Мой защитник.

Саша любил ночёвки у Антона. Любил его теплую, уютную комнату, любил его кровать – одноместную, на самом деле, довольно узкую, когда пытаешься уместиться на ней вдвоём, отчего приходится жаться телами, просыпаться в обнимку, а затем ощущать твёрдый, успевший за ночь охладеть пол своей пятой точкой, потому что, конечно, Тошенька смутится и поспешит отдалить от себя довольную рожу Собакина. Любил постеры с аниме да популярными играми, которые они вместе начали клеить, потому что «Тош, какие-то стены у тебя голые, не тоскливо тебе в этой серости?». Потому что Саша, такой родной сердцу, такой взбалмошный, с ветром в голове и вечной полуулыбкой, от которой собственные уголки губ непременно поползут вверх, хочешь иль не хочешь ты улыбаться – вносил краски в жизнь Антона. Одним своим присутствием согревал, даже совсем близко быть не обязательно. Саша любил ночевать у Антона, а Антон любил, когда его лучший друг где-то рядышком, снова излагает свои безвкусные шутки про Штирлица, прогоняя одну и ту же, кажется, в сотый раз, или может, пересказывает новенький стишок, такой же чудной, с местами соскачившей рифмой, как если бы автор прямо в процессе рассказа менял какие-то детали своего творчества. В общем-то неважно, чем был занят Саша, он мог вообще ничем не заниматься, нагло устроившись на кровати Антона, и всё равно Тошик будет ощущать в груди это тепло, чувство какой-то правильности, завершённости, как если бы Саша был тем кусочком пазла, так недостающего Тяночкину всю его жизнь и наконец вставшего на своё законное место. – Стой ты, Собакин! Пришёл, значит, весь растрёпанный, «шерсть» мне свою раскидываешь, и даже не стыдно? Ты когда расчёской пользоваться научишься, олух? С губ сыпятся привычные шутливые оскорбления, бровки Тяночкина нахмурены, а сам он то и дело тянется к Саше, видно совсем одичавшему и решившему подражать своей фамилии: парень в отместку вырывается, не даёт коснуться волос, специально будто головой машет, и действительно, белые, почти что седые волоски на постель опадают. Не ясно, с каких пор Саша вообще лысеть начал – уж возраст совсем не тот, чтобы начать ему ходить с именитым «озером» плеши на башке – и всё же это стало причиной, почему Тошка так озабочен чужим внешним видом и почему так отчаянно желает скрепить непослушные пряди резинкой. Которой, кстати, уже и не было на запястье. – Чёрт... Из-за тебя ещё и мамину резинку посеял... Голос каштановолосого мрачнеет, становится печальным, ведь тот уже непременно прогоняет в голове вероятную ругань матери, уже чувствует, как его нарекают неряшливым, безответственным, совершенно не способным даже за резинкой уследить, что уж говорить о большем – большего Антону и не доверяли, ведь он- – Тошик, ты чего. Под кровать, наверное, свалилась. Погрязший в мыслях, Тяночкин и не заметил, как Саша усмирился, лежал тихонечко, почти послушно. Ну конечно, этот болван только раззадорить Тошу хотел, подурачиться. Сам-то любил, когда Антон его волосы в руки берёт, как нежно разглаживает пряди, как расчёсывает... А может он только этого и ждёт? Слишком уж Антон к нему добр и снисходителен, вот и привык, падлюка, что Антон позаботится. И неважно, что Антону и самому до странности нравилось запутываться пальцами в белых прядках, тихонько вдыхая привычный сладковатый запах, который тянулся от всего Собакина целиком. – Ты виновник - ты и лезешь туда. И если только её там не окажется, я тебя... Тяночкин свою страшную угрозу не договаривает, только хмурится ярче, давая понять, что приказ его возражений не терпит, а Саша, впрочем, только рад подчиниться. С улыбкой, контрастирующей такому серьезному лицу друга, блондин спускается на колени перед кроватью, склоняется, заглядывая в затемнённое пространство, обводя его внимательным взглядом, как вдруг в этой тьме чудится движение. Собакин моргает изумлённо, чуть хмурится – приход уже давно должен был спасть, тени перед глазами прямо не возникают обычно, – а затем отшатывается от постели, словно обожжённый. Движение там определённо было, и парень осознал, какое, вот только сам не понял, чего испугался. Из-под перекладины на него смотрел паук, довольно крупный, с длинными ножками-палочками, коими перебирал спешно, кажется, желая спрятаться. – Ты че там, зеркало нашёл и рожи собственной испугался? Проговаривает Тяночкин в недоумении, привычно грубовасто. Но вид Саши не напоминал его розыгрыши, когда тот специально строил испуганную мину, пугая тем самым самого Антона, как если бы под его кроватью пряталась по меньшей мере бомба. На самом деле, это первый раз, когда на памяти Антона Саша правда... Боится. Сердцебиение стучит в ушах, взгляд мылится, хаотично дёргается по пространству, выслеживая, откуда ждать угрозу. Что-то первобытное, инстинктивное толкает Сашу ещё чуть дальше, уже от края постели, будто ещё секунда, и этот самый паук выпрыгнет оттуда и вгрызется Собакину в соблазнительно открытое колено – даже несмотря на то, что пауки не кусаются. Его тело пробирает лёгкая дрожь, и не только дрожь, его подёргивает. Лёгкие с силой сжимаются, стыд подкатывает к горлу тошнотворным комком, потому что Саша только сейчас осознаёт собственную реакцию, и что этот момент уязвимости так чётко виден Антону. Его милому Антоше, такому хрупкому, такому, которого он и должен защищать от этих маленьких ползучих тварей - Антон всегда боялся паучков до жути, а Саша всегда их убивал, подкалывая друга - но сегодня что-то изменилось. Сегодня его нервная система после очередной тяги дала сбой, сегодня его выдержка решила сломаться в самый неожиданный, самый позорный момент. Саша не должен был бояться, но застыл в ужасе и не мог даже слова сказать, ведь в пересохшем горле не находилось слов. Зато в мыслях стоял настоящий хаос, ведь Саша понимал подлинную причину своей реакции. Саша знал, что эта букашка его не пугает, что дрожь вызвана удивлением, что стало спусковым крючком для нервного срыва, для того, чтобы сжатые напряжением мышцы начали дрожать, чтобы тело, привыкшее подчиняться, вдруг высвободило всю скопленную Собакиным беспомощность, страх и отчаяние этой дрожью, шумным сердцебиением, которое, казалось, слышит даже сам Антон. Он догадается. Он узнаёт, поймёт. И что будет дальше? Сможет ли он простить Сашу? «Кошмар, Саш, я и не думал, что ты торчок, но лан, мы же друзья не разлей вода, я понимаю». Абсурд, совершенно нереальный. Антон не сможет понять той глубины отчаяния, что толкает людей на употребление. В его узком мире даже обыкновенная любовь к своему полу - это болезнь, что говорить о наркомании, о блядском осознанном нарушении закона, о целом году вранья между ними? Антон не просто не поймет, он не простит. Он отвернется, начнёт ненавидеть, презирать, может даже расплачется перед ним в последний раз от горькой обиды и влепит пощечину, и Саша это заслуживает. Десять пощёчин, сломанные рёбра за все скуренные косяки, разбитые в кровь губы с поломанными зубами за каждую ложь, сломанные руки, за то, что вообще смел касаться Антона, очернять его своей грязью. Паника захлёстывает лишь больше. Вздохи Саша делает судорожные, как утопающий, к глазам подбираются солёные слёзы, и самое омерзительное – он продолжает пялиться на Антона, даже его лицо, лицо, всегда способное сдержать извечную полуулыбку даже в самые хуевые дни, дало осечку, и Саша смотрел на друга с мольбой. Не спасти его, не помочь, просто... Не уходить. Ничего не понять, не принять во внимание, простить за всё. Сделать вид, что ничего не произошло и что Сашка всё ещё самый бесстрашный человек в мире. В голове Собакина прошла целая вечность, но для Антона этот переход от испуга в настоящий ужас на лице приятеля занял считанные секунды. Тяночкин, очевидно обеспокоенный, растерянный, и сам бросается на пол, к Саше, не зная, ему справляться с источником этого ужаса, или Сашку успокаивать. Его взгляд мечется между его лицом и пространством под кроватью, пока незванный гость не решается снова показать себя, и теперь уже сердце Тоши уходит в пятки. Машинально, привычно, Антон издаёт вскрик и тут же прижимается к Саше в поисках защиты. Жест такой инстинктивный, что парень не сразу осознаёт его глупость, ведь сейчас Саша напуган даже больше. И всё же, холодная ладонь более высокого парня приобнимает его, дрожа. – К-какую тетрадь не жалко тебе.. Тош... В голове Антона всё напрочь перемешивается. Вот Саша, напуганный, готовый заплакать, его ломающийся голос. Вот его вопрос, обыденный, практичный, озвученный с целью найти оружие для убийства нарушителя их хрупкого покоя. Две эти вещи настолько противоречили друг другу, отчего Антону даже стало больно. Больно от того, что Антон всегда полагался на Сашу. Звонил ночами, жаловался, получал поддержку, спихивал на друга такие мелочи как убить несчастного жучка. Антон всегда был тем, кого Саша защищал, а сам Антон даже и не замечал, что его другу тоже бывает страшно. Наверное, было страшно всегда, просто Тяночкин, эгоистичный мальчишка, всегда был озабочен только собственной беспомощностью и ужасом, что даже не потрудился узнать, а каково Саше. Осознание резануло по сердцу, и после него, после вида мокрых Сашиных глаз, Антон просто не мог себе позволить дать ему какой-нибудь черновик и отправить убивать паука. Не мог. Боялся до жути, не хотел подходить ближе к эпицентру ужаса, но ещё больше он боялся, что сломает Сашу окончательно своим эгоизмом и тупыми страхами. – Я.. Я сам, Саш! Антон вскрикивает, отстраняется от Собакина, давая понять, что настроен серьезно. Сам дрожит, у самого глаза на мокром месте, но он заставляет себя отвести взгляд от лица напротив. На прикроватной тумбочке, из-за спешных сборов в школу этим утром, остался дезодорант. Антон рывком ухватывается за прохладную упаковку, надеется, что и такой спрей сойдёт, что химия, намешанная в баллончике, убьёт подлое дьявольское создание. Трясущимися и вспотевшими руками, из-за которых по началу он чуть не выронил оружие спасения, он ухватывается крепче, снимает крышку и направляет отверстие вниз, к щелям между полом и кроватью. Ждёт, прислушивается, вычисляя, с какой стороны произойдёт нападение. Саша сидит неподвижно. Даже дышать забывает. Он тут уже мысленно похоронил их дружбу, вспоминал, какие высотки в их городе имеют открытую крышу, думал, как напоследок вернуть громадный долг Милене, чтобы, не дай бог, та после смерти Собакина не пошла по пятам драгоценного ни о чём не подозревающего Тошеньки... А он... Он встал на его защиту? Словно вот так дрожать из-за паучка для Саши это нормально, словно он правда мог просто испугаться, а не переживать сейчас последствия своего бесконтрольного употребления? Саша всхлипывает. Слёзы – облегчения, стыда, нежности, страха – всё же тихо катятся по чуть впалым щекам. Ради него, ради идиота-Собакина, Тошик своей жизнью рисковал, свой страх преодолел. Хотелось умереть прямо здесь, чтоб сердце не выдержало напряжения да лопнуло, позволяя покинуть этот мир таким недостойно счастливым. Позволяя не оправдываться после, не продолжать строить стену лжи, не притворяться сильным, когда твою слабость уже заметили и каждый последующий акт бесстрашия и беззаботности будет восприниматься с сомнениями. Тем временем паук показывается, и Тяночкин замирает, не в силах нажать. Страшно, хочется убежать, закричать, всё-таки спрятаться за спину Собакина, более привыкшего рисковать собой. Но парень берет себя в руки, направляет дозатор и всё-таки брызгает, много, отчаянно, оставляя на полу едко пахнущий белесый кружок, огибающий трупик паука с подвернутыми кверху лапками. Только тогда палец прекращает давить на кнопку и баллончик выпадает из обессилевших рук Тоши. Следом он уже слышит тихий всхлип за своей спиной, и быстро разворачивается, сокращая расстояние и с силой прижимая к себе друга. – Саш, я убил! Убил! Я смог!... Он не хвастается, конечно нет, пытается судорожно сообщить весть испуганному другу, успокоить тем самым, показать, что и на Тяночкина положиться можно, что он не совсем бесполезный и слабый. – Прости, я... Напряжение достигает пика и у Антона. Если во время своей смертельной операции он держался из последних сил, чтобы довести её до конца, чтобы не пасть в грязь лицом перед Сашей, сейчас его плотина прорвалась и горячие слёзы потекли, опадая на Сашкину футболку. Антон сильнее вжался в костлявое плечо друга. – Я такой имбецил. Тебе ж тоже страшно было, ты вон как боишься оказывается, а я!.. Саш, ну что ты молчал?! Сжимает в объятиях друга сильнее, беспокойно ругаясь на того. Ну как же, как можно было постоянно жертвовать собой, как можно вот так постоянно спасать Антона, и даже взамен ничего не попросить ни разу, как будто угождать слабости Тяночкина это что-то само собой разумеющееся. Они сидят так некоторое время в тишине, пока дорожки слёз на щеках не начинают обсыхать. В голове у Собакина туман, голова в целом кружится, что пару слов связать кажется трудным, даже ему, даже после стольких безупречно выдуманных историй. – Спасибо, Тош... Ты меня спас. Реально. Герой. Вместо каких-то корявых и очевидно лживых объяснений Саша решает побыть искренним. Поблагодарить, показать, что для него поступок Антона это не просто оплата за все прошлые спасения. Что в его глазах Антон никогда и не был слабым. Эта ситуация многое изменила в их отношениях. После этого они не говорили долго по душам, Саша не раскрыл своих истинных страхов, не признался в зависимости, однако... Стал доверять чуточку больше. Ровно настолько, чтобы его лицо хотя бы иногда выражало рядом с Антоном усталость, нервозность. Ровно настолько, чтобы с его губ начали срываться редкие, настоящие «Чет волнительно мне». Среди подобных фраз одна выделялась больше всего, пусть и была ещё более редкой, когда мысли давили особенно больно, а косяк хотелось скурить второй подряд, хотя ни одного в карманах могло даже не быть. Саша никогда не позволял себе нуждаться, глушил это чувство чем только мог, кусал язык, останавливал себя от того, чтобы среди ночи в полубреду добраться до знакомого подъезда – но теперь научился говорить «Ты мне нужен». Без подробностей, но с инициативой о встрече, о близости, о молчаливых объятиях и возможности хотя бы на пару минут отложить своё тяжёлое бремя и вспомнить, каково это быть слабым мальчишкой, о котором, оказывается, кто-то ещё хотел заботиться. У которого, оказывается, всё это время тоже был защитник.