Такие дела, ангел мой

Кофейни — это такие своеобразные места, привлекающие разве что три типа постоянников. Или это богачи, которым, очевидно, некуда деть свои деньги, или импозантные нарциссы (синоним: блогеры), или молодые люди, что повелись на тренды в соцсетях. Так думал Чарльз. А ещё, прикидывая в голове пару фактов, пытался понять, к какому типу отнести Генриетту Уорхол. В общем-то, его девушку... — Купила тыквенный раф, — сияла она, снимая себя с этим глупым стаканчиком на фронтальную камеру. — Это просто моё спасение! М-м, а как он тает на языке... Наверное, ближе ко второму... Или к третьему? Или как назвать синдром "я хочу, чтобы все видели, как идеально я живу"? Хотя это глупый вопрос. Блогеры, да, конечно, блогеры. Значит Анри стоит отнести в группу "импозантные нарциссы". Чарльз тихо вздохнул. Они сидели за маленьким круглым столиком у окошка, и ему почему-то было куда приятнее глядеть на улицу. Хотя и там не было ничего особенного: жёлтые мокрые листья на чёрном асфальте и редко снующие туда-сюда прохожие, игнорирующие начинающийся дождь. Но он предпочёл бы всё, что угодно, чем осознавать, что он отпросился с подработки только для того, чтобы сидеть в этом убогом месте, слушать про "шикарную новинку этого сезона". — А ты почему себе ничего не заказал? — спросила она, убирая телефон в карман. — Я думала, ты любишь кофе. — Люблю. Только если он не стоит всю мою зарплату, — с горькой усмешкой сказал он как есть, ничего не фильтруя. Но не почувствовал вины, когда увидел надувшиеся губы. — Ты сам позвал меня на свидание, помнишь? И сам заплатил за мой раф, — сказала она, обиженно скрестив руки. — Разве? — усмешка выходила всё более кривой. — А я помню, что это ты не давала мне покоя звонками и сообщениями. — Да! — выпалила она и подскочила на стуле, щёки её покрывались красными пятнами то ли от смущения, то ли от возмущения. — Но ты мог игнорировать и дальше, а выбрал сам меня позвать! От этого громкого крика Чарльз непроизвольно вжался в сиденье, хотя непонятная ухмылка никуда не девалась с его лица. Он смотрел на Генриетту Уорхол так, будто видел её во второй раз в жизни: первый она сказала "привет", а во второй — бесцеремонно ворвалась в его жизнь, сев напротив. Но на самом деле они были знакомы чуть ли не с детства... Такая вот ирония положений. — И вообще, — она обиженно поправляла рукой свои длинные чёрные волосы, всё пытаясь убрать их с глаз. Лицо её переменилось сочувствием. Фальшивым, очевидно, ведь с чего бы ей сочувствовать ситуации, которая не имела к ней никакого отношения? — Нам надо поговорить... насчёт того, что произошло неделю назад — Анри, прости... Чарльзу вдруг резко стало дурно, и он встал. Руки его задрожали, к горлу внезапно подступила тошнота. Очертания вокруг поплыли, и он попытался нащупать рукой таблетки в кармане. Почему именно сейчас, в такой момент? — Ты никогда меня не слушаешь, только бегаешь от разговоров, — она скрестила руки, хмыкнув. Ни тени переживания на её лице. — Снова попытаешься сбежать? Я знала, что так будет! Ну конечно, Генриетта Уорхол станет думать, что он это специально. Что намеренно встал, поднимаясь на ватных ногах, и кое-как заковылял до уборной с мутным "я... сейчас" А у раковины его стошнило. Отвратительным, дурно пахнущим содержимым. Чарльзу показалось, что что-то гниёт внутри него, а потому эта дрянь иногда вырывается наружу противной желчью. В голове вопрос "почему?". Он очень глупый. Конечно же, всё из-за того, что именно произошло неделю назад. Но о чём Чарльз отчаянно хочет забыть. Таблетки иногда помогают не думать о способах покинуть это дряное место, но не всегда. Благо, Генриетта Уорхол постаралась на славу. У неё в этом был талант. Чтобы всё вспомнить, надо, пожалуй, начать с самого начала. С самого. Начала. *** Если вам нечасто приходилось менять школу или классы, значит вас ничуть не удивит десяток лет, проведённых в одном и том же коллективе с одними и теми же людьми. Когда вам пятьдесят, десяток — ничтожно маленькая цифра. Но у детей время тянется чуть медленнее, а потому десяток — это целая жизнь. А теперь представьте, что в этот маленький мир, где все друг к другу давно привыкли, врывается новое, незнакомое лицо. Чарльз не любил новеньких. Он в принципе не любил людей... Но так и не понял, как произошло, что одна не очень популярная и ничем непримечательная девочка прицепилась к нему, а потом сказала "теперь мы встречаемся". Он принял это так же, как шум телевизора где-то на фоне. Телевизора, который невозможно выключить. Но новое лицо прорвалось сквозь помехи и надолго отпечаталось в его осознании. Чарльз, и так не привыкший контролировать хоть что-то в своей жизни, поздно опомнился, когда вдруг это осознал. Имя аномалии было Винсент. Вообще-то фамилия у него была Вордсворт, но Чарльз никогда не хотел помнить это. В его памяти он остался просто Винсом. Гением. Богом. Ангелом... Кем угодно, но не тем, кого обычные учителя обычно вызывают к доске. Он был особенным. У Винсента длинные белоснежные волосы, собранные в хвост. Идеально завязанный бант в клеточку на школьной рубашке и кофта... Но знаете? Всё это было неважно. Важно было то, как он улыбался. Стоило ему войти в кабинет с этой чистой улыбкой, у Чарльза замирало сердце. Безгрешный, превосходный человек... Вокруг него заново распустились бы увядшие бутоны. — Приятно познакомиться, — улыбался он, стоя у доски. Формальная процедура приветствия новичков. — Надеюсь, мы с вами подружимся. Ах. Даже голос у него был превосходный... Чарльз не особо с ним общался, но ему казалось, что Винсент отлично влился в коллектив: его вечно окружали ребята, которым он улыбался. Конечно, среди них не было Чарльза. Против он не был. Больше всего Чарльзу нравилась роль обыкновенного и никем не примечательного наблюдателя. И как всегда всё должен испортить случай. В один день, возвратившись в класс за вещами после привычного похода в медкабинет, Чарльз обнаружил и вещи Винсента. Да, они точно принадлежали ему: тетради подписаны его именем. Но странность была в том, что всё это добро раскидано по половине кабинета: сумка в одной стороне, а тетради и учебники — в других. Хм? Забыл, что ли? Чарльз глянул на распахнутое настежь окно. Ну конечно. Это многое объясняло. Наверняка Винсент отвлёкся где-нибудь и забыл вернуться за вещами. Поднялся ветер и снёс всё с парты. Да, логично. Кроме того, что его собственные вещи оставались нетронутыми. И разве прогноз не обещал безветренный день?.. Но в кабинет ворвался Винсент, и Чарльз отбросил эти мысли. Тот, не глядя на него, подбежал к тетрадям и стал наспех засовывать их в сумку. Чарльз с сожалением отметил, что превосходные белые прядки теперь то растрепались, то плотно прилипали ко лбу. Он тяжело дышал, точно после бега. — Ты писатель? — усмехнулся Чарльз, подняв один из листов. С целью помочь, конечно же... А что странного в том, чтобы глазами пробежать по тому, что там написано. Стихи, стихи, какие-то резво скачущие строчки. — Мило. Лучше не забывай тут свои вещи, ладно? Он протянул лист, но едва можно было заметить, как рука Чарльза дрогнула. Мастерски получалось скрывать волнение, но что-то никогда не скроешь. Даже за ухмылками и дразнящими насмешками. — Забыл?.. Я? — новенький посмотрел на Чарльза так непонимающе и настороженно, будто тот сказал какую-то глупость. Но затем, точно опомнившись, быстро помотал головой: — А, да... Забыл я. Забыл... Да и не писатель вовсе, всего лишь иногда пишу. Фанфики, то есть. — Звучит увлекательно, мистер Винсент, — убрав потные руки за спину, сказал Чарльз то ли с издёвокй, то ли с лёгкой игривостью. — Может... как-нибудь дашь прочесть что-нибудь из твоих опусов? И снова Винсент изогнул бровь в полном непонимании его намерений. Или даже слов... Ведь то, как изъяснялся Чарльз, было почти комично. Но было в этом и что-то, привлекающее Винсента: потому как в глазах проблеснуло любопытство. Он наспех нащупал ручку в сумке и начиркал что-то на половинке листа. — Вот. Сам прочти, если уж так хочешь, — всучил ему Винсент клочок и побыстрее выбежал из кабинета. А Чарльз остался. Совсем один и в потерянных, странных чувствах: это была и вина на себя ("почему я не могу просто сказать ему что-то приятное и хорошее?"), и восхищение его красотой, даже в таких, казалось бы, мелочах. В отличие от других людей, которым вечно чего-то недоставало, Винсент был совершенным. И в жестах, и в словах, и... ...И, в общем, он провёл всю ночь, зачитываясь фанфиками под авторством Винсента с того никнейма на сайте, который написал ему тот. Каждый был прекраснее другого, конечно же. Впитывая в себя его мысли, его оригинальные идеи, не похожие ни на какие штампы, Чарльзу казалось, что он любовался возвращением бога на землю, целуя ему золотые руки. Смешно. На самом-то деле он даже сказать "давай пообщаемся как-нибудь?" ему не мог. Хватило этого стыда в кабинете, когда Чарльз точно, со стопроцентной вероятностью, произвёл впечатление на него как быдла, не умеющего держать свои реакции при себе, а язык — за зубами. Классика. И всё же... Всё же. Когда как ни в интернете выражать свои чувства, пусть даже и сгорая от стыда? «не знал, что ты такой талантливый автор. где подчерпнул идеи, маэстро?» Напечатал. Отправил. Затем взял маленькую белую баночку, высыпал все таблетки, что там остались (к сожалению, не так уж много — всего лишь три), и закинул их разом в себя. Вскоре накатила какая-то пустота, бессилие и слабость... Тогда-то он и получил ответ: «правда прочёл ты?.. так скоро... в основном гегель» "Он любит философов!" — мысль моментально оживила Чарльза. Да так, что будь он, наверное, помладше и поглупее, то уже бы скакал вокруг от радости. Но он никогда не был таким ребёнком. Когда мать ещё была здорова, то часто говорила "хороший мальчик". Таким он и был. Хороший, очень тихий... а вот "вежливый" под вопросом. И если бы он не занимал себя мыслями о бесполезности эмоций, то рядом с "он любит философов" промелькнуло бы "мы так подходим друг другу" «то есть к нам перевёлся популярный автор? это такая честь, господин Винсент» «подписчиков сто ничего ещё ничего не говорят о популярности но благодарю вас, господин Чарльз» Подыгрывает ли Винсент или всегда так общается? Да какая разница! Чарльз выключил компьютер, а затем медленно-медленно сполз вниз, положил голову на стол, спрятавшись в локтях. Нет ничего лучше, чем день, когда они с Винсентом стали общаться. Чарльз был одним из немногих фанатов творчества Винсента. Он обычно осторожно спрашивал, прежде чем умыкнуть тетрадь с его стола. Но тот не противился: только улыбался или посмеивался. Вообще-то Чарльз думал, что улыбаться он стал гораздо чаще. — Твои сюжеты – глоток свежего воздуха, — Чарльз с внимательным прищуром и странной улыбочкой пристально глядел на Винсента напротив. — Столько не шаблонных мыслей о нашем мировозздании... Наверное, ты настоящий гений. — Не думаю я так, — Винсент тепло, почти смущённо улыбался, отвечая ему тем же пристальным взглядом. — Но мне остаётся лишь благодарить тебя за твою поддержку. — Вряд ли я бы когда-нибудь смог произвести на свет нечто настолько же впечатляющее. Поэтому твои работы воистину прекрасны. — Хм? — удивился Винсент и плавно наклонил голову вбок. Белые прядки упали с его лица. — А попробуй ты... напиши что-то своё. — Да разве я умею? — он горько усмехнулся. — Это вряд ли... Но в диалоге пребывал как-то рассеянно. Уже разблокировал экран, наблюдая тысячу гневных сообщений от Генриетты Уорхол: «ты где?» вместе с ругательствами сменялось «если ты не придёшь сейчас же, клянусь, я расстанусь с тобой, а потом расскажу всей школе, какой ты абьюзер!» — Ой, ой, — он вновь глянул на нового друга с неловкой улыбочкой. — Кажется, мне пора идти, господин Винсент. От этих слов ему и самому стало тяжело. Только с ним, только с Винсентом он терял счёт времени, чувствуя себя хорошо, очень хорошо... Это чувство... наверное, это была жадность. Да. Чарльз определился на этом слове. Он будто долго-долго копал, копал, пока не наткнулся на золотую жилу. И теперь он не мог остановиться, чтобы не забрать с собой всё. И хотя присваивать себе что-то ценное он не умел (таким уж неудачником родился), Чарльзу каждую минуту хотелось задавать Винсенту новый вопрос. Но вместо этого почему-то, открывая рот, из Чарльза сыпались полуобидные, похожие на издевательские, слова. Иногда он так высмеивал его громадные пространные размышления о жизни в текстах (которые просто обожал и на которые был готов молиться), а иногда и его странную манеру речи (ничего лучше которой Чарльз никогда в своей жизни не слышал). Но вопреки его опасениям, Винсент никогда не обижался. Просто улыбался, снося его, казалось бы, грубые слова, и продолжал говорить о разных философских идеях: о перерождении, о жизни после смерти, об идеальном мире... Трудно сказать, как так вышло, что Чарльз позвал его к себе домой. Наверное, прийти к этому было просто: мать не встаёт с постели, а значит они будут в комнате совсем одни. Этой приватности он и хотел, когда собирался показать богу свои провальные попытки в написание фанфиков. Но забавно. Он ведь даже Анри сюда никогда не приглашал. Даже когда она ныла и устраивала истерики, даже когда умоляла познакомить её с его мамой: "мы ведь так давно встречаемся и ты знаешь мою!" А может, именно по этой причине он и не звал её к себе. Слишком уж прилипчивой и надоедающей она была, слишком требовательной. Винсент вот ничего не требовал. Он не был ни рад, ни расстроен его приглашению. Всё ещё идеальный, даже спустя столько времени их дружбы... Одно маленькое "но" всё же было. Ещё в прихожей, пытаясь стянуть с себя обувь, Чарльз потерял гостя из виду. А затем его сердце ёкнуло, когда он увидел, что тот тянется к ручке двери. Не той двери... — Не сюда! — не ожидая этого от себя самого, он резко перехватил его запястье. Затем выдохнул, пытаясь успокоить панику, и криво улыбнулся: — Это комната мамы. Моя в той стороне. — Ох, извини меня, — Винсент выразил своё искреннее беспокойство, хотя это было вовсе необязательно. — Я не знал. Увидел дверь и... — Это неважно. В комнате было пустовато. Стол, кровать, шкаф... окно. Всё. Винсент сидел за экраном компьютера, двигая ползунком текст вниз. Чарльз сказал, что не очень-то хочет читать это вслух. И всё же. Оглядываясь вокруг в полной тишине своей комнаты, он понимал, что этот момент не просто необыкновенный, а сакральный. Чарльз держит гения в своей комнате, и от этого всё вокруг наполняется красками. Винсент никогда не поймёт, почему это так важно для Чарльза. Но, может, это к лучшему. — Это... впечатляет, — сказал Винсент, откинувшись на спинку стула. Затем, будто вспомнив, что это необходимо, плавно и легонько заулыбался: — Только я не знал, что ты решишь включить сюда моих персонажей. — Да... Не могу создать ничего оригинального, потому придумал что-то по твоему подобию, — горько усмехнулся Чарльз, целиком принимая свою несостоятельность как автора. — Тебя так удивила банальность сюжета? — Не банальность... То есть не совсем это, — Винсент вновь взглянул на текст, пробегаясь по нему глазами. — Очень хорошо это написано. Надеюсь, писать продолжишь ты. — Свои убогие фанфики про героиню, из которой я сделал Мери Сью, влюблённую в автора фанфиков, по совместительству тебя? Конечно, отчего бы не продолжить... — Очаровательна твоя Шарлотта, — он ласково посмеялся, точно речь зашла о дорогом ребёнке. — Совсем она не такая, как моя героиня. — Конечно, твоя ведь лучше... Чарльз прошёл к нему, делая вид, что наклоняется к монитору, чтобы отключить его. На деле просто искал предлог оказаться к нему чуть ближе... ощутить ещё больше полноту его идеальности. — Ну и? — он повернулся к нему, оставшись так близко и опёр щеку о свою руку. — Я написал, как ты и просил. Для чего? — Чтобы понял ты, что фанфики мои ничуть не хуже того, что мог бы ты написать. Чарльз вздохнул, но без злобы. Совершенно не так, как он вздыхал, терпя выходки Генриетты. Он отстранился, заглядывая сверху вниз в глаза другу. Впервые он ощутил, что это очень-очень интимный жест. Вы бы поняли, если бы на вас так кто-то смотрел спокойными серыми глазами... — Ты ведь ничего так и не понял? — мягко улыбнулся Винсент. — Пожалуй, что так, господин Винсент, — он дёрнул руку, сдерживая свой первый неосознанный порыв погладить его по этим белым, совершенным волосам. — А это значит, что вы провалились. Наверное, эго такого гения, как вы, окончательно повержено. Винсент не удержался и прыснул со смеху, искрясь каким-то непонятным, неуловимым счастьем. — Думаю, да. Обязательно... это разобьёт мне сердце. И было бы замечательно, если бы это продолжалось вечно. Ото дня ко дню, от колкостям к колкостям. Что в этом плохого? Но неделю назад... Неделю назад Винсент был особенно серьёзен, когда протягивал Чарльзу все свои тетради и сочинения: стихи, зарисовки, идеи. Там было всё, всё сокровище его богатой души, и это он вручал Чарльзу. В кабинете они были одни. Все уже давно разошлись и Чарльз подошёл к нему, чтобы снова выдать едкое замечание. Например, насчёт его ответа у доски... Но он и сказать ничего не успел. — Зачем..? — начал было Чарльз, как вдруг Винсент его перебил: — Переезжаю я, — черты лица его смягчились, точно приходилось прощаться с маленьким котёнком, которому ничего не объяснишь. — Может быть, навсегда. Чарльз нехотя взял тетради в свои руки и прижал их к груди как-то особенно сильно. Вот-вот, ещё чуть-чуть и он впитает в себя слова, написанные в них чернилами, целиком. Он есть чистый лист, что только-только наполнили. Как можно было с этим расставаться? Он выдавил из себя этот вопрос через силу: — Куда? Винсент улыбнулся, но улыбка не доходила до глаз. Серые льдинки были неприступно холодны и пусты. Чарльз замечал это. Но усердно гнал эту мысль: нет, с ним всё в порядке, он же идеальный. И по жизни у него всё хорошо, не то что у самого Чарльза. — Далеко отсюда. Наверное... — он отвёл взгляд, сам смущённый своей нерешительностью. — Вот как... Чарльз едва мог складывать слова в предложения. Поверить не мог в то, что это происходит здесь и прямо с ним. Поверить не мог, что его бог, его ангел, просто брал и уходил, а он совершенно ничего не мог с этим поделать. — И что же ты будешь там делать? — по привычке усмехнулся Чарльз, когда нашёл слова. — Найдёшь новую школу и заведёшь нового фаната? Ах, как обидно-то... — Ну что ты, — засмеялся Винсент. — Мне никто не заменит господина Чарльза. — а затем вдруг перестал улыбаться и добавил тише: — Спасибо тебе. За всё. — Говоришь так, словно прощаешься навсегда... — Кто знает? Будущее иногда даже самому Творцу неизвестно... — он моментально вернул себе беззаботную, полную неги улыбку. Чарльз помолчал, чувствуя себя немного неловко. Ну вот и всё. Привязался к человеку, а теперь он уходит... Переезжает, видите ли. Слово "досада" слишком лёгкое и простое, чтобы описать всю гамму разочарования и обиды, что он испытывал в тот момент. А ещё тоски... С Винсентом он забывал пить таблетки. Потому что чувствовал себя так хорошо, что это казалось и не особо важным. Чем-то, что можно отложить на потом. Сейчас же он хотел съесть всю пачку целиком, а потом запить всем, что есть у него дома в аптечке. Лекарства с тумбочки мамы, так уж и быть, он бы милосердно оставил — пригодятся ей как-нибудь. На том свете. — Ты расстроен? Винсент сделал шаг вперёд, замечая далёкую грусть в золотых глазах. А что Чарльз мог ответить? В его голове роился целый клубок неприятных мыслей. Что ни скажи, плохо звучит всё. — Прости... Винсент сделал ещё шаг ближе. И ещё. А Чарльз лишь упорно молчал, точно лишившись дара речи, но ничего не мог поделать со своим желанием тоже приблизиться к нему. Так он и сделал... Ненарочно, просто так получилось. Просто сдержать этот порыв было невозможно. На самом деле, Винсент меньше его ростом. В таких мальчишек редко влюбляются девчонки. В интернете они сейчас много чего пишут про то, что рост в молодом человеке — это очень важно. Чарльз же, напротив, был достаточно высоким. Наверняка у Генриетты это было не последним фактором в его пользу, когда она выбирала парня. И вот, учитывая всё это, было странно, как этот ангел, встав на носочки потянулся к нему и накрыл его губы своими. Рискованный ход... Стоило, наверное, тогда понять, что ни один человек, будучи в здравом уме, не станет целовать своего друга в губы на прощание. А ещё если этот друг "токсичный абьюзер" (так любила его в полушутку называть Генриетта)... И, растерявшись, Чарльз не ответил на поцелуй. Это был самый прекрасный, самый запоминающийся момент в его жизни, а он просто стоял столбом. Да, вполне в его стиле. В стиле неудачника... Вот почему от чувства вины ему никогда не отмыться. И вот почему он так хочет забыть этот злополучный день, принёсший ему одни страдания. *** Генриетта Уорхол отложила пустой стаканчик из-под тыквенного рафа. Он всё ещё был тёплым и пах кофе, даже несмотря на то, что она давно выпила всё. Ещё, наверное, на середине рассказа Чарльза. — И что думаешь? — он скрестил руки, посмотрев на неё с той же едкой ухмылкой, как и всегда. Он не стал укрывать от неё никаких деталей. Даже про поцелуй. А зачем? Если она с ним расстанется, Чарльзу будет даже лучше. Если нет, то... ну и ладно. — Думаю, что ты идиот, — она вздохнула, неодобрительно покачав головой. — Тебя засосал какой-то парень, а ты не смог сказать ему "нет"... И что, блин, это за рассказ такой? Я помню его в нашем классе. Он был той ещё серой мышкой, вечно ходил в каком-то старом свитере, со своими грязно-серыми волосами... и ещё этот его крысиный узкий хвостик! Зачем только парни отращивают такие волосы, если потом за ними не ухаживают? — Ах, ты ранишь мои чувства, — Чарльз ответил с лёгкой иронией, посмеиваясь сам над собой. — Винсент был совсем не таким. — Может, это даже хорошо, что он перевёлся, — она вдруг перешла на заговорщический шёпот: — Хотя я вот от подружки слышала, которая вроде как слышала от своей мамы, которая была знакома с семьёй этого чудика, что никуда он на самом деле не уезжал. Сердце Чарльза вдруг остановилось, когда он посмотрел на неё широкими от удивления глазами. Так и можно было прочесть прямо на лице: "Не может быть..." — Ну, это всего лишь слухи, — Генриетта поёрзала на стуле, задумчиво теребя в руках пластмассовую крышку от кофейного стаканчика. — Но вроде бы его травили. Помнишь, он всегда ходил с синяками и пластырями? — Не помню его таким... У Винсента была чистая кожа без единого изъяна. Разве он не говорил? Такие же чистые волосы, совершенные ухоженные руки, идеальная одежда... — Было, было! — настаивала Генриетта. — Он переходил из школы в школу, а ничего не менялось. Ну, он сам виноват. Он правда был странным, да? Короче... Я слышала, что мама у него совсем крышей поехала, и вроде как отец её избил до смерти. — Это всего лишь слухи, — Чарльз неопределённо качнул головой. — Про тебя тоже много чего говорят. — Да, это слухи, — она сощурилась. — Но я видела в новостях... К горлу вдруг снова подступила тошнота. Чарльз отчаянно сдерживал этот порыв, как будто пытался убедить себя, что он не видел этой новостной сводки. Хотя это не правда... И Генриетта видела. Это знали все в школе. — ...что какого-то парня, подозрительно похожего на него, нашли мёртвым, — она заглянула в окно скучающе. — С крыши упал. Странно, да? Я думала, это все знают... Ну и стали разное про него говорить, потому что родителей уже не было, а родственников не нашли. Так что да, может, и слухи, но... "Может, и слухи..." Чарльз никогда не хотел проверять эту теорию. Не хотел убеждаться, точно ли Винсента опознали на асфальте изуродованным. Всмятку. Нет, нет... Но сейчас. После невыносимо тяжелого ответа Генриетты, Чарльз достал дрожащими руками телефон и набрал номер. Просто так, чтобы удостовериться. С Винсентом, конечно же, всё хорошо. Просто он переехал, как и говорил, вот и всё. Абонент недоступен. Снова позвонил... Сжал губы. Абонент недоступен. — Ладно, — Генриетта встала со стула, отправив красивый стаканчик в мусорное ведро. — Пойдём отсюда, а то тошно уже. Да и дождь уже закончился...