ромашка и лаванда

Сigarettes After Sex — cry Дождь в Сеуле всегда приходит неожиданно. Особенно для тех, кто не смотрит в окно или хотя бы на небо, будучи погружённым в собственные мысли. Хёнджин шёл по дороге, лавируя в узких улочках вечернего Сеула. Провода от его наушников путались где-то под курткой, а в ушах играла одна из песен «Cigarettes After Sex», которая, казалось, была написана специально для Хвана. О том, как он идёт по ночному городу, пряча лицо от прохожих, которые никогда не посмотрят на него без насмешки. О том, как его запах — нежный, цветочный, лавандовый — не вписывается в жестокий мир, где альфы должны пахнуть лесом, сигаретами и чем-то обязательно грубым. «Эй, Хван, а ты точно альфа? Может, у тебя анализ перепутали? Боже, да у тебя запах омежий!» Слова коллеги с работы всё ещё жгли где-то под рёбрами, не желая отпускать обиду вон из сердца. Хван сжал челюсть и ускорил шаг. Он художник. Он самоучка. Он вынужден заглушать свой собственный стиль, чтобы красиво прорисовывать какие-то заказы. Но Хёнджин любит рисовать маслом, смешивая краски так, что никто, кроме него, не видит в этих грязных переходах красоту. Его картины называют ужасными. Его запах называют омежьим. Его жизнь называют ошибкой. Потому что общество жестоко к индивидуальностям. Общество хочет загнать людей под единый стандарт. Общество — как тупое стадо, не способное увидеть в нешаблонных работах что-то прекрасное. У общества есть свои идиотские правила, и ты, несмотря на своё мнение, должен их придерживаться. Ты не можешь сочетать между собой фиолетовый и желтый. Твои переходы обязательно должны быть плавными, но линии предметов — строго точными и явными. Если ты рисуешь цветок, ты не можешь нарисовать его единым силуэтом, не прорисовывая лепестков. Если рисуешь людей — тебе запрещено рисовать страдания. Хватит изображать свой внутренний мир. Рисуй то, что принято в обществе. Души себя. Убивай. Подстраивайся под других. Стань роботом, стань очередным рабом в нашей системе. Вот что говорит общество — eму не нужны личности, ему нужны рабы. А Хёнджин просто хочет, чтобы хоть кто-то посмотрел на него и не отвернулся. Что-то холодное вдруг капнуло на нос, затем — на тёмную макушку. Хван поднял глаза к небу, и в ту же секунду сильный ливень обрушился на город с какой-то злой, отчаянной силой. Будто само небо заплакало вместе с альфой, выплескивая все обиды. Зарыдало от бессилия и злости. — Чёрт! — вырвалось у парня, и он рванул вперёд, прикрывая голову руками, пытаясь хоть как-то укрыться от дождя. Наушники выпали из ушей, повиснув на груди. Волосы мгновенно намокли, прилипли к лицу. Ругаясь себе под нос, Хёнджин краем глаза заметил светящуюся вывеску маленького магазинчика, уютно устроившегося между двух серых зданий, и рванул туда, толкнув дверь с такой силой, что колокольчик над входом чудом не оторвался. Хван влетел внутрь, тяжело дыша, прижимая руку к груди, где бешено колотилось сердце. С волос стекала вода, глухо капая на пол. Какое-то время Хёнджин просто стоял, приходя в себя, а потом поднял глаза и тут же замер. Park Se-jun, Minji Kim — Glow Мир словно остановился. Перед ним стоял человек, который, казалось, сошёл с небес. Парень, выбравшийся из самых нежных снов Хёнджина. Муза, которую он, видимо, искал всю жизнь. И вот, наконец, нашёл. Это был блондин. Его волосы не были похожи на свежевыпавший снег или выжженную солнцем пшеницу. Они казались... тёплыми. Мягкими, даже без прикосновения. Хотелось уткнуться в них носом и дышать, ластиться к этой нежности, как маленький ребёнок. Спереди локоны сплетались в две маленькие косички, которые обрамляли голову и прятались в хвостике на затылке, оставляя часть волос спадать на нежную шею, хрупкие плечи и ключицы. Круглые медовые глаза смотрели на альфу с лёгким удивлением, отражая свет ламп, словно внутри этого человека горело маленькое тёплое солнышко. Веснушки. Розовые губы. Тонкая талия, обтянутая простым свитером. Маленькие ладошки, которые сейчас держали горшочек с каким-то цветком... Хёнджин забыл, как дышать. Он стоял промокший до нитки, глупый и растерянный, и чувствовал, как среди всех цветочных ароматов, которых в магазине (цветочном!) было предостаточно, пробивался совсем летний, нежный ромашковый запах. Запах омеги, который моментально вскружил Хвану голову. Этого ангела звали Ли Феликс Ёнбок — во всяком случае так гласил бейджик, покоящийся на левой стороне груди омеги. — Ой, вы промокли, — голос парня оказался таким же нежным, как и он сам. Низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой. — Может, вам дать полотенце?.. — Н-нет, — дрогнувшим голосом выдавил из себя Хёнджин и тут же мысленно дал себе тысячу пощёчин. — Я... Эээм... Я пришёл цветы посмотреть... Он сделал шаг в сторону, потом другой, пряча пылающее лицо за стеллажами с растениями. Но краем глаза он всё равно видел омегу. Видел, как тот склонил голову набок, провожая его любопытным взглядом. Видел, как пухлые губы тронула лёгкая улыбка. Альфа провёл ладонью по мокрым волосам, пытаясь унять дрожь и прийти в себя. Сердце постепенно отпускало, и Хван наконец смог оглядеться вокруг. Здесь буйствовало бесконечное многообразие ароматов: розы, гортензии, пионы, сирень — все они смешались в один приторный коктейль. Но сквозь эту душистую какофонию пробивался самый главный запах — ромашковый, нежный и обволакивающе тёплый. Хёнджин выбрал букет. Небольшой, скромный — несколько веточек лаванды и белых ромашек. Символично. Подойдя к кассе, он увидел на прилавке стопку маленьких открыток, вытащил одну и долго смотрел на чистый лист, не зная, что написать. А потом его пальцы сами вывели несколько слов. «Вы прекрасны. Позвоните мне, пожалуйста. Хван Хёнджин». И оставил свой номер телефона. Альфа расплатился дрожащими руками, стараясь избегать взгляда омеги. Протянул букет, чувствуя, как горят щёки, как только-только успокоившееся сердце вновь бьётся где-то в горле. — Э-это... это вам, — пробормотал Хёнджин и, не дожидаясь ответа, вылетел из магазина, снова попадая под ливень. Дождь хлестал по лицу, ветер сдувал липкие мокрые пряди назад, а Хёнджин бежал, улыбался во весь рот, смеялся заливисто, позволяя своему сердцу наконец-то чувствовать. — Я сделал это! — прокричал он, и несколько прохожих с непониманием обернулись на него. — Я! Сделал! Это! Он не знал, что внутри магазина Феликс с удивлением переводил взгляд с двери на букет и обратно, пока взгляд его не зацепился за открытку. Медовые глаза омеги тут же расширились, а на щеках проступил нежный румянец. — Какой милый омега, — прошептал Феликс. — Такой высокий, красивый... А глаза у него — бездонные, глубокие. И губы пухлые... И такой стеснительный... Он прижимал букет к груди, вдыхая аромат лаванды. И ещё не знал, что этот запах вскоре станет для него домом. — Не то что альфы. Альфы всегда приносят только боль. Используют, а потом выбрасывают, когда игрушка надоедает. Предатели и садисты. Один раз я уже купился на это, но больше дураком не буду. Особенно если такой прекрасный омега... — Ли глянул на открытку. — Особенно если Хёнджин сам проявляет знаки внимания. О боже, он слишком хорош! Самый чудесный человек, которого я когда-либо видел. *** Radiohead — Let Down Они начали встречаться через месяц. Феликс позвонил на следующий же день после внезапной встречи. Хёнджин, увидев незнакомый номер, так долго пялился в экран, что вызов едва не сбросился. А когда альфа дрожащими руками всё же ответил и услышал низкий, чуть хрипловатый голос, произнёсший робкое «Привет, это Феликс...», он чуть не выронил телефон из внезапно ослабевших пальцев. Их первое свидание состоялось в маленьком кафе, где подавали невероятно вкусное какао и пекли чудесную выпечку. Феликс надел белый свитер — и в уютном полумраке его веснушки рассыпались по лицу золотыми искрами. В тот вечер Ёнбок и правда был похож на ангела. Хёнджин почти ничего не ел: он просто смотрел на омегу, не в силах оторваться, будто пытался запомнить каждую малейшую деталь красивого образа. — Ты всегда такой молчаливый? — спросил Феликс, делая небольшой глоток горячего напитка. — Прости, я просто... Ты слишком красивый, и всё, что я могу делать, это стараться не запищать на всю кафешку лишь от одной мысли о том, что такое белокурое чудо сидит рядом со мной, — честно ответил Хёнджин и тут же спохватился, краснея до корней волос, вдруг осознавая, что сказал это вслух. Феликс рассмеялся — звонко, заливисто, и в этом смехе было столько жизни и света, что Хёнджин почувствовал, как его израненное сердце начинает медленно затягиваться. Словно маленькое солнышко, живущее в этом прекрасном омеге, наконец добралось теплом своих лучей до самых потаённых уголков сознания альфы. Они гуляли по паркам, держась за руки. Хёнджин поражался тому, как идеально маленькая ладошка Феликса ложится в его большую ладонь. Феликс даже побывал в художественной мастерской у Хёнджина дома, где альфа впервые показал Ёнбоку свои картины. Те самые, грязные, непонятные, которые не принимали все остальные. — Это очень красиво, — тихо сказал Феликс, осторожно проводя по крылу ангела, который был изображён на одном из недавних холстов. — Вот так ты видишь мир, да? По-особенному, словно пропуская всё через себя. — Взгляд омеги перескочил на маленькие цветы ромашек меж перьев крыла, а затем на соседний холст, где было изображено поле лаванды и ромашек. И, конечно, Феликс всё понял. Понял, что именно говорил Хёнджин в своих картинах. — Спасибо, что показал мне их, Джинни. — Он улыбнулся, и нежные руки его легли на грудь Хвана, накрывая ладонями то место, где билось израненное сердце. — Ты открылся мне, это большой шаг... И я правда ценю то, что ты показываешь мне что-то настолько сокровенное, Хён. Твои картины... Они прекрасны. И я очень сожалею, что большинство людей оказались стереотипными придурками и не смогли увидеть в твоём художестве что-то глубокое и невероятно личное. Хёнджин не смог ответить. Он стоял и смотрел, как этот удивительный омега так легко понимал его без слов. И впервые за долгое время Хёнджин позволил себе поверить в то, что, возможно, он не такой уж и неправильный. Феликс дарил ему подарки. Милые, совершенно не подходящие для альф: мягкие игрушки, ароматические свечи с запахом лаванды, тёплые шарфы, связанные своими руками. Хёнджин принимал их с такой довольной улыбкой, будто это были сокровища всего мира. А потом дарил в ответ. Рисовал сотни портретов Феликса: Феликс спящий, Феликс улыбающийся, Феликс поливающий цветы в своём магазине, Феликс с веснушками, которые Хёнджин прорисовывал особенно тщательно, потому что они были изюминкой омеги, его визитной карточкой. Они были нетронутой вселенной звёзд, которую Хван так отчаянно пытался выучить наизусть. Они встречались полгода. Полгода счастья, которое Хёнджин боялся отпустить, как маленький ребёнок боится отпустить мамину руку и потеряться в большой и страшной толпе людей. Полгода, в течение которых Феликс чувствовал себя в безопасности. Рядом с этим высоким, улыбающимся, пахнущим лавандой омегой он забывал о своих страхах. О том альфе — Чхве Уёне — который два года назад воспользовался Ёнбоком, а потом выбросил, как сломанную игрушку. Который смеялся над его слезами, над его доверием, над его любовью. «Ты думал, омежка, что альфа может полюбить такого, как ты? Ты просто игрушка. Красивая, но одноразовая. Да, у тебя есть формы, да и мордашка симпатичная... Но знаешь, ты подходишь только для разового перепихона. Лучше забудь про свой цветочный мазагинчик и вали работать на трассу. Там хоть денег побольше дадут». Феликс вздрагивал по ночам от этих воспоминаний. Но стоило Хёнджину обнять его, прижать поближе к себе, в те моменты, когда они вместе спали в квартирке Феликса, что находилась как раз над магазином, уткнуться носом в светлую макушку, как весь мир затихал. Потому что рядом был омега. Такой же, как он. Безопасный. Феликс не чувствовал от Хёнджина угрозы. Запах лаванды успокаивал, а не пугал. И омега абсолютно каждый день благодарил судьбу за то, что встретил кого-то настолько идеального, совершенного в глазах Ёнбока. Счастье всегда приходит неожиданно. И, к сожалению, так же неожиданно уходит. *** Ängie, Tail Whip — Sad Sex Течка у Феликса началась с утра. Он проснулся, весь в поту, ощущая неприятную боль в низу живота. Ромашковый запах в комнате вдруг стал слишком сладким, раздражая носовые рецепторы и вызывая головную боль. Феликс с трудом поднял окаменевшую руку и дотянулся до телефона. Омега не хотел звать Хёнджина, не хотел, чтобы тот видел его таким уязвимым, грязным, пошлым в своей природе. Любой альфа поимел бы его без задней мысли, оставив потом одного разбираться со всеми проблемами... Но Хёнджин был омегой. Хёнджин обязательно поймёт. Хёнджин никогда не сделает больно. «Доброе утро, Джинни. Ты не занят? Я тебя не отвлекаю? Ты можешь приехать пожалуйста?.. Мне очень плохо, скучаю по тебе и твоим обнимашкам:(» Текст был отправлен в 8:47 утра. Омега переписывал его дрожащими пальцами из раза в раз, боясь показаться слишком наглым или, ещё хуже, навязчивым. Однако ответ пришёл через минуту. Хёнджин не стал задавать бессмысленных вопросов. Написал лишь короткое: «Доброе утро, солнце, я не сплю, скоро буду у тебя» и стал собираться, хотя сам проснулся от силы минуты две назад, до рассвета опять просидев за рисованием. Хёнджин появился через двадцать минут. Он влетел в магазин запыхавшийся, с торчащими во все стороны волосами, и, закрыв за собой дверь на замок, сразу же поднялся на второй этаж, туда, где в своей комнатке на кровати, сжавшись в маленький дрожащий комочек, лежал Феликс. — Ликси... — выдохнул Хёнджин, осторожно заглядвая в помещение. — Я здесь, солнышко. Как ты? Запах ромашки ударил в нос с такой силой, что у альфы на пару секунд потемнело в глазах. Его собственный феромон ответно взметнулся в воздух, создавая самую прекрасную и самую любимую Хёнджином смесь запахов. Феликс открыл глаза. Мутные, затуманенные желанием, всё ещё, пусть и слабо, но соображающие. — Джинни... — прошептал омега в ответ и протянул к любимому ослабевшие ручонки. Он вдруг вскочил с кровати, бросился к Хвану, босой, хрупкий, в одной тонкой футболке, и Хёнджин поймал его в свои объятия, бережно прижимая к себе, руками укутывая разгорячённое тело, словно пряча от всего мира. Их губы встретились, и это было уже далеко не похоже на те нежные поцелуи, которыми они привыкли обмениваться. Нет. Это было что-то настолько горячее, пошлое, в какой-то степени животное. Хёнджин вжал омегу в стену, и Феликс сладко простонал, с такой же страстью запуская пальцы в чёрные волосы, притягивая альфу всё ближе, ближе и ближе. Ёнбок плавился в его руках и натурально тёк. Тёрся о любимого и пытался слиться с ним, стать единым целым. — Я так тебя люблю, — прошептал Хёнджин, прерывая поцелуй и спускаясь губами к шее Феликса. — Так сильно люблю... Омега бормотал в ответ что-то невнятное, но, несомненно, наполненное нежностью. Или, скорее, желанием — никто из них не разобрал бы. Руки Хёнджина умело ласкали разгорячённую кожу, поглаживали хрупкую талию, сжимали упругие ягодицы, пальцами пробираясь в самые интимные места. Они переместились на кровать. Феликс лежал на спине, раскинувшись на простынях, и смотрел на Хёнджина, который медленно освобождал их двоих от одежды. И прямо сейчас, в этот момент, сгорая от внутреннего жара, Ёнбок вдруг понял, что он — парень, прошедший столько жизненных трудностей, омега, которого предали, унизили, заставили закрыться в себе, — оказался счастлив. Счастлив, беззащитно валяясь под самым прекрасным омегой в его жизни. Он счастлив с Хёнджином. Но на долго ли? — Ты так прекрасен, — прошептал Хван, стягивая со стройных ног любимого бельё. — Самый красивый омега, самый нежный... А потом он потянулся к тумбочке, где, по словам (читать как «намёкам») Феликса, лежала упаковка контрацептивов. — Я надену презерватив, солнышко, — сказал он, и голос его был мягким, заботливым. — Чтобы ты не забеременел в случае чего, хорошо? Детки — это безумно круто и я хотел бы в будущем стать для них отличным отцом, а для тебя — прекрасным мужем и альфой, но я не уверен, что ты хочешь и готов к этому... Кхм.. Ладно, прости, я слишком много болтаю. — Хёнджин нежно улыбнулся. А счастье Феликса вдруг обратилось в прах. GLASS TIDES — Creep Наступила тишина. Напряжённая, плотная, такая, что её можно было рассекать ножом. — Что? — голос омеги дрогнул. — Что ты сказал? Хёнджин замер с презервативом в руке, совсем не понимая, что происходит. — Я... я сказал, что надену презерватив, — повторил он растерянно. — Чтобы ты не забеременел... Сказал, что хочу быть для тебя хорошим альфой, а для... Он не договорил, прерванный громким криком. — Ты... — Феликс отполз назад, прижимая к груди покрывало, прикрывая нагое тело. Его глаза — эти прекрасные медовые глаза — вдруг наполнились таким огромным ужасом, что Хёнджин сам в страхе отшатнулся. — Ты не омега! — Да, я аль... — Ты альфа! — закричал Феликс, и в его голосе впервые зазвучала вселенская обида. Приговор для Хвана. — Ты всё это время был альфой! Ты лгал мне! Предатель! — Я никогда не говорил, что я омега, — попытался возразить Хёнджин, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Ты сам... — Я думал, ты омега! — Феликс сжал покрывало. — Твой запах... Ты пахнешь как омега! Я думал, ты меня не обидишь! — Но ведь я и не обижу... — Хёнджин робко протянул руку к Феликсу, но тот резко дёрнулся назад. — Не прикасайся ко мне! — закричал омега, и по его щекам потекли слёзы. — Ты такой же, как они! Ты предал меня! Ты — чудовище! — Феликс, послушай меня, пожалуйста... — Уходи! — голос Ёнбока сорвался на визг, переходящий в рыдания. — Уходи, я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя, Хван Хёнджин! Ты лжец! Ты использовал меня! Каждое слово было ударом ножа в так и не зажившее до конца сердце. Хёнджин стоял посреди комнаты, униженный, выкинутый из сердца. Его всё это время считали омегой. Его опять «перепутали». Где-то на задворках сознания промелькнула мысль о том, что Хёнджин так и останется неудачником. Альфа хотел закричать в ответ, доказать, что он никогда не сделает больно, но слова застряли в горле, потому что в прекрасных глазах его самого любимого человека больше не было той тёплой искры. Там плескался первобытный ужас, смешанный с глубокой обидой и... отвращением? Отвращением к нему, к Хван Хёнджину. Отвращением, с которым альфа шёл рука об руку всю свою сознательную жизнь. — Я... — вновь попробовал заговорить Хёнджин, из последних сил стараясь, чтобы голос не задрожал. — Убирайся! — крикнул Феликс. — Убирайся вон! Хёнджин медленно одевался, дрожащими руками пытаясь попасть в рукава, но не чувствуя своих пальцев. Он не хотел плакать, не хотел, чтобы Феликс запомнил его жалким, растоптанным и отвергнутым. Внутри с невероятной скоростью разрасталась пустота. Сердце, которое этот восхитительный омега собирал по кусочкам, теперь разлетелось на тысячи осколков. Альфа вышел из спальни, на негнущихся ногах спустился по лестнице, прошёл через магазин, глазами провожая кассу с открытками, стеллажи, за которыми они с Феликсом играли в прятки. Колокольчик над дверью как-то печально звякнул, когда альфа вышел на улицу. И только тогда, когда дверь закрылась за его спиной, он позволил себе заплакать. Разрыдаться. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с начавшимся с дождём. Несколько месяцев назад Хёнджин бежал по этой дороге и радовался, тому что впервые не побоялся познакомиться с омегой. По этим же улочками они с Феликсом ходили, когда сразу после работы омеги собирались погулять. А сейчас альфа шёл здесь в полном одиночестве и, всхлипывая, шептал под нос: — Я не такой. Я не такой, как они. Я не такой. Но кому до этого было дело? Феликс не слышал. Да и если бы услышал — не поверил бы. Внутри магазина Ёнбок сидел на кровати, обхватив колени руками, и раскачивался взад-вперёд, заливаясь слезами. Течка никуда не ушла, тело омеги по-прежнему желало, как оказалось, альфу, но теперь комнату заполнял не сладкий ромашковый феромон, а запах горечи, боли и предательства. — Он альфа. Он всегда был альфой... И он... он мог сделать со мной что угодно! Он мог... Феликс зарыдал громче, сжимаясь в комочек. Он не знал, что альфа ушёл не потому, что его попытка использовать нежное омежье тело провалилась. Нет, он ушёл потому, что Феликс сам выгнал его. Но страх затмил разум. Едва высохли слёзы, Феликс потянулся к телефону. Он заблокировал Хёнджина везде. В каждой соцсети, в каждом мессенджере, даже в списке контактов. Он закрывал за ним все двери. Хёнджин, придя в себя в пустой и вдруг похолодевшей квартире, сделал то же самое. Он понял, что его попытки связаться с Феликсом никогда не увенчаются успехом. Дрожащими пальцами он нажимал «заблокировать» и чувствовал, как что-то важное внутри него умирало навсегда. Но ни Феликс, ни Хёнджин не смогли стереть прошлое. Совместные снимки, переписки, записи голосовых сообщений — всё это осталось нетронутым. Удалить файлы было легко, однако никто из них не мог позволить себе вырвать другого из собственного сердца

***

Алёна Швец — Химический элемент. Спустя два месяца мир окончательно превратился в безжизненную серую массу. Хёнджин не замечал этого раньше, но теперь, когда в его жизни больше не было Феликса, краски исчезли. Исчез запах ромашки. Исчез смех, который согревал изнутри. Исчезло всё, ради чего стоило просыпаться по утрам. Он перестал есть почти сразу. В первую неделю ещё пытался — заставлял себя проглатывать куски пищи, которые тоже превратились в безвкусную массу. Потом просто перестал. Желудок скручивало от голода, но Хёнджин больше не чувствовал боли. Он чувствовал только пустоту. Щёки впали. Скулы заострились. Тёмные круги под глазами сделали его похожим на живой труп. Он перестал следить за собой — не стриг волосы, не брился, не выходил из дома, если не нужно было идти на работу. Папа Хёнджина запаниковал. Он приезжал к сыну и пытался накормить хоть чем-то, пытался вывести сына на разговор, но всё было бесполезно — Хёнджин мёртвыми глазами смотрел в одну точку и иногда кивал головой. Потом подключился и отец. Старший альфа сначала тоже пытался поговорить с сыном, донести до него, что нельзя себя убивать заживо, а потом, понимая, что до Хёнджина ничего не доходит, стал кричать, ругаться, злиться. Но всё равно без толку — младший альфа даже не поднимал глаз. Лишь смотрел куда-то вглубь квартиры, туда, где стояла картина с ангелом, и молча плакал. Солёные ручейки сами текли по его осунувшимся щекам. На работе он стал ещё тише, чем раньше. Коллеги замечали перемены, но никто не спрашивал. Никому не было дела до того, что стало с Хёнджином. Он всё ещё приносил компании деньги, хоть работа больше и не приносила ему радости. Он стал идеальным роботом для общества и больше не нуждался в притворном внимании. Хёнджин почти перестал рисовать. Всё своё время он проводил за одной единственной картиной. Иногда он засыпал прямо за мольбертом, а просыпался от того, что его собственный, проклятый тысячу раз, лавандовый феромон напоминал ему о том, кого он потерял. Тогда Хёнджин поднимал голову, разминал затекшую шею и смотрел на картину, которая с каждым днём становилась всё яснее и яснее, пока не дошла до идеала. Белый холст превратился в медовый глаз, внутри которого, в зрачке, ромашковый ангел сжимал в кулаке сердце того, кто, истекая кровью на коленях, медленно превращался в лавандовые цветы, умирая от своей самой искренней любви. А внизу, рядом с подписью, красовалось одно единственное слово: Why? Почему так произошло? Почему именно с Феликсом? Почему именно тогда, когда Хёнджин почувствовал себя счастливым? Почему?.. Но ответа не было. И Хёнджин зарывался в себя всё глубже, превращаясь в тень того, кем был когда-то.

***

not found 404 — nostalgia gonna hit hard Феликс тоже изменился. По утрам он больше не улыбался, открывая магазин. Он делал всё на автомате: поливал цветы, расставлял букеты, повязывал ленты. Его руки по-прежнему выполняли всю работу, но душа более не вкладывалась в некогда любимое дело. Когда входили покупатели, Феликс вздрагивал. Каждый чёртов раз он поворачивался с замершим сердцем, надеясь увидеть за своей спиной высокую фигуру, знакомые чёрные волосы и родные карие глаза. Но входили чужие люди. И надежда умирала, разбиваясь осколками где-то внутри. Иногда альфы пытались с ним флиртовать. Приходили в магазин с явным намерением познакомиться, говорили комплименты, покупали цветы не для себя, а для него. Раньше Феликс просто игнорировал их. Теперь он смотрел с такой тоской, что альфы терялись и уходили, не понимая, что этот омега так отчаянно вместо них хочет увидеть кого-то другого. Хочет увидеть единственного близкого человека. Феликс перестал посещать парки, перестал гулять по вечерам. Он сидел в своей квартире над магазином, сжимая в руках мягкую игрушку — цыплёнка, которого Хёнджин подарил ему на третьем месяце их отношений. Альфа тогда ещё специально перерыл все канцелярские магазины ради того, чтобы найти рыжий перманентный маркер и нарисовать игрушке такие же веснушки, как и у самого Феликса. Он не выбросил ни одной вещи Хёнджина, все они лежали в ящике комода, пахнущие лавандой с каждым днём всё меньше и меньше. Каждую ночь Феликс доставал их, прижимал к лицу и вдыхал. Вдыхал до головокружения, до слёз, до боли в груди. А потом плакал в подушку, потому что понимал — он сам всё разрушил. В тот день, когда Хёнджин сказал про беременность, банально проявляя заботу о состоянии и уважая решения омеги, страх затмил все чувства. Феликс вспомнил своего прошлого альфу: жестокого, грубого, который не использовал защиту, а потом смеялся, видя, как омега со слезами на глазах выпивал противозачаточные, говорил, что омеги вроде Феликса созданы лишь для того, чтобы удовлетворять потребности своего альфы и, быть может, родить ему отпрыска. И то только альфу. От омег стоило бы избавиться, а то вдруг передадутся «не те» гены. И в тот момент, когда Хёнджин, заботливый и нежный, предложил предохраниться, мозг Феликса выдал неправильную реакцию. «Он не хочет от тебя детей. Он не хочет быть с тобой. Он использует тебя и выбросит, как тот, первый. Ты в опасности. Прогони его. Защити себя!». Но Хёнджин был не таким. Хёнджин был другим. Хёнджин ведь действительно заботился о нём. Феликс понял это на вторую неделю после расставания, когда гнев утих и осталась только боль. Однако было поздно. Он заблокировал Хёнджина. Он сам, своими руками, вычеркнул человека, который любил его искренне, безоговорочно, всей своей израненной душой. Когда наступила очередная течка, Феликс не стал пить блокаторы, которые лежали совсем рядом с ним. Он распластался на кровати, обнажённый, мокрый от пота и слёз, и пытался дозвониться до Хёнджина. Снова и снова. Но на звонки не отвечали. Сообщения не доставлялись. — Ты меня тоже заблокировал... — прошептал Феликс, прижимая телефон к груди после сотой, а может, тысячной попытки связаться с любимым. — Конечно, заблокировал... Зачем тебе такой, как я... Он провёл течку в одиночестве. Его тело горело от желания, нутро сжималось в спазмах, требуя заполнения. Смазка текла по бёдрам, пока Феликс вводил в себя пальцы — два, три, пытаясь имитировать то, что когда-то мог дать ему Хёнджин. Он закрывал глаза и представлял над собой большое, сильное тело, карие глаза, пухлые губы, так нежно шепчущие заветное «я люблю тебя». — Джинни... — всхлипывал Феликс, двигая пальцами внутри себя, чувствуя, как оргазм накатывает на него раз за разом, но не приносит облегчения. — Джинни, прости меня... Пожалуйста, прости... Он кончал с именем альфы на губах, а потом плакал ещё час, обессиленный, валяясь на липкой простыне и умоляя, чтобы кто-то позволил ему вернуться обратно и остаться с Хёнджином навсегда.

***

i don't like glasses — i miss your warm hands Вечер, вновь перевернувший жизнь двух заблудших с головы на ноги, начался как обычно. Такой же тусклый, наполненный болью одиночества. Феликс уже собирался закрывать магазин. За окнами было темно, накрапывал мелкий дождь, и омега устало протирал прилавок, думая о том, что сейчас поднимется наверх, выпьет успокоительное, прижмёт к себе плюшевого цыплёнка и попытается не разрыдаться раньше, чем через десять минут. Часы показывали без пятнадцати десять. Омега мыл в раковине тряпочку, после этого собираясь перевернуть табличку с «Открыто» на «Закрыто», когда колокольчик над дверью звякнул. — Извините, мы уже закры... — начал было Феликс, даже не поворачиваясь. Он уже почти перестал верить в чудо. А потом вдруг замер. Потому что воздух наполнился запахом лаванды. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Феликс боялся повернуться, боялся, что это галлюцинация, что его измученный мозг играет с ним злую шутку. Но он всё равно повернулся. И увидел его. Хван Хёнджина. Альфа стоял на пороге, держа в руках белый зонтик с нежно-розовыми пионами. Тот самый зонтик, который Феликс одолжил ему в один из дождливых дней, когда они гуляли по парку. Хёнджин так и не вернул его тогда, хотел оставить на память. Но сейчас он пришёл, чтобы вернуть. Отдать последнюю частичку своих воспоминаний. Феликс узнал Хвана не сразу. Перед ним стоял не тот красивый, ухоженный парень, которого он помнил. Хёнджин был бледен, как мел. Его лицо исхудало, глаза потеряли свой блеск, кажется, немного выцвели и смотрели теперь откуда-то из глубоких тёмных впадин. Он был худым — не просто похудевшим, а именно истощённым. Одежда висела на альфе мешком, а руки, сжимающие зонтик, мелко подрагивали. — Я... — голос Хёнджина сорвался, и он прочистил горло, стараясь говорить ровно. — Я принёс твой зонтик. Думал... Думал, он тебе понадобится. Дождь всё-таки... А это... Кхм, это ведь твоя вещь. — Он протянул зонтик вперёд, и Феликс отчётливо увидел, как дрожат пальцы Хёнджина. Никто не двигался. Секунда. Вторая. Третья. А потом Феликс бросился к нему. Он не помнил, как пересек помещение. Не помнил, как выронил из рук тряпку. Он просто в секунду оказался в объятиях Хёнджина, прижавшись к его груди всем своим тельцем, вцепившись маленькими ручками в его куртку, чувствуя под пальцами острые ключицы. — Джинни... — всхлипнул Феликс, и слёзы хлынули из его медовых глаз. — Джинни, прости меня... Прости, прости, прости... Хёнджин стоял, не двигаясь. Он боялся, что если пошевелится, то проснётся. Что это просто ещё один сон, который развеется с первыми лучами солнца. Что это очередная галлюцинация, боль от которой останется ещё надолго. Но Феликс обнимал его, прижимался всё ближе... И плакал. Он плакал так отчаянно, так искренне, что Хёнджин не выдержал. Зонтик выпал из ослабевших пальцев на пол с глухим стуком. Альфа обхватил хрупкое тело омеги своими руками, такими тонкими, исхудавшими, и прижал к себе так сильно, будто хотел, чтобы они стали одним целым. Он склонил голову, уткнувшись носом в светлую макушку Феликса, и разрыдался. Альфа плакал громко, горько, выплёскивая всю боль. Его слёзы стекали на кончик носа и падали вниз, прячась в светлой макушке омеги. — Я думал... Я думал, ты не захочешь меня видеть, — прошептал Хёнджин, задыхаясь от плача, от эмоций и чего-то необъяснимо нежного, что вдруг вновь зародилось в его груди. — Думал, ты ненавидишь меня... — Я ненавидел себя, — сквозь рыдания ответил Феликс. — Я ненавижу себя за то, что сделал с тобой. Ты не заслужил этого. Ты самый лучший, мой с-самый любимый, мой ласковый и нежный... А я... Он не договорил, ведь слова попросту потонули в слезах. Они стояли посреди маленького цветочного магазина, обнявшись, и плакали. Вокруг снова запахло смесью лаванды и ромашки. Наконец-то. Феликс поднял заплаканное лицо, его медовые глаза блестели от слёз, веснушки на носу казались ещё ярче на слегка покрасневшей коже. — Прости меня, — прошептал он, глядя прямо в глаза Хёнджина. — Прости, что я не дал тебе объясниться, прости что поступил так... Я трус. Я просто трус. Хёнджин в ответ покачал головой. — Не надо, — голос его дрожал. — Не надо извиняться. Я... я понимаю, почему ты так отреагировал. У тебя был плохой опыт. Я всё понимаю, цветочек... — Но ты не такой! — Феликс коснулся ладонью исхудавшей щеки альфы. — Ты совсем не такой. Ты самый лучший человек в моей жизни, а я... Я выбросил тебя, как мусор. Просто потому что испугался. — Я тоже испугался, — признался Хёнджин, накрывая маленькую ладошку своей. — Испугался, что ты прав. Что я действительно такой же, как они. Что мой запах... что во мне что-то не так. — Нет! — тут же возразил Феликс и замотал головой. — С тобой всё хорошо! Всё идеально. Твой феромон... Это самый прекрасный запах в мире! — Может... Может, я сойду для тебя за омегу ещё немного? — спросил он с надеждой в голосе и впервые за долгие месяцы слабо улыбнулся. — Не надо, — Феликс покачал головой. — Я больше не хочу, чтобы ты притворялся. Я хочу быть с тобой, Джинни. С тобой настоящим. С моим Хёнджином, который пишет мне комплименты на открытках и прячет на столе. С моим альфой, который заказывает мне покушать во время тяжёлых дней, а потом делает вид, что это купили мои родители, хотя они вообще-то живут в Австралии и понятия не имеют про доставку еды в Корее. И ещё, Хён, тебя всегда выдавали покрасневшие ушки. — Ты запомнил? — Хван немного покраснел и отвёл взгляд в сторону. — Я всё помню, — омега тихонько всхлипнул. — Всё, что связано с тобой, я всегда запоминаю: твой любимый фильм, любое твоё слово, все твои привычки. И я помню, что ты не любишь баклажаны! Поэтому старался даже не упоминать их при тебе. Он потянулся вверх, вставая на цыпочки, и Хёнджин, словно поняв желание омеги, наклонился, чтобы их губы встретились. Поцелуй был не таким, как в тот день во время течки. Не жадным, не отчаянным. Он был нежным, бережным, осторожным, полным сожаления и высказанной, наконец, боли. Хёнджин целовал Ёнбока так, будто боялся сломать. — Я так скучал по тебе, — прошептал Хёнджин, когда воздух закончился, и им пришлось отстраниться. Альфа прижался лбом к лобику Феликса и тихонько заурчал. — Ты даже не представляешь, как сильно. Мне казалось, что всё, мир навсегда останется серым, что я скоро умру... И мне так страшно было идти к тебе... Они ещё долго стояли так, среди букетов, не в силах разомкнуть объятия. За окнами шумел дождь, но для них двоих мир наконец-то обрёл гармонию. Потому что они снова были вместе. Потому что для настоящей любви нет преград. Даже если однажды вам показалось, что она умерла. На самом деле, любовь просто ждала. Ждала, когда вы станете достаточно смелыми, чтобы полюбить снова.