За всё воздастся

***

      Дождь не приходил в деревню несколько последних лет. Сначала это было просто странно — лето выдалось сухим, колодец обмелел на две пяди, но старики говорили, что в этих краях бывало и хуже.       На второй год земля пошла трещинами, и они эти тянулись по полям, как вены на иссохшей руке. Третье лето оказалось последним. Пастбища выгорели до серого наста, скот резали не дожидаясь зимы, а дети перестали смеяться за околицей, чувствуя неладное.       Мика помнил, каким был воздух раньше — тяжёлым, настоянным на травах. Когда после заката всё пахло мокрой землёй и прелым сеном. Теперь он был сухим, горячим, слоился в горле, как пыль, и не увлажнял ничего.       Цвета тоже ушли. Деревня стала серой — небо, стены, людские лица. Даже глаза потускнели, словно влага, которая должна была в них блестеть, ушла в землю.       Мика смотрел на соседских детей и не узнавал их — впалые щёки, синие круги под глазами, рты, которые открывались, но не издавали звуков. Они перестали плакать. Слёзы тоже были водой, и организм не тратил её на пустое.       В доме напротив умерла девочка. Ей было пять лет, и она не ела три дня, потому что мать отдавала последнее младшему брату. Мика принёс им свою порцию — полкраюхи хлеба, который он сам не доел, — но девочка уже не могла глотать. Он помнил, как сидел у её постели, как гладил волосы, сухие и ломкие, словно солома.       Она смотрела на него широко открытыми напуганными глазами, и Мика не мог выдержать этого взгляда. Когда она перестала дышать, он вышел во двор и долго смотрел на небо. Там не было ни облака.       Он закапывал её сам — старейшины сказали, что у них нет времени на каждого. Земля была твёрдой, сухой, как камень. Лопата билась о корни, сухие как камни. Мика копал почти весь день, но могила вышла мелкой — только чтобы присыпать тело тонким слоем пыли.       Он был самым молодым в деревне, не считая детей. И самым чистым. Старейшины говорили это вслух, но смотрели так, словно прикидывали, сколько литров воды да него можно взять.

***

      Легенда о вольпертингере жила здесь дольше, чем любой из стариков. Её рассказывали на ночь детям, но без страха — заяц был скорее добрым духом, странным, но благосклонным к тем, кто не запятнал себя грехом. Он являлся на растущую луну, принимал подношения и исполнял желания, но не всякие — только те, что шли от чистого сердца.       Чистым считался тот, кто не знал плотской любви. Поэтому на двенадцатый день рождения каждому мальчишке вручали лёгкий оберег. Наказывали не трогать соседских девок до совершеннолетия. Желательно до двадцати. Или вообще не трогать.       Отец Мики умер в прошлую зиму от чахотки. Мать — тремя годами раньше, в тот самый год, когда дождь перестал быть обычным делом. Он остался один в доме на окраине, где крыша прохудилась, а грядки высохли вместе со всеми остальными. Но старейшины запомнили его — неженатого, нецелованного, с глазами, которые смотрели на мир слишком открыто.       Совет собрался на площади, когда солнце ушло за холмы, оставив небо ржавым, без единой тучи. Мику позвали последним. — Сынок, — сказал старейшина Эрвин, поглаживая свою жидкую бороду. Голос его звучал, как скрип деревянной двери, которую давно не смазывали. — Ты знаешь, что наша земля умирает.       Мика кивнул. Он стоял около сухого колодца, скрестив руки на груди, и смотрел на пятерых мужчин, которые уже всё решили. Это читалось в их взглядах — не просьба, не предложение, а приговор. Они просто ждали, пока он дойдёт до этого сам. — Мы не можем ждать ещё год, — добавил другой старейшина. — Скот уже не накормить. Дети ходят голодные. Если не будет дождя до осени, мы умрём. — И вы хотите, чтобы я пошёл к вольпертингеру? — спросил Мика. — Ты чист, — произнёс Эрвин. — Самая чистая душа в этой деревне. Ты никогда не… ну, ты понимаешь.       Мика покраснел. Не от смущения — от стыда. Он был младше этих стариков лет на сорок, и они говорили о нём, словно он был сосудом, который надо наполнить и поставить на алтарь. — Я не знаю, как его найти, — сказал он вместо сопротивления. — Выйдешь на растущую луну. С первым светом. Возьмёшь монеты и хлеб. Оставишь у Большого Камня, там, где старая тропа уходит в чащу. Он выйдет. — Откуда вы знаете?       Старики переглянулись. Эрвин кашлянул. — Мы не знаем, — признался он. — Но если не выйдет, деревня умрёт. И ты умрёшь вместе с ней. А если выйдет — у нас будет шанс.       Мика не нашёл, что возразить.       Домой он возвращался в темноте. Звёзды над головой были слишком яркими — без влаги в воздухе они казались живыми, колючими, почти злыми. Он зашёл внутрь, сел на кровать и долго смотрел в пустой очаг.       Раньше мать говорила, что если сидеть тихо и ждать, то можно услышать, как дышит земля. Мика никогда не слышал. Но сейчас, в этой тишине, он почувствовал, что земля не дышит — она просто лежит, мёртвая и безучастная.       Наутро он нарезал хлеба — последнего, что осталось в доме, — отложив пару кусков для себя на дорогу. Монеты нашёл в материнском сундуке, под старыми платками.             Двенадцать медяков и один серебряный, который она берегла для какой-то важной цели, но Мика так и не узнал, какой. Он завязал всё в тряпицу, надел куртку с длинными рукавами и вышел, пока не взошло солнце.       Он шёл по главной улице, чувствуя на себе взгляды из-за закрытых ставен. На тропе, что вела к лесу, никто не стоял — старейшины сказали своё слово и умыли руки. Если Мика не вернётся, они скажут, что он был героем. Если вернётся без дождя, они найдут другого.       Первый шаг в лес был самым трудным. Трава здесь была выше, чем в полях, и жухла так же, но иначе — жёстко, колюче, как щетина на стариковских подбородках. Сосны стояли серые от пыли, иглы с них опадали с лёгким шёпотом, и этот звук казался Мике голосом самой земли.       Большой Камень — он нашёл через час. Тот лежал в ложбине, покрытый мхом, который давно высох и теперь походил на кожу старого змея. Мика положил хлеб — кусок, присыпанный мукой, — и монеты. Сел на корточки и стал ждать.       Солнце садилось. Лес темнел, но не так, как обычно. Он становился другим — плоским, как старый рисунок на стене. Мика смотрел на свои руки и не видел их тени. Он поднял голову и понял, что у деревьев ее тоже невидно. Только у того места, куда он положил хлеб, лежало что-то длинное, тёмное, с рогами.       Тень зайца. Но самого зайца не было.       Мика хотел встать, но не смог. Ноги не слушались. Он сидел и смотрел, как тень шевелится — поднимается от камня, тянется к нему, касается его ноги. Прикосновение было холодным, как корни глубоко под землёй, и от него по позвоночнику пробежала дрожь. Потом тень отступила, свернулась обратно к камню, и из неё, как из воды, вышел заяц.       Он был крупным — выше, чем Мика ожидал. Шерсть серебристая, словно пепел. Рога — два тёмных изгиба над узкой головой. Глаза — чёрные, без зрачков, глубокие. Но Мика смотрел не в них. Он смотрел на тень зайца, которая всё ещё лежала на земле отдельно от него, боясь поднять взгляд выше. — Ты пришёл, — голос зайца звучал не как голос зверя, а как шум ветра в сухих ветвях. — Я… я принёс подношение, — выдавил Мика. — Я принял твои дары, — заяц наклонил голову. — Хлеб я возьму. Монеты мне не нужны — оставь их себе. — Ты поможешь нам? — Помогу, — заяц сделал шаг вперёд. — Дождь пойдёт, как только ты покинешь этот лес. Он будет лить трое суток, а потом прекратится. Вода вернётся в колодцы, трава поднимется.       Мика выдохнул, почувствовав, как с плеч спала тяжесть. — Я не закончил, — перебил заяц, его голос стал ниже, почти густым, и в нём появилась нота, от которой по спине Мики вновь побежали мурашки. — Дождь придёт, но через пять дней, в полнолуние, ты должен будешь вернуться. Ты отдашь мне свою плоть, иначе вода не уйдёт, а хлынет потоком, который унесёт и твою деревню, и твои поля, и тебя самого. — Что ты сделаешь с моей плотью? — спросил Мика, голос его дрогнул.       Заяц не ответил. Он просто смотрел, и его тень на земле шевелилась, поднималась чуть выше, чем нужно, тянулась к Мике, касалась его ноги.       Мика повернулся и побежал. Он не помнил, как выбрался из леса, как пересёк поля, как влетел в свою избу. Только когда дверь захлопнулась за спиной, он разрешил себе заплакать.       Дождь пошёл через три часа. Первые капли упали на крышу его дома, и он услышал, как они стучат по сухой черепице, звонко, почти радостно. Потом ливень, и Мика вышел на крыльцо, не прячась, позволил воде обливать его лицо, и в первый раз за три года он снова почувствовал запах влажной земли.       Но внутри было пусто. Он знал, что ему нужно вернуться.       Старейшины собрались на площади во второй раз — через день, когда дождь лил, как из ведра, промочив всё вокруг. Люди стояли с мокрыми лицами, улыбались, смеялись, плакали от радости.       Это был самый веселый праздник за последние несколько лет. Все прославляли дождь и Вольпертингера, который исполнил долгожданное желание. Но, все разом будто забыли про Мику.       Он стоял позади, сжавшись в напуганный, непонимающий комок, и наблюдал за чужими гуляниями. На душе было пусто и тоскливо. — Ты сделал это, — сказал один из старейшин, наконец заприметив юношу. — Ты спас деревню. — Я отдам свою плоть, — тихо панически произнес Мика, — Через четыре дня. Вы… вы знали, что так будет? Вы знали, что он потребует взамен!       Голоса сельчан резко смолкли, и на фоне тишины тонкий голос Мики, прозвучал особенно громко. Никто не попытался возразить, никто не хотел оправдаться. Будто кому-то было дело до мальчишки сироты, что жил на самой окраине. — Я не хочу умирать! — Сынок, — произнес один из старейшин, и в голосе его не было иронии, только усталость. — Ты должен был понимать, что так всё и будет. Таков закон. Ты чистый — ты отдаёшь себя. Это твой долг.

***

      Первые две ночи Мика пытался сбежать. Он собрал вещи, накинул куртку и вышел на окраину, туда, где старая дорога вела к горам. Но дорога не привела его никуда — через час ходьбы он снова оказался на поляне, где стоял Большой Камень, а воздух пах сырой шерстью и мокрым мхом.       На второй раз Мика пошёл к людям. Он искал тех, с кем вырос, кому доверял. Он зашёл к соседу, с которым рыбачил на реке, пока она не пересохла. Парень сидел на крыльце, смотрел на дождь и улыбался. — Я не хочу умирать, — повторил Мика. — Ты же знаешь меня. Мы вместе играли. Ты не можешь просто отдать меня.       Парень поднял на него глаза. В них была та же улыбка, но без тепла. — Ты спасёшь нас, — сказал он, пожимая плечами. — Это твоя судьба. — Какая судьба? — Мика чувствовал, как внутри поднимается гнев. — Меня убьют! Вы все знали, что меня убьют! — Ты герой, — ответил парень, и в голосе его звучала такая искренняя убеждённость, что Мика почувствовал тошноту. — Мы будем помнить тебя вечно.       Мика сжал кулаки, развернулся и ушёл. Он не плакал. Гнев выжег слёзы. Вторую попытку побега прервали жители. Они появились из темноты на третью ночь, вышли из-за деревьев, которые казались пустыми, и окружили его. Лица их были спокойными, почти сочувствующими, но руки держали крепко. — Мы не можем тебя отпустить, — сказал тот же парень. — Если ты не вернёшься, Вольпертингер убьёт нас всех.       Мика не сопротивлялся. Дал отвести себя обратно, запер дверь, сел на пол и просидел до утра.       На следующий день он попытался снова — на этот раз не бежать, а спрятаться. Он ушёл в подвал дома, который пустовал с прошлой зимы, когда его хозяева умерли от голода. Он сидел в темноте, слушал, как дождь стучит по доскам. Юноша думал, что если никто не найдёт его, если он просто исчезнет — старейшины не смогут отправить его в лес.       Через час его нашли. Как? Он не знал. Они спустились в подвал, как будто знали, где он, взяли за руки и вывели на свет. — Не убегай. Лес тебя не выпустит. Ты уже принадлежишь ему.       Мика не понял, что они имеет в виду. Но когда он попытался выйти за околицу в тот же вечер, его ноги сами повернули обратно, к дому. И он вспомнил ту тень у Камня, которая коснулась его ботинка.

Она всё ещё была на нём.

      На пятый день за ним пришли. Они пришли с утра, когда солнце только показалось над мокрыми холмами. Женщины — соседки, которых он знал с детства, — раздели его, налили в корыто воду, нагретую на печи, и начали мыть. Вода пахла мылом и травами, но Мика чувствовал под этим запахом другой — металлический, сладковатый.       Он опустил голову и увидел, что на дне корыта плавают волосы. Его волосы. Длинные, гладкие, редкого пшеничного цвета. Теперь они оказались срезанными до подбородка. Пряди скользили по воде, складывались в круг, медленно вращаясь, как живая спираль. — Зачем вы это делаете?..— спросил Мика дрогнувшим голосом. Слез не было. Или их было не видно.       Женщины не ответили. Одна из них — срезала прядь его волос и бросила в воду. Волосы присоединились к кругу. — Зачем?!       Она подняла на него глаза. Они были пустые, как у девочки перед смертью. — Так надо, — произнесла женщина. — Чтобы лес принял.       Она набрала воды из корыта и вылила её на порог его дома. Мика видел, как вода впиталась в землю, и на том месте, где она коснулась земли, расползся колючий серебристо-берюзовый мох.       Он не спросил, почему. Он боялся ответа.       Когда его одели — в чистую белую рубаху с кружевным воротом, новую, пахнущую льном, — он почувствовал, как ткань липнет к ещё влажной коже. Женщины не смотрели ему в глаза. Они смотрели в пол, на стены, на потолок, куда угодно, но не на него. — Ты будешь красивым, когда встретишь его.       Мика ничего не ответил. Тонкая рука взметнулась вверх, касаясь остриженных волос.       В полдень его вывели из деревни. Шёл он сам — никто не держал его за руки, никто не толкал в спину. Просто шли рядом, в нескольких шагах, и смотрели, чтобы он не свернул. Он думал о том, как бежал, как прятался и понял, что все дороги вели к Камню. Всегда вели.       На опушке леса он остановился и обернулся. Деревня стояла мокрая, зелёная, живая. Люди вышли из домов и смотрели на него. Не махали, не кричали — просто стояли и смотрели, но не видели. — За всё воздастся… — Бросил Мика и пошёл в лес.

***

      Лес встретил его тишиной. Не той, что бывает в сухую погоду, — другой, влажной, живой. Сосны стояли чёрными, с иглами, которые блестели, будто их только что вымыли. Трава под ногами была мокрой, и Мика ступал по ней босиком.       Он не знал, сколько шёл. Время в лесу текло иначе — не как вода, а как смола. Медленно, тягуче, липко.

Камень ждал его.

      Он лежал в той же ложбине, но теперь — не сухой. Мох на нём был ярким, изумрудным, и под ним что-то двигалось. Мика остановился в трёх шагах и смотрел, как мох дышит, как камень пульсирует. Как тени от деревьев сходятся в одной точке — и из нее поднимается что-то тёмное.       Сначала он увидел зайца. Тот был крупным — выше, чем Мика запомнил в прошлый раз. Шерсть серебристая, рога — два тёмных изгиба над узкой головой. Глаза — чёрные, без зрачков, глубокие. Но тень его лежала отдельно, тянулась к Мике, касалась его ноги. Юноша чувствовал холод, пробирающийся под кожу. — Ты пришёл, — голос зайца звучал как шум ветра в сухих ветвях. — Ты принёс себя.       Мика сглотнул. Он смотрел на пасть зверя — узкую, с длинными зубами, которые блестели влагой. Внутри поднялась волна страха — животного, древнего, такого, который не слушается разума. — Ты… ты съешь меня? — голос его сорвался.       Заяц не ответил. Он сделал шаг — и тень под ним дрогнула, поползла вверх, обтекая тело зверя. Шерсть пошла рябью, будто вода по песку, морда вытянулась, стала походить на человеческую голову. Тень свернулась вокруг него, как кокон, а когда разошлась — на её месте стоял юноша.       Он был высоким — выше Мики на полголовы. Худой, с плечами, которые чуть сутулились, с лицом, которое было слишком молодым для такой древней тишины. Волосы серебристо-зеленые, до лопаток, глаза чёрные — без белка, без зрачков. Босой, с бледной кожей, которая светилась в сумерках.       Мика смотрел на него и не мог выдохнуть. Заяц исчез. Остался человек — и это было страшнее зверя. — Я не ем плоть, — усмехнулся юноша, голос его стал ниже, человеческим, но в нём всё ещё слышался ветер. — Я возьму её иначе. Лесу нужен второй хранитель. — Я не хочу, — выдохнул Мика. — Ты сказал там, на опушке, что за всё воздастся, — юноша сделал шаг, его босые стопы ступали по мху беззвучно. — Я слышал. Только они не поймут — за что. — Почему?..       Юноша подошёл вплотную. Он был выше, и Мика чувствовал холод, идущий от его тела — не от кожи, изнутри, как от глубокого колодца. — Как только ты вышел за околицу — они начали забывать, — сказал он и приподнял руку, потянувшись длинными пальцами к чужой щеке, — Для них — не было никакого мальчика-сироты. Не было никакого спасения. Лес бережет чистых. Забирает их с проклятой земли.       Мика хотел отступить, но ноги не слушались. Он смотрел в чёрные глаза и не видел в них ни жестокости, ни сострадания — только пустоту, которая ждала, чтобы он заполнил её собой.       Юноша помедлил, но всё-таки коснулся щеки Мики. Пальцы были холодными, но движение — мягким. Он остановил руку на остриженных волосах, тяжело вздохнул, сужая глаза. — Они остригли их, — сказал юноша, и в голосе мелькнула нотка, похожая на жалость. — Отрезая тебя от той земли, от твоего рода. Правильно сделали, тебе больше это не нужно. — Кто ты? — наконец выдохнул Мика. — Меня звали Лоэн, — ответил юноша. — Когда-то, до того, как я стал Вольпертингером. Меня отправили в этот лес так же, как тебя. За другую беду — дети умирали. Я отдал себя лесу, и чума прекратилась. На время.       Он наклонил голову, и в его чёрных глазах мелькнула тень той же боли, что носила деревня в себе. — Ты — не первый. И не последний. То место проклято, но люди упорно продолжают жить на мертвой земле.       Мика хотел спросить ещё, но Лоэн приложил палец к его губам. Холодный, пахнущий мхом и землёй. — Не сейчас, — произнес юноша. — Сначала ты должен отдать себя. По-настоящему. Не как жертву — как равного.       Он взял Мику за руку — не спрашивая, не дожидаясь согласия. Повёл через лес, по тропе, которую Мика не видел раньше. Ветки не касались их лиц, листья не шуршали — лес расступался перед ними.       Они остановились у старого дуба. Огромные корни выходили из земли, образуя ложе, покрытое мхом — влажным, мягким. Лоэн опустился на колени, потянул Мику за собой, усадил на мох и сам лёг рядом, опираясь на локоть. — Боишься? — спросил он.       Мика не мог дышать. Грудная клетка сжималась, сердце колотилось где-то в горле. Он кивнул. Знал, что за этим последует, но не понимал, как такое возможно. — Хорошо, — Лоэн коснулся его лица. — Страх — это не стыдно. Страх — делает тебя живым.       Он начал развязывать тесьму на белой рубахе — той самой, что надели на Мику женщины. Пальцы его двигались медленно, уверенно, будто он делал это сотни раз. Мика смотрел на них и чувствовал, как его тело покрывается мурашками — не от холода, от прикосновений. Когда рубаха упала на мох, Лоэн наклонился и поцеловал его в ключицу. Губы были влажными, холодными, и от них по коже расходилась дрожь. — Твой запах, — прошептал Лоэн, не поднимая головы. — Ты пахнешь хлебом и солью. Ты пахнешь домом. Я забыл, как это.       Мика закрыл глаза. Руки Лоэна скользнули по его груди, по животу, остановились на поясе штанов. Холод проникал под кожу, но это было не больно — это было как вода, которая входит в высохшую землю.       Он чувствовал, как его тело переворачивают — мягко, но уверенно, как переворачивают вещь, чтобы рассмотреть со всех сторон. Он лёг на мох лицом вниз, щекой чувствуя влажность, запах прелых листьев.       И когда Лоэн вошёл в него — медленно, глубоко, до самого основания — Мика лишь выдохнул. Это было больно. Но боль была другой — не острой, а тягучей, как смола. Он чувствовал, как внутри него что-то раскрывается, как корни прорастают в пустоту. И вместе с этим приходило что-то ещё — сила. Тёплая, густая, она растекалась по позвоночнику, по рёбрам, по пальцам.       Лоэн двигался медленно, каждое движение было словом, которое он не мог произнести вслух. Мика слышал своё дыхание — хриплое, сбитое — и дыхание Лоэна за спиной, ровное, как шум леса.       Они лежали на мху долго. Дождь не начинался. Небо оставалось чёрным, и звёзды выходили одна за другой — сухие, колючие. Мика не помнил, как они оказались в объятиях друг друга. Как Лоэн гладил его по волосам — они снова отросли, пшеничные, влажные. Казалось, прошло уже несколько лет, а они все лежат не в силах подняться. — Их настигнет новое проклятие, — сказал Лоэн. Он смотрел на небо, и его лицо было спокойным. — Всегда настигает. Нельзя наплевать на запрет и строить дома там, где было капище. — Старейшины знают? — спросил Мика, его голос отчего то был очень сонным. — Знают. Но молчат. — Лоэн улыбнулся и провел рукой по чужой щеке, наблюдая за тем, как Мика закрывает глаза.       Тихий вздох сорвался с его губ, когда серебристый лунный свет коснулся его тела. Впервые за много лет он ощутил забытую, давно утраченную легкость. Кожа вспыхнула золотистым свечением, и тонкий силуэт растворился в густых сумерках, оставляя нового хранителя в одиночестве.

***

      Годы шли незаметно. Или дни — Мика не мог сосчитать. Он просыпался в корнях дуба, обходил лес — молча, словно. Дождь в их лесу шел по расписанию — Мика научился его контролировать, хотя не понимал как. Он просто знал, что если хочет, чтобы вода прекратилась, она прекращается. Если хочет, чтобы она лилась — она льёт.

Но в старой деревне все было иначе.

      Однажды он услышал шаги. Чужие. Человеческие. Осторожные, боязливые, но настойчивые.       Мика вышел на тропу и увидел девушку. Лет семнадцати, тонкие косички, глаза слишком большие для лица. В руках — кусок хлеба и горсть монет. Она смотрела на него так, как он смотрел на Камень в тот вечер. Страх пополам с надеждой. — Вы — Вольпертингер? — спросила она, и голос её дрожал.       Мика не знал, что ответить. Он посмотрел на свои руки — они всё ещё были руками. Но он чувствовал, как под кожей течёт не кровь, а лес. Как корни дуба пульсируют в такт его сердцу. — Я жду, — сказал он, и голос его прозвучал чужим — не его, а того, кем он стал.       Девушка протянула ему хлеб. Мика взял его и почувствовал знакомый запах — мука, соль, тепло. Он вдруг вспомнил, как сам нёс такой же кусок в лес, к Камню. И как Лоэн тогда сказал, что ему нужно будет отдать плоть. Только по прошествию времени, Мика в действительности понял, что это значило. — Меня зовут Ноэль, — сказала девушка, поднимая на него глаза. — Дождь не кончается. Нас заливает. Реки вышли из берегов. Люди тонут. Старейшины сказали, что нужен кто-то чистый, чтобы обратиться к лесу. К Вольпентингеру. — Она сглотнула. — Я — самая чистая в деревне. Так говорят.       Мика смотрел на неё. В её лице было что-то знакомое — тот же страх, та же обречённость, которая была у него, когда он стоял на пороге леса.       Он не знал, что делать. Но он помнил, что сказал Лоэн.

Когда придёт следующий — ты будешь с ним. Ты будешь его брать так же, как я взял тебя.

      Мика поднял голову. За спиной девочки, из тени дуба, появился Лоэн и тут же исчез. Он был бледным, спокойным, и его чёрные глаза смотрели на юношу с ожиданием. Он не говорил, но Мика слышал его голос — в шёпоте листьев, в скрипе корней, в холодном воздухе, который вдруг стал плотным, тяжёлым.       Мика перевёл взгляд на Ноэль. Она стояла перед ним, дрожащая, готовая отдать всё, что у неё есть. Как отдавал он. Как отдавал Лоэн до него. — Я остановлю дождь, — сказал он, в горле саднило, — Но взамен возьму твою плоть.

***

      Дождь прекратился, как только Ноэль вышла из леса. Никто не знал, что через много лет, когда снова явится другая беда. У Камня появится другая чистая душа, а рядом с ней — та, кого приведут следом.       Цикл не завершится. Он просто будет ждать, пока кто-то наконец не решится покинуть проклятую землю.

На которой за все воздатся.