Убийца моей Любви

Ужин был странным. Виктория кормила Узи с ложки — суп, тёплый, густой, пахнущий курицей и зеленью. Узи не сопротивлялась. Она сидела на стуле, с цепи, пристёгнутой к ошейнику, и покорно открывала рот, когда ложка приближалась. Вкуса она не чувствовала. Только горечь и страх. — Молодец, — сказала Виктория, вытирая уголок её губ салфеткой. — Ты хорошо ешь. Это важно. Нужно сохранять силы. — Зачем? — тихо спросила Узи. — Чтобы ты меня дальше мучила? — Чтобы ты могла писать, моя девочка. Талант требует жертв. В твоём случае — времени и концентрации. После ужина Виктория отсоединила наручники — запястья Узи были красными, содранными, но не сломаными. Ошейник остался. Цепь осталась. — Идём, — Виктория потянула за неё, как собачку на поводке. — У нас работа. Она привела Узи в ту самую комнату. В библиотеку с диванчиком и огромным компьютером. И к стене, которую Узи раньше не видела. Стена памяти. Галерея смерти. Фотографии убитых — восемь лиц, восемь пар пустых глаз, восемь сиреневых цветков на рамках. Узи замерла на пороге, глядя на них. Холод пополз по спине. — Нравится? — спросила Виктория, вставая за её спиной. — Я собирала эту коллекцию восемь лет. Каждый цветок — чья-то погибшая жизнь. Каждая жизнь — маленькая справедливость. — Ты больная, — выдохнула Узи. — Ты уже говорила. Это не становится менее правдивым от повторения, но и не становится более оригинальным. Виктория подтолкнула её к столу. На столе стоял ноутбук — открытый, на странице сайта «Мрачные сказки». Глаза Узи расширились. — Ты хочешь, чтобы я писала... здесь? — Здесь. Перед вдохновением. — Виктория махнула рукой на стену. — Пусть они смотрят, как рождается искусство. Садись. Узи села на стул. Пальцы дрожали, когда она коснулась клавиатуры. — Я не могу... — Можешь. Ты талантлива. Ты гениальна. Ты создала Сиреневую Тень, и она станет бессмертной. Только допиши финал так, как надо. — Нет, — сказала Узи, и в её голосе вдруг прорезалась сталь. — Нет. Я не буду этого делать. Ты — убийца. Ты — чудовище. Я вызову полицию. Я расскажу им всё. Твои фотографии. Твои признания. Твой... Виктория рассмеялась. Громко, заливисто, как будто Узи рассказала лучшую шутку на свете. — Полицию? — она вытерла несуществующие слёзы. — Дорогая моя, ты прикована цепью к моему столу. Ты — мой пленник. У тебя нет телефона. У тебя нет связи с внешним миром. У тебя есть только я и твой гений. — Она наклонилась, заглянула в глаза Узи. — Так что давай, пиши. Без истерик. — Пошла ты, — выплюнула Узи. — Сука психованная. — Я предупреждала. Виктория выпрямилась, отошла к столу, стоящему в углу, открыла ящик. Узи услышала знакомый звон металла и похолодела. — Не надо... — прошептала она. — Я дала тебе шанс, — Виктория вернулась с ножом в руке. Длинным, тонким, с деревянной ручкой. — Ты не захотела слушаться по-хорошему. Значит, будет по-плохому. — Ви, пожалуйста... я сделаю, что скажешь... — Поздно. Она схватила правую руку Узи, прижала её к столу, растопырила пальцы. Узи закричала, дёрнулась, но ошейник не пускал, цепь натянулась, и она осталась на месте, беспомощная, маленькая, испуганная. — Только один, — сказала Виктория спокойно, как хирург перед операцией. — В следующий раз — больше. Нож опустился. Узи почувствовала удар — короткий, резкий, ослепляющий. Потом жжение. Потом боль — такую, какую она никогда не испытывала. Кровь хлынула на стол, красная, горячая, пахнущая железом. — А-а-а-а! — заорала она. — Блядь, сука, мразь! Мизинец на правой руке отделился от тела. Он лежал на столе, маленький, бледный, с кусочком ногтя, который Узи покрасила чёрным лаком на прошлой неделе. — Зачем? — рыдала Узи, зажимая рану здоровой рукой. — Зачем ты это сделала? — Чтобы ты поняла: я не шучу, — Виктория вытерла нож салфеткой, положила его на стол. — Ты думала, я блефую? Что я просто напугаю тебя и ты послушаешься? Нет, моя девочка. Со мной этот номер не проходит. Она взяла аптечку, достала бинт, антисептик, обработала рану. Узи шипела от боли, но не сопротивлялась. Что было сопротивляться — ошейник, цепь, одна рука искалечена, другая дрожит. — Хорошо, что ты левша, — заметила Виктория, перематывая палец. — Могла бы пострадать твоя писательская рука. — Ты... ты просто... — Узи не могла подобрать слов. Боль застилала глаза. — Пиши, — приказала Виктория, пододвигая к ней ноутбук. — И без фокусов. Я буду смотреть. Узи села за стол, прижимая перевязанную культю к груди. Левой рукой, дрожащей и неуклюжей, начала печатать. «Сиреневой Тень стояла у окна и смотрела на город...» Она писала. Слова рождались сквозь боль, сквозь слёзы, сквозь ненависть. Виктория стояла за её спиной, курила, выпуская дым к потолку, и читала каждое слово. — Хорошо, — сказала она. — Ты воскрешаешь её. Молодец. Узи писала, а в голове крутилась другая мысль. Скрытое послание. Она не могла позвать на помощь открыто — Виктория читала всё, что появлялось на экране. Но можно было спрятать слова в тексте. Первые буквы предложений. Акростих. «В этой комнате есть стена с фотографиями убитых. Детектив Джей, ищите здесь. Я в плену у Виктории Серебровской. Спасите.» Узи вплела это в текст — незаметно, как учили на курсах литературы. Когда она закончила, Виктория попросила распечатать страницы, чтобы прочитать всё целиком, не напрягая глаза. — Я сейчас, — сказала Узи. — Дай только... Она нажала «печать». Принтер зажужжал. Узи выдохнула — получилось. Сейчас Виктория прочитает текст, не заметит послания, а потом, когда документы окажутся где-то ещё... Но Виктория была не дура. Она взяла распечатанные листы, прошлась по ним глазами. Улыбка застыла. Потом исчезла совсем. — Узелла, — позвала она тихо. — Что? — Ты думаешь, я не замечу? — Виктория подошла к столу, положила листы перед Узи. — Прочитай вслух первые буквы предложений. Узи похолодела. — Читай, я сказала. — «В... э... т... о... й... к... о... м... н... а... т... е...» — голос Узи сорвался. — Это не то, что ты думаешь... — Иди сюда. — Виктория схватила её за ошейник, рванула. Цепь со звоном упала на пол. — Садись. Она села на стул перед компьютером, поставила Узи между своих ног, а потом резко дёрнула, усаживая к себе на колени. Спиной к своей груди. Так, чтобы та не видела экран, но чувствовала каждое движение. — Ты хочешь поиграть в умную? — голос Виктории был тихим, вкрадчивым, страшным. — Хорошо. Будем играть. Но знай — я всегда выигрываю. Она обхватила Узи за талию, прижала к себе. Дышала в шею — горячо, прерывисто. Ошейник давил на горло, но не душил — просто напоминал, кто здесь хозяин. — Ты думала, что спрячешь послание? Что я не замечу? — Виктория усмехнулась, и её руки скользнули под пижаму Узи, поднимаясь выше, к груди. — Милая моя. Я читала сотни книг о криминалистике. Я знаю все трюки. Акростихи, шифры, тайнопись. Всё это для любителей. А я — профи. — Отпусти меня, — прошептала Узи. — Пожалуйста. Я больше не буду. — Не будешь? — пальцы Виктории сжались — не больно, но ощутимо. — Конечно, не будешь. Потому что в следующий раз я отрежу не мизинец. А, скажем, большой палец на левой руке. И ты больше никогда не сможешь писать. Ничего. Ни романов, ни записок в полицию. Ничего. Узи задрожала. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их — боялась пошевелиться. — Я поняла, — тихо сказала она. — Что ты поняла? — Что ты — сумасшедшая. И спорить с тобой бесполезно. — Не то. — Виктория взяла её за подбородок, повернула голову, заставляя смотреть в жёлтые глаза. — Скажи то, что я хочу услышать. — Я... я напишу. Хороший финал. Тысячу раз перепишу, если нужно. Только не калечь меня больше. — Вот так-то лучше. — Виктория поцеловала её в висок — нежно, почти ласково. — А теперь работаем. Вместе. Я тебе помогу. Она поставила пальцы Узи на клавиатуру, накрыла их своими. Диктовала слова — и Узи печатала. Без сопротивления. Без фокусов. Просто делала, что говорят. «Она стояла на крыше — живая, настоящая, нетленная. Смерть не посмела забрать её. И город увидел: Сиреневая Тень вернулась. Чтобы наказывать. Чтобы очищать. Чтобы оставаться вечно.» Виктория читала, улыбалась, гладила Узи по волосам. — Идеально, — сказала она, когда последнее слово было напечатано. — Ты — гений, Узелла. Абсолютный гений. — Спасибо, — безжизненно ответила Узи. Виктория сняла её с колен, поставила на пол. Поправила ошейник, застегнула цепь. Погладила по щеке. — А сейчас — спать, — сказала она. — Завтра будем редактировать. Она отвела Узи в спальню, уложила в кровать, укрыла одеялом. Рядом положила плюшевого мишку — того самого, с сиреневым бантом. — Спи, моя девочка. Всё хорошо. Узи закрыла глаза. Культя правой руки пульсировала болью, перевязанная, бесполезная. Ошейник давил на шею. Цепь лежала рядом — свободная, но напоминающая о том, что она никогда не сможет уйти. — Спокойной ночи, — сказала Виктория, выключая свет. — Выкуси... — прошептала Узи в темноту. Но так тихо, что никто не услышал.

***

Отдел полиции встретил Джей привычным хаосом — звенящие телефоны, запах пережаренного кофе, усталые лица оперативников, которые уже забыли, когда в последний раз видели свои кровати. Она сидела за временным столом в углу, впиваясь глазами в экран ноутбука. Последняя глава романа Узи. Финал, в котором Сиреневая Тень прыгала с крыши. Джей перечитала её трижды. Потом ещё раз. Потом закрыла ноутбук и уставилась в стену. — Не то, — сказала она вслух. — Это не может быть настоящим финалом. — Что ты бормочешь? — спросил Зарубин, проходя мимо с папкой в руках. — Она пишет, что убийца покончил с собой. Прыжок с высоты. — Ну и? Психопаты часто убивают себя. Романтизируют смерть. — Не этот, — Джей покачала головой. — Этот психопат — не самоубийца. Он наслаждается процессом. Он кайфует от каждого убийства. Такие не прыгают с крыш. Так что либо Узи ошиблась в своём психологическом портрете... либо она написала это специально. Чтобы убийца подумал, что она сдалась. Чтобы заставить его раскрыться. Зарубин хмыкнул. — Слишком сложно для студентки. — Ты плохо знаешь эту студентку, — ответила Джей, вставая. — Я еду в университет. Нужно поговорить с ней. Университет встретил её пустыми коридорами. За окнами уже темнело, студенты разошлись по домам, только охранник скучал на входе, читая газету. Джей поднялась на второй этаж, заглянула в аудиторию, где у Узи обычно были пары. Пусто. Она нашла деканат. Разговор с секретаршей занял пять минут и привёл её в состояние глухого раздражения. — Узелла Дорман не появлялась три дня, — сказала секретарша, листая журнал. — Прогулы без уважительной причины. Будем выносить выговор. — Вы говорили с ней? Звонили? — Бесполезно. Телефон отключён. Джей вышла из деканата и столкнулась с Викторией. Та стояла у окна, держа в руках термос, и смотрела на улицу. Серебряные волосы блестели в свете ламп, жёлтые глаза были спокойными, почти сонными. — Детектив Холлис, — Виктория улыбнулась своей широкой улыбкой. — Снова ищете убийц? — Ищу Узеллу Дорман, — прямо сказала Джей. — Она пропала. Вы не знаете, где она? — Узелла? — Виктория изобразила удивление — очень правдоподобно, но Джей показалось, что в уголках её губ мелькнула насмешка. — Нет, не знаю. Она не появлялась несколько дней. Я думала, она болеет. — Вы её преподаватель. Вы должны были... — Я преподаю криминальную психологию, — перебила Виктория. — Я не нянька. Если студент не приходит на пары — это его личное дело. Если он пропал — это к полиции. Она говорила спокойно, даже равнодушно. Джей вцепилась в каждое слово, но не нашла зацепки. — Вы не волнуетесь о ней? — Волнуюсь. — Виктория сделала глоток из термоса. — Но волнение не помогает. Расследование помогает. Вы же детектив, вам лучше знать. Из-за угла вынырнул Тэд. Растрёпанный, с красными глазами, в мятой одежде — будто не спал несколько дней. Он увидел Джей и сразу бросился к ней. — Вы нашли её? — спросил он, хватая её за руку. — Узи дома? С ней всё в порядке? — Пока нет, — Джей мягко освободила руку. — Тэд, вы не знаете, куда она могла пойти? С кем? Может, она кому-то говорила? — Она говорила только со мной. И с... — он запнулся, покосился на Викторию, — ну, с некоторыми людьми. — С некоторыми людьми? — переспросила Джей. — Со мной, — спокойно ответила Виктория. — Мы были в хороших отношениях. Я помогала ей с романом. Джей нахмурилась. Помогала с романом. Тем самым романом, который вдохновил убийцу. Или — который убийца использовал как прикрытие. — Нам нужно осмотреть её квартиру, — сказала Джей. — Вы знаете адрес? — Да, — кивнул Тэд. — Я провожу. — Я поеду с вами, — объявила Виктория. — Как преподаватель, я несу ответственность за своих студентов. Джей хотела возразить, но передумала. Пусть едет. От неё будет не больше проблем, чем от Тэда. Квартира Узи оказалась такой же убогой, как и её хозяйка — маленькая комнатушка с облезлыми обоями, продавленная кровать, стол, заваленный книгами и бумагами. Ноутбука на месте не было. Одежды — тоже. Чемодан, стоящий в углу, оказался пуст. — Её вещи пропали, — сказал Тэд, оглядываясь. — Она не могла уехать сама. Она бы сказала мне. — Может, она испугалась, — предположила Виктория, стоя у окна и глядя на улицу. — После всего, что случилось... убийства, обвинения... девочка могла сбежать. — Узи не сбегает, — отрезал Тэд. — Она дерётся. Даже когда проигрывает, она дерётся. Джей обошла комнату, заглянула под кровать, в шкаф. Ничего. Только пыль и пустота. — Я вызову полицию, — сказала она. — Пусть осмотрят здесь всё. Отпечатки, улики. Может, найдут что-то, что укажет, куда она ушла. — Я позвоню, если что-то узнаю, — кивнул Тэд. — Я тоже, — добавила Виктория. — У меня есть кое-какие связи. Может, удастся что-то выяснить. Джей смотрела на неё и чувствовала — что-то не так. Что-то неуловимое, скользкое, что ускользало от понимания. Виктория была слишком спокойна. Слишком равнодушна для преподавательницы, чья студентка пропала. — Тогда до связи, — сказала Джей. Они вышли из квартиры. Тэд остался на лестничной клетке, обещая запереть дверь. Виктория спустилась вниз первой, и Джей на секунду показалось, что она улыбается. Широко. Пугающе. — Виктория Андреевна, — окликнула её Джей. — Да? — Вы ничего не хотите мне рассказать? — О чём? — О ваших отношениях с Узеллой. Виктория повернулась, и в её жёлтых глазах мелькнуло что-то — холодное, острое. — Мы были близки, — сказала она. — Я считала её талантливой и интересной. Но не настолько, чтобы знать, куда она исчезла. Она села в свою машину и уехала, даже не попрощавшись. Джей смотрела вслед, и в голове у неё складывалась картинка — неполная, расплывчатая, но опасная. — Проверь на меня Викторию Серебровскую, — сказала она в телефон информатору. — Глубже. Найди всё, что можно. И что нельзя. — А что случилось? — Не знаю пока. Но чутьё подсказывает — она врёт. И врёт очень хорошо. Джей вернулась в машину, завела двигатель. В зеркале заднего вида отражался дом, где жила Узи. Тёмный, молчаливый, как могила. — Где ты, девочка? — прошептала Джей. — И кто тебя держит? Она нажала на газ и уехала в ночь, не зная, что ответы — или смерть — ждут её совсем близко. А Виктория, вернувшись в свою квартиру, прошла в комнату, где на кровати, прикованная к столбу ошейником и цепью, спала Узи. Окровавленная культя правой руки торчала из-под одеяла. На лице застыли следы слёз. — Моя девочка, — прошептала Виктория, садясь рядом и поглаживая её по фиолетовым волосам. — Кажется, твоя детектив начинает что-то подозревать. Узи не ответила — спала, провалившись в тяжёлый, беспокойный сон. — Ничего, — Виктория поцеловала её в лоб. — Я разберусь. С ней. С тобой. Со всеми. Она встала, подошла к стене с фотографиями, сняла одну рамку — самую старую, с первой жертвой — и долго смотрела на неё.

***

Дни слились в один бесконечный, тягучий кошмар. Узи перестала их считать. Просыпалась — Виктория рядом или уже ушла. Засыпала — Виктория рядом или ещё не вернулась. Еда, вода, туалет, таблетки. Цепь на ногах, ошейник на шее, культя правой руки, которая ныла даже сквозь повязки. Она научилась ползать — медленно, унизительно, волоча за собой металлический звон, как каторжник на галерах. В туалет — ползком. На кухню — ползком. Обратно — ползком. Сегодня было особенно плохо. Узи лежала на полу в спальне, свернувшись калачиком, и чувствовала, как тело горит. Жар поднимался изнутри — сухой, злой, высасывающий силы. Палец. Чёртов палец, который Виктория отрубила, как ненужную ветку. Рана не заживала — наоборот, стала красной, горячей, вокруг повязки расползалось бурое пятно. Инфекция. — Помогите, — прошептала она в пустоту. — Кто-нибудь... Никто не ответил. Она попыталась сесть — и упала. Голова кружилась. В глазах темнело. Жар поднимался всё выше, и Узи казалось, что она плавится изнутри, как восковая свеча. Дверь открылась. Узи подняла голову. В проёме стояла Виктория — в чёрном пальто, с пакетом продуктов в руке. Серебряные волосы растрёпаны ветром, жёлтые глаза скользнули по распростёртому на полу телу. — Ты чего на полу? — спросила она буднично, как будто спрашивают «как дела?». — Ненавижу тебя, — прохрипела Узи. Голос сел от жара и криков, которые она не помнила. — Ненавижу, сука. Я тебя убью. Когда-нибудь, если выживу, я убью тебя собственными руками. Виктория поставила пакет на стол, подошла ближе. Склонилась, заглянула в глаза Узи. — Ты горишь, — сказала она. — Температура. — Не трогай меня! — Узи попыталась отползти, но ноги запутались в цепи. — Не прикасайся ко мне, мразь психованная! Она вдруг забилась в истерике — заколотила кулаком (здоровым, левым) по полу, закричала что-то бессвязное, зарыдала. Слёзы смешались с потом, боль — с отчаянием. Она хотела встать, но не могла. Хотела убежать, но куда? Кругом стены, цепи, ошейник. — Я сбегу! — кричала она. — Ты слышишь? Я сбегу, и ты сгниёшь в тюрьме, тварь! Виктория не злилась. Она смотрела на эту истерику с каким-то даже любопытством, как биолог наблюдает за муравьями в муравейнике. Потом улыбнулась — широко, спокойно. — Хочешь сбежать? — спросила она. — Да! Сейчас же! Виктория подошла к входной двери, отперла замок. Открыла её настежь. Потом вернулась, отстегнула цепь от ног Узи. Оставила только ошейник — без поводка. — Ну давай, — сказала она, отступая в сторону. — Твой шанс. Узи замерла. Сердце забилось где-то в горле. Она посмотрела на открытую дверь — на свет, льющийся из коридора, на свободу, которая была так близко. — Это ловушка, — прошептала она. — Нет, — Виктория развела руками. — Я даю тебе шанс. Если сможешь уползти до того, как я закрою дверь — ты свободна. Не успеешь — останешься. — Ты больная... — Я жду. Узи рванула. Она не помнила себя — только жар, только боль, только безумную надежду, которая распустилась в груди ядовитым цветком. Она ползла по паркету, обдирая колени, цепляясь рукой за всё, что попадалось. Ползла быстрее, чем когда-либо. Воздух свистел в лёгких, в ушах стучала кровь. Коридор. Ещё немного. Ещё. Она почти доползла до порога — протянула руку, чтобы коснуться свободы... — Время вышло, — раздалось за спиной. Дверь закрылась прямо перед её носом. С щелчком, от которого Узи показалось, что у неё остановилось сердце. — Нет! — закричала она, колотя кулаком по дереву. — Нет, нет, нет! Открой! — Не открою, — спокойно ответила Виктория. Узи развернулась к ней — злая, мокрая от слёз, с размазанной по щекам тушью. Она смотрела на Викторию и ненавидела её — всей своей горящей, разбитой душой. — Если ты меня не отпустишь, я убью тебя, — сказала она. — Когда-нибудь, во сне, в ванной — неважно. Я убью тебя, сука. Виктория наклонилась, взяла её под мышки, подняла с пола, прижала к стене. Не сильно — чисто так, как любовницы прижимают в порыве страсти. Их лица были в сантиметре друг от друга. Жёлтые глаза в карие. — Убей, — прошептала Виктория. — Давай. Если сможешь. Она сунула в руку Узи нож — тот самый, которым отрубила мизинец. Холодная рукоять легла в ладонь, и Узи почувствовала, как пальцы сжимаются сами собой. — Ударь, — сказала Виктория. — Вот сюда. — Она коснулась своей шеи, там, где бьётся пульс. — Один удар, и всё кончится. Ты свободна. Я мертва. Идеальный финал. Узи подняла нож. Занесла. Виктория не моргала. Смотрела прямо в глаза, и в её взгляде не было страха — только любовь. Больная, извращённая, чудовищная любовь, которая не боится смерти. — Давай, — повторила она. — Убей меня. Я заслужила. Узи не ударила. Нож выпал из ослабевших пальцев, звякнул о паркет. Узи закрыла лицо руками и разрыдалась — горько, бессильно, как ребёнок. — Не могу, — прошептала она. — Не могу, Ви. Ты — чудовище, но я люблю тебя. Я люблю тебя, сука. И ненавижу за это. Виктория обняла её. Прижала к себе, погладила по волосам. — Я знаю, моя девочка, — тихо сказала она. — Я знаю. Она подхватила Узи — лёгкую как перо — взвалила на плечо и понесла в гостиную. Узи не сопротивлялась. Жар, боль, истерика — всё вытекло из неё, оставив пустоту, в которой было только тепло чужого тела и запах корицы. Виктория опустила её на диван, усадила на бёдра, как уже делала раньше. Узи смотрела на неё мутным взглядом и не двигалась. — Не хочу, — прошептала она. — Хочешь, — Виктория провела рукой по её животу, поднимаясь выше. — Твоё тело хочет. Даже когда разум противится. — Не трогай меня. — Но ты же моя. — Пальцы скользнули под пижаму. — Ты всегда будешь моей. Узи закрыла глаза. Она чувствовала, как Виктория ласкает её, как её тело откликается — против воли, против ненависти, против всего. Стон вырвался из горла — не то от удовольствия, не то от боли. — Вот так, моя фиалка, — шептала Виктория. — Ты моя. Всегда моя. Узи перестала сопротивляться. Она просто лежала, позволяя делать с собой всё, что хочет эта сумасшедшая женщина. Иногда ей казалось, что она умрёт от стыда. Иногда — что умрёт от удовольствия. Иногда — что уже умерла, и всё это — ад, придуманный специально для неё. — Я люблю тебя, — прошептала Виктория, кончая, и её голос дрожал — впервые за всё время. — Люблю, как никого. Ты — всё. — Выкуси, — прошептала Узи в ответ. Но её руки обнимали Викторию. Сами. Без спроса. Потом было темно. Узи провалилась в забытье — горячечное, липкое, полное кошмаров. Ей снилось, что она плывёт по чёрной реке, а на берегу стоит женщина с жёлтыми глазами и машет ей рукой. «Плыви ко мне», — говорит женщина. И Узи плывёт. Потому что выбора нет. Потому что берег, где нет этой женщины, — пустой. Потому что... потому что... Она очнулась от того, что кто-то поправлял одеяло на её плечах. — Ви? — прошептала она, не открывая глаз. — Я здесь, — ответил голос. — Спи. Рука коснулась лба — прохладная, сухая. — Ты горишь, — сказала Виктория. — Инфекция. Узи с трудом открыла глаза. Виктория сидела на краю дивана, а на журнальном столике стояли — тарелка с супом, стакан воды, коробка антибиотиков и упаковка жаропонижающего. — Я ухожу по делам, — сказала Виктория. — Еда, таблетки — всё здесь. Когда поешь — поспи ещё. — Ты оставляешь меня одну? — Узи услышала в своём голосе то, чего не хотела слышать — страх. Страх остаться одной. Страх, что Виктория не вернётся. Страх, что вернётся. — Вернусь вечером, — Виктория поцеловала её в лоб, встала. — И приму душ. Ты меня уже заразила своим жаром, кажется. Она ушла. Дверь закрылась — щёлкнул замок, звякнула цепь. Узи осталась одна. Она смотрела на еду несколько минут, не в силах пошевелиться. Потом живот скрутило от голода — такого сильного, что тошнота подступила к горлу. Она не ела со вчерашнего дня — провалила ужин, заснув прямо за столом. — Выкуси, — прошептала она, садясь. Руки дрожали, когда она взяла ложку. Суп был тёплым — не горячим, не холодным, идеальным. Виктория приготовила его перед уходом и оставила на столике, чтобы Узи не пришлось ползти на кухню. Узи ела жадно, обжигаясь, проливая на одеяло. Съела всё. Выпила таблетки — две белые, одну красную, запила стаканом воды. Потом откинулась на подушки, чувствуя, как жар постепенно отпускает, как тело перестаёт гореть, как сознание становится чище. — Спасибо, — прошептала она в пустоту. Непонятно, кому. И заснула. Сном без снов — глубоким, чёрным, спасительным. Она больше не хотела сбегать. Она больше ничего не хотела. Только лежать и не чувствовать боли. Только знать, что утром — или вечером, или когда-нибудь — придёт женщина с жёлтыми глазами, принесёт еду, проверит температуру, поцелует в лоб. И это будет единственным теплом в её жизни. Узи закрыла глаза и смирилась.