À contrecœur

Tom Odell — «Another Love»

***

Оюль заметил его на третьей минуте. Не потому, что искал — просто его глазные яблоки совершили непроизвольную саккаду в тот момент, когда тёмная короткостриженая макушка мелькнула между стеллажами. Он узнал эту макушку по тому, как она двигалась — с лёгким наклоном влево, с привычкой чуть приподнимать подбородок, когда кто-то проходил мимо. Рюль. Девятнадцать лет, короткий ёжик тёмных волос, и та самая кривая усмешка, которая заставляла Оюля забывать, что он вообще умеет злиться. Оюль не подошёл. Он стоял у окна в маленьком книжном магазине на окраине города, сжимая в руках потрёпанный томик стихов, и делал вид, что читает. На самом деле он читал только одно: отражение Рюля в стекле. Они не разговаривали две недели. Две недели, три дня и, кажется, семь часов. Оюль перестал считать после того, как понял, что цифры не помогают — они только растягивают тишину, делают её более плотной, более осязаемой. Он чувствовал её кожей — как липкий слой, который невозможно смыть. Рюль заметил его одновременно с тем, как Оюль заметил, что его заметили. — Ты следишь за мной, — сказал Рюль, подходя ближе. Голос — низкий, с едва заметной хрипотцой, как будто он только что проснулся или не спал несколько ночей. Оюль не мог решить, что хуже. — Я читаю, — ответил Оюль, не поднимая глаз. — Ты читаешь книгу вверх ногами. Оюль опустил взгляд. Томик стихов действительно был перевёрнут. — Это поэзия, — сказал он с максимально возможной невозмутимостью. — Её можно читать с любой стороны. — Ага, — Рюль усмехнулся. — Расскажи это своему лицу. У тебя на лбу написано «я понятия не имею, что здесь написано». Оюль закрыл книгу и повернулся к нему. Вблизи Рюль выглядел так же, как две недели назад — тёмные круги под глазами, чуть припухшие губы, которые он всегда кусал, когда нервничал. Сейчас он их не кусал. Он смотрел на Оюля с вызовом, но пальцы его правой руки — Оюль заметил это краем глаза — слегка подрагивали, будто выстукивали какой-то внутренний ритм. — Что ты здесь делаешь? — спросил Оюль. — Покупаю книгу. — В этом магазине только поэзия. — Значит, буду читать поэзию. Рюль взял с полки первую попавшуюся книгу, открыл её на случайной странице и уставился в текст с таким видом, будто это было самое интересное, что он видел в жизни. Оюль смотрел на него и чувствовал, как где-то в грудной клетке, под рёбрами, разрастается что-то тёплое и одновременно раздражающее. Он знал этот симптом. Он назывался «Рюль», и лекарства от него не существовало. — Ты не читаешь поэзию, — сказал Оюль. — Читаю. — Ты читаешь книгу о выращивании кактусов. Рюль опустил взгляд. В руках у него действительно был справочник по кактусам — с картинками, подписями и подробным описанием полива. — Я люблю кактусы, — сказал Рюль. — Ты их ненавидишь. Ты говорил, что они колючие и бесполезные. — Люди меняются. — За две недели? — За две недели можно изменить всё. Оюль хмыкнул. Горько, с ноткой сарказма, которая должна была скрыть то, что он действительно чувствовал. Но Рюль, чёрт бы его побрал, видел насквозь — как всегда, как умел только он один. — Ты злишься, — сказал Рюль. — Я не злюсь. — Ты злишься, потому что я ушёл, не попрощавшись. — Я злюсь, потому что ты ушёл, не попрощавшись, и теперь стоишь передо мной с книгой о кактусах и делаешь вид, что это совпадение. Рюль закрыл книгу. Медленно, аккуратно, положил её обратно на полку. Его пальцы — длинные, с обкусанными ногтями — задержались на корешке на секунду дольше, чем нужно. — Это не совпадение, — сказал он. — Я знал, что ты будешь здесь. Ты всегда приходишь сюда по вторникам. Оюль почувствовал, как что-то сжимается в горле. Не от злости. От того, как Рюль произнёс это — будто помнить расписание Оюля было для него естественно, будто эти две недели ничего не значили. — Зачем ты пришёл? — спросил Оюль. — Чтобы уговорить тебя не злиться на меня. — Это всё? — И чтобы сказать, что я скучал. Оюль отвернулся к окну. За стеклом моросил дождь — мелкий, частый, такой, от которого не спасает даже зонт. Капли стекали по стеклу, оставляя мокрые дорожки, и Оюль проследил взглядом за одной из них — от верхнего края до самого низа. — Ты не можешь просто приходить и говорить такие вещи, — сказал он. — Почему? — Потому что я не знаю, что с ними делать. Рюль шагнул ближе. Расстояние между ними сократилось до полуметра, и Оюль почувствовал его запах — дождь, кофе и что-то ещё, что он не мог идентифицировать, но что заставляло его нервные окончания работать с удвоенной силой. — Ты не должен ничего делать с ними, — сказал Рюль. — Ты можешь просто их принять. — Это не так просто. — Я знаю. — Рюль коснулся его руки — кончиками пальцев, едва ощутимо, как пробуют воду перед тем, как нырнуть. — Я знаю, что я облажался. Я знаю, что ушёл, не объяснив. Но я здесь. И я хочу попытаться. Оюль повернулся к нему. Вблизи он видел каждую ресницу, каждый микроскопический скол на губах, каждую тень под глазами. Рюль выглядел уставшим, но его глаза горели — тем самым огнём, который Оюль не мог забыть. — Ты умеешь уговаривать только языком? — спросил он. — Что? — Ты сказал, что хочешь уговорить меня. Я спрашиваю: ты умеешь делать это только словами или руками тоже? Рюль моргнул. Его зрачки расширились — Оюль видел это, потому что смотрел в самую их глубину. — Руками я умею лучше, — ответил Рюль. — Тогда покажи. Рюль не заставил себя ждать. Он шагнул вперёд, сокращая расстояние до нуля, и прижал Оюля к стеллажу. Книги звякнули — корешки стукнулись о дерево, но Оюль не обратил на это внимания. Он смотрел на Рюля, на его губы, которые были так близко, что он мог чувствовать их тепло. — Ты уверен? — спросил Рюль, задерживаясь в миллиметре от его губ. — Нет. Но я устал быть неуверенным. Поцелуй начался как прикосновение — губы встретились осторожно, почти невесомо, пробуя друг друга на вкус. Оюль чувствовал, как Рюль дрожит — мелкая амплитуда, которую он не мог контролировать, — и это прикосновение было громче любых слов. Оюль провёл пальцами по затылку Рюля, по коротко стриженным волосам, чувствуя, как они колются о кожу. Рюль выдохнул в его рот — прерывисто, сбивчиво, и углубил поцелуй. Его язык скользнул внутрь, настойчиво, ищуще, и Оюль позволил ему вести. — Я думал, — прошептал Оюль, отрываясь на секунду, — что ты ушёл навсегда. — Я тоже так думал. — Рюль провёл большим пальцем по его скуле, стирая след влаги, который не был дождём. — Но потом понял, что не могу. — Не можешь что? — Не могу быть там, где тебя нет. Оюль закрыл глаза. Он чувствовал, как бьётся сердце Рюля — быстро, почти болезненно, как у зверя, который заперт в клетке и хочет вырваться. Он чувствовал, как пальцы Рюля сжимают его талию, как его дыхание смешивается с его собственным. — Я не прощу тебя за эти две недели, — сказал Оюль. — Я не прошу прощения. — А что ты просишь? — Возможность. — Рюль коснулся губами его шеи. Горячо, почти обжигающе. — Возможность остаться. Оюль запрокинул голову, позволяя Рюлю целовать его шею — туда, где пульс бился чаще всего. Он чувствовал, как мышцы расслабляются, как сопротивление тает, как остаётся только это — тепло, близость, он и Рюль. — Ты невыносим, — прошептал Оюль. — Я знаю. — Ты знаешь, что я не могу тебе отказать? — Это моя единственная надежда. Оюль усмехнулся — тихо, сдавленно, почти беззвучно. Потому что Рюль был прав. Потому что он всегда был прав, особенно когда дело касалось Оюля. — Тогда, — сказал Оюль, беря его лицо в ладони, — уговаривай меня. Долго. Терпеливо. Каждый день. — Я готов. — И не смей снова исчезать. — Не исчезну. — Рюль коснулся его лба своим лбом, и Оюль почувствовал его дыхание на своих губах. — Обещаю. Поцелуй, который последовал за этим, был другим — мягче, глубже, полным всего, что они не сказали друг другу за две недели. Оюль чувствовал, как Рюль дрожит под его пальцами, как его мышцы напрягаются и расслабляются, как он дышит в такт его дыханию. — Я люблю тебя, — прошептал Рюль. — Я знаю. — Ты тоже? Оюль провёл ладонями по его плечам, по спине, по пояснице — чувствуя каждый позвонок, каждое сухожилие, каждую клетку его тела. — Я тоже, — сказал он. Рюль снова поцеловал его — долго, со вкусом, с той отчаянной нежностью, которая бывает только у тех, кто боялся потерять. Оюль ответил, позволяя себе просто быть — без сопротивления, без страха, без мыслей о том, что будет завтра. За окном моросил дождь. Стеллажи с книгами хранили тишину. А они стояли в этом маленьком магазине на окраине города и целовались так, будто от этого зависела их жизнь. — Твои губы, — сказал Рюль, отрываясь от него. — Я скучал по ним больше, чем по твоему голосу. — Это потому что я слишком много говорю? — Нет. — Рюль улыбнулся — той самой кривой улыбкой. — Это потому что они всегда знают, что сказать, даже когда ты молчишь. Оюль покачал головой, но его губы дрогнули в ответной улыбке. — А ты всегда умел уговаривать, — сказал он. — Это мой единственный талант. — И враньё. — И это тоже. Оюль притянул его к себе, пряча лицо в его шее. Рюль пах дождём и кофе, и этим странным, необъяснимым запахом, который Оюль не мог забыть. — Я хочу, чтобы ты остался, — сказал он. — Я останусь. — Надолго? — Настолько, насколько ты позволишь. Оюль закрыл глаза. Он чувствовал, как бьётся сердце Рюля — ровно, спокойно, уверенно. И впервые за две недели он позволил себе поверить, что это не конец. Это было начало.

***