, что отталкивал тебя, что молчал, что ушёл вот так…       — Ты вернулся, — её голос был глухим, но в нём больше не звенело отчаяние. — Ты вернулся, Джекс. Всё остальное не имеет значения. Вокруг собирались остальные. Королева тихо плакала, прижимаясь к мужу. Кауфмо стоял с каменным лицом, но его нижняя губа предательски дрожала. Риббит светилась, в прямом смысле, — её контур мерцал радостными искрами. А Рагата отвернулась, и никому не было дела до того, что пальцы у неё ходят ходуном. Кейн стоял поодаль, опустив руки. Он улыбался. Это была не программная улыбка ведущего. Это было живое, тёплое выражение, усталое, вымученное, но самое настоящее из всех, что он когда-либо носил.       — С возвращением, — сказал он тихо, но услышали все.

***

Комната Джекса встретила их привычным бардаком. Сдутые шарики, мятые обёртки, перевёрнутая коробка из-под пиццы. В углу сиротливо валялся одинокий кроличий тапочек — непонятно зачем и чей. Они сидели на краю кровати. Помни всё ещё держала его за руку, будто боялась, что если разожмёт пальцы, он растворится в воздухе. Джекс смотрел на их переплетённые ладони и молчал. В голове было пусту: впервые за долгое время никакие колкости не просились на язык, не щекотали нёбо.       — О чём думаешь? — спросила она.       — О том, что у меня в жизни не было ничего настолько хорошего, — он поморщился от собственной пафосности, но не стал забирать слова обратно. — И это пугает до усрачки. Помни повернулась к нему. Долго смотрела — вглядывалась в лицо, изучая каждую чёрточку и тень.       — Мне тоже страшно, — сказала она наконец. — Я думала, что потеряла тебя навсегда. И это… — она покачала головой, подбирая слово. — Это было хуже, чем Цирк, чем рассеивание. Хуже всего.       — И что теперь?       — Я буду с тобой, — она сжала его пальцы. — Не потому что должна или так правильно. А потому что я так хочу. Джекс выдохнул, длинно, с присвистом, будто сбрасывал с плеч невидимый груз.       — Я не умею быть, ну, таким. Заботливым и милым. Я понятия не имею, что говорят в такие моменты.       — А ничего и не надо говорить, — ответила она. — Просто постарайся меня не отталкивать. Он притянул её к себе, почти невесомо, словно всё ещё не верил, что имеет на это право. Она положила голову ему на плечо, и дыхание постепенно выровнялось. В маленькой комнате, заваленной хламом, посреди цифровой бесконечности, два изломанных, уставших, несовершенных существа сидели в тишине. Эта тишина больше не была врагом. Она была общей — как одеяло, под которым можно наконец согреться. Предстояло исправление ошибок. Старых, больно пронизывающих сердце. Но теперь у каждого из них было много времени, которое никуда не денется.