Игра в прятки

Июнь всегда означал перемены. В июне Жан видел обновленный фасад в загородном доме бабушки, видел, как ржавое пятно на ненужном ведре расползается всё дальше с каждым годом, видел, как края декоративного пруда на заднем дворе устилает крупная белая галька, сменившая неаккуратную насыпь, и как рекой обтёсываются камни на побережье, где он целыми днями загорал. Менялись люди. Мама бросила курить, бабушка как-то слишком резко постарела, Майкл, мальчик на несколько лет старше, за которым он увивался хвостом, перестал с ним играть, вместо этого скидывая на него свою сестру. Жан расстраивался: с Агатой было откровенно скучно. Она, в отличие от брата, понятия не имела, на какое дерево можно забраться с ногами и спрятаться в густве листвы так, чтобы никто не нашёл. Да даже если бы и знала, ни за что бы не полезла из-за панического страха высоты. Её нельзя было напугать, затаившись за большим камнем на озере, а потом с брызгами прыгнуть в воду следом за ней. По всем пунктам Майкл был круче, а Жану оставалось лишь с тоской вспоминать, как весело им бывало когда-то. Менялся и сам Жан. С каждым годом волосы вились всё сильнее, а зарубки на деревянном косяке, которые бабушка оставляла кухонным ножом, поднимались выше. Жан стремительно вытягивался, к двенадцати годам опережая многих сверстников. Он гордился этим, пусть порой и казался сам себе нелепым, долговязым лягушонком. В июне Жан узнал от папы, что поездок за город больше не будет. У него появилась младшая сестра, маме нужна была помощь, и статус старшего брата навис над ним грозовой тучей. Жан был искренне уверен, что возненавидит её за те неудобства, которые она принесёт в его устоявшийся мир, ведь новый ребёнок в доме, по рассказам одноклассников, означал меньше внимания и непропорционально большую ответственность. Эта уверенность улетучилась, едва мама вернулась из роддома, и у Жана в руках оказался маленький пыхтящий свёрток в одеяльце, а от тёплой тяжести у него перехватило дыхание. Ему хватило всего одного взгляда, чтобы полюбить Элоди всем сердцем. Ненависть к пухлым щекам, глазам, неосознанно изучающим мир и сладковатому запаху молока, исходящему от мягкой розовой коже, оказалась невозможной. У Жана внутри зашевелилось что-то тёплое, похожее на тихую решимость защищать её от всего мира. Но всё плохое, конечно, запоминалось сильнее. В июне скончалась бабушка, папу сократили на работе, а загородный дом и машину пришлось продать для уплаты похоронных долгов. Жан и не заметил, как беззаботное детство превратилось во что-то нервное и напряжённое. Улыбок в доме становилось меньше, а осунувшиеся родители выглядели подавленными свалившимися на них несчастьями. Казалось, они отчаялись настолько, чтобы начать просить помощи где-то за пределами своих возможностей, у существа незримого и всемогущего. Так Жан впервые оказался в церкви. И даже он, никогда не задумывавшийся о вере в силу своего возраста, был поражён, рассматривая разноцветные витражи на окнах под монотонное бормотание священника. Жан, сидя на жёсткой скамье, смотрел на распятие перед собой и ощущал странный, но умиротворяющий трепет. Походы в церковь прекратились, когда в их гостиной появилось собственное распятие. Как и десятки незнакомцев, с которыми родители проводили долгие разговоры за ужином, называя своими братьями и сёстрами, пока Жан в соседней комнате читал Элоди сказки, краем уха выхватывая непонятные ему слова, каждое из которых было так или иначе связано с Богом. Иногда гости в доме появлялись лишь единожды, но чаще всего лица были те же. Одним из таких людей являлся Кевин. Он был старшим учеником одного из наставников, с которыми общались его родители, и был одним из самых частых гостей в их доме. Молодой парень лет двадцати, с идеально ровной спиной, уложенной воском причёской и пронзительными зелеными глазами. Жан никому не признавался, что один взгляд на них заставлял его покрываться румянцем. С Кевином было интересно. Перед тем, как помочь родителям Жана накрыть на стол, он всегда играл с Элоди, добродушно посмеиваясь, трепал самого Жана по волосам тёплой ладонью и спрашивал как дела у него в школе, улыбаясь так заразительно, что все слова терялись. А за ужином он много говорил, рассказывая истории. Иногда они нравились Жану. Они были похожи на красивые и добрые сказки, на мечту о невероятно далёком, но вполне реальном будущем. Будущем, которое они проведут рядом с Богом, если будут жить так, как ему угодно. Кевин рассказывал о противоположной стороне, которая с нетерпением ждёт, пока они достигнут необходимого уровня просветления и приблизят свои тело и душу к новой степени совершенства. После такого приятно взволнованному Жану снились мягкие облака, много солнца и, как ни странно, ласковые пальцы, путающиеся в завитках его волос. Но иногда сказанное Кевином пугало, вызывая чертовски сильное желание залезть в ванную и ногтями соскрести с кожи всю невидимую грязь. Такие вечера Жан ненавидел. Ему не нравилось, когда на красивом лице Кевина появлялось скорбное выражение, пока он вещал о тех грешниках, кто собственными руками отдалял себя от Бога. Папа сжимал руки в кулаки, а мама сокрушённо качала головой, слушая о судьбе несчастных, кто предаётся нечестивой жизни. Всего нескольких таких бесед хватило, чтобы Жан отчётливо уяснил: таких людей в будущем, а особенно, после смерти, не ждало ничего хорошего, кроме вечной тьмы. Казалось, что Кевин знает абсолютно всё. Он знал что будет после смерти, как порадовать Всевышнего, как себя вести, чтобы получить его одобрение. За всё время их общения у Жана было только два вопроса, на которые Кевин не смог ответить, не породив ещё больше неясности. — Кевин, — тихо, перед тем, как начать молиться, как-то позвал Жан, а дождавшись вопросительного взгляда, продолжил: — А где на самом деле находится Бог? Кевин мягко улыбнулся, выудив из выреза рубашки крест и прошептал: — Везде, — после чего отвернулся к распятию. Жану недоверчиво округлил глаза: ему не хватило этого впервые настолько скупого ответа, но он не стал мешать Кевину, а лишь неловко переступил с ноги на ногу и присоединился к молитве, наконец запомнив новые слова наизусть. Наверное, Бог просто слишком хорошо играл в прятки, умело скрываясь от чужих глаз, но при этом непрерывно откуда-то за всеми наблюдая. В другой раз Жан выскользнул из-за стола, двинувшись вслед за Кевином, что вышел на кухню смочить горло водой после невероятно долгого и напряжённого разговора о порочности добрачной связи. Он встал в дверном проёме, наблюдая за тем, как Кевин наливает в стакан воду из графина. — Что такое? — удивился тот, заметив его. — Хотел что-то спросить? Жан замялся, засмотревшись на то, как подрагивает кадык на чужом горле после каждого глотка. Что-то новое, совершенно незнакомое расцвело у него внутри, теплом разливаясь где-то в районе желудка. Неожиданно стало жарко, а кончики ушей покраснели. — Эй? — позвал его Кевин вновь. — А, прости, я задумался, — но встряхивание головой не помогло выбросить странное ощущение. — Да, у меня был вопрос. Ты говорил о связи мужчины и женщины, — Жан понизил голос, чтобы никто, кроме Кевина не услышал следующего вопроса. — А существует ли связь между мужчиной и мужчиной? Идеальные черты лица Кевина исказились в гримасе отвращения. Он с грохотом поставил стакан обратно на стол, и, никогда не произносивший ни единого бранного слова, выплюнул: — Ты о педиках, что ли? У Жана зашумела кровь в ушах. Слово было малознакомым, но одной интонации хватило, чтобы понять: это что-то невероятно плохое. Он незаметно вжал голову плечи, пожалев о том, что вообще решил спросить. Но время уже нельзя было обернуть вспять. Тем временем, Кевин продолжил. — Это ужасные, больные люди, которые отринули Бога ради Дьявола. И вместо того, чтобы вернуть себе веру и вновь стать такими, какими Господь сотворил их, они каждый день продолжают выбирать оставаться квирами, выбирают предаваться разврату и совращать других. Своим греховным влечением к гомосексуальности они заполняют пустоту внутри, место, которое у любого нормального человека занимает Бог. Кевин сделал паузу, нахмурившись, и подозрением посмотрел на Жана. — Зачем ты спрашиваешь меня о таком? Жан в моменте не нашёлся с ответом. — Жан? — настойчивее повторил тот. — Я… Я не знал. Честно, не знал. Мне было любопытно и только. Ты не подумай ничего такого, я просто хотел узнать. Кевин, — взмолился он, — ты же веришь мне? Жан оправдывался перед ним с таким жаром, словно его уже подозревали в чём-то, или хуже, поймали за чем-то запретным. Он понимал, что скорость, с которой он тараторил, судорожность движений, с которыми он размахивал перед собой руками, выдавали его нервозность, но всё же надеялся, что Кевин спишет это на обычный стыд, так и не догадавшись о мальчишеских греховных желаниях, пробудившихся в Жане. Внезапно Кевин смягчился, сделав шаг вперёд. Он усмехнулся, ущипнув Жана за щеку, склонился к его уху и зашептал, словно поведав лучшему другу страшный секрет, потоком горячего воздуха вызвав табун мурашек, скользнувших от загривка вниз по позвоночнику: — Я тебе верю, брат мой. Верю, что твои помыслы чисты и безгрешны. Но… если ты всё же знаешь кого-то подобного, но не решаешься сдать… Передай ему, пусть молится. Молится долго и искренне, надеясь на то, что Всевышний простит его и примет обратно, подарив свою благосклонность. Ведь Господь не может любить его таким, каким он является сейчас. Господь ненавидит педиков. Кевин отстранился, бросив на него последний задумчивый взгляд, а у Жана сердце продолжало гулко бухать в груди до самого отхода ко сну, пока он не понимал, происходило ли это от непозволительной близости к объекту своего обожания, или же всепоглощающей ненависти к тому, как он позволил низменным порывам искусить себя. Жан провёл на коленях у кровати всю ночь. Он молился, как и наказал ему Кевин, отключившись там же на полу ближе к рассвету. После пробуждения, в течение всего дня он ощущал ноющую спину, тупую боль в коленях и пульсирующие виски, но намеренно игнорировал их, уповая на то, что Господь оценит его усердие и отсутствие жалости к себе. Жан был готов на всё, чтобы вновь ощутить его прощение и любовь, а себя — таким же невинным и чистым, каким он был до того злополучного разговора. Ведь даже повторяя слова молитвы раз за разом, и до боли стиснув крест между пальцами, перед закрытыми глазами всё равно вставал туманный образ парня с зелёными глазами, взирающего на него с укором. В июне Жан с облегчением узнал, что Кевина он больше не увидит. Тот вместе с другими учениками и наставником оставался в городе для просвещения новичков, в то время как родители Жана решили прислушаться к их наставлениям. Они выставили дом на продажу, пока сами собирали вещи, чтобы перебраться на отдалённую тихую ферму на юге, где их уже ждали остальные. Жан, как и они, был уверен в том, что уезжает подальше от городских манящих соблазнов, не зная, что там, в возрасте семнадцати лет встретит главное своё искушение, от которого отказаться уже не сможет.

***

Жану с самого начала не следовало обращать на него внимание. Не следовало замечать трудящегося на заднем дворе парня с позолоченной солнцем кожей, что приветливо помахал их машине, встречая редких новоприбывших. Родители, думая, что он один из их общины, поприветствовали его в ответ, пока Жан завис на выглядывающих из-под закатанных рукавов футболки плечах и веревках мышц, потянувшихся следом, когда незнакомец смахнул со лба капли пота. Он отвернулся лишь когда почувствовал, как крест на груди жжёт кожу, напоминая о том, чего Жану делать не стоит. Не следовало слышать имя этого незнакомца. Выхватывать его случайно из разговора родителей, пока те обсуждали, кто именно занимается поставками фермерской продукции в город, с кем можно договориться о продаже выращиваемых овощей. Джереми Нокс. Жан был готов поклясться, что ни разу не произнёс то сочетание букв, не перекатил его на своём языке, не попробовал на вкус, чтобы позже навсегда забыть то, что ему никогда не пригодится. И он клялся. Но никогда не Богом. Не следовало узнавать, что они будут учиться вместе, а в первый же день школы выхватывать глазами из толпы пшеничную, выгоревшую на солнце макушку. Жан в ту же секунду выбрал себе место в противоположном конце класса, по итогу оказавшись на задворках, и совершенно точно не оборачивался к окну, наблюдая как Джереми дремлет под бормотание учительницы или скучающе покусывает кончик карандаша, то и дело что-то чиркая в тетради и пихая локтем соседа по парте, чтобы показать тому свои каракули, а после вместе прыснуть в кулак. Не следовало запоминать черты его лица, детально воспроизводя их перед глазами, а по ночам видеть Джереми в кошмарах. Только так Жан мог назвать сны с его участием, постыдные и волнительные, после которых его утро начиналось со стирки, а завтрак заменяла долгая молитва, где он извинялся перед Всевышним за то, что был несдержан и безнравственен. Жану не следовало делать всё это, но он делал, хоть и не признавал, раз за разом пытаясь поверить в собственную ложь, как никогда отчётливо осознавая бессмысленность этого. Глупо было скрывать от Бога то, что тот видел и сам. И каждый чёртов раз Жана поглощал мучительный стыд за мысли, взгляды, действия, который он не мог контролировать, несмотря на все попытки. Его изнуряло понимание неправильности и неспособности прекратить. Наученный горьким опытом с Кевином, Жан понимал, что самый действенный способ предотвратить грех — избавиться от искушения. Он каждый вечер молил о силе сделать это и успешно избегал Джереми на протяжении целого года, ни разу за весь этот срок не обмолвившись с ним и словом. Жан упорно делал вид, что того не существует в его системе координат, пусть Джереми воистину казался Солнцем, к которому хотелось тянуться, вокруг которого хотелось вращаться, которого хотелось сделать центром своей Вселенной. Долгое время Жану казалось, что он справляется с тем, чтобы исключать Джереми из своего мировоззрения. У них не было ни единой причины пересекаться, они находились в диаметрально разных мирах. Жили на разных концах деревни, посещали разные церкви, воспитывались в разных семьях. Пока его собственные родители в перерывах от разговоров с другими членами общины и наставником, с головой ушли в фермерство, отец Джереми был единственным врачом на несколько десятков миль в округе. По слухам, они не перебрались в город только из-за дома, последней памяти о скончавшейся от рака матери. Жан искренне пытался стать нормальным. Помогая в доме по соседству, он познакомился с дочерью Уокеров, а рассказав об этом дома, уже на следующий день их семьи устроили совместный ужин. После еды они с Рене отправились в его комнату, получив несколько напоминаний не закрывать дверь, от которых Жану хотелось провалиться сквозь землю. Благодаря речам Кевина, отпечатавшимся на подкорке его мозга, он отлично помнил, что добрачный секс лишь немногим был лучше греха гомосексуализма. Рене была хорошей. Казалось, она искренне интересовалась тем, что Жан рассказывал глухим голосом, то и дело запинаясь от неловкости. Она мило улыбалась, задавая вопросы о том, как он жил раньше и тихо посмеивалась над его неумелыми шутками. Толстые стёкла её очков для чтения задорно поблескивали при свете лампы, ничуть не портя миловидности лица, а сарафан, который Рене постоянно разглаживала на коленях, невероятно подходил ей своей лёгкостью. В другой Вселенной, где Жан мог родиться здоровым, он бы на ней женился. Но в этой он был отвратительным педиком, и всего неделю спустя, сидя на скамейке перед домом, Жан впервые попытался взять её за руку. Ощутив аккуратные тонкие пальцы в своих, он не почувствовал ничего. Рене удивлённо взглянула на него, но быстро взяла себя в руки, и заправив прядь за ухо, потянулась к нему, оставляя на щеке целомудренный поцелуй. Ощутив прикосновение, Жан отпрянул в сторону, шокировано схватившись за щеку. — Прости, — опомнился он спустя секунду, но обратно не придвинулся. Рене, не теряя дружелюбного выражения лица, лишь покачала головой. — Всё хорошо, — успокоила она, накрыв его ладонь своей, и на этот раз касание разлилось спокойным теплом. — Мы можем просто дружить. И они стали друзьями, пока Жан по-прежнему не мог выбросить из головы мысли о Джереми, всё таком же незнакомом, но не переставшим быть притягательным для его больного мозга. Джереми был посланным свыше испытанием, которое Жан раз за разом проваливал, позволяя грязи внутри взять верх. Приближалось очередное лето, и Жан был готов вздохнуть с облегчением от того, что в ближайшее время они с Джереми не увидятся. Учебный год закончился, у всех на носу была сборка урожая, а родители вместе с общиной готовились к какому-то большому событию в честь приближающегося солнцестояния. Появившиеся несколько месяцев могли дать Жану время на передышку, ведь его выдержка подходила к концу, и даже молитвы не приносили желанных терпения и спокойствия. А затем Элоди заболела и им всё же пришлось столкнуться, словно их встреча была предрешена самим Дьяволом. В течение всего дня Жан видел, как его сестре становится всё хуже, пока он безрезультатно вопрошал родителей сделать с этим хоть что-то. — Мама, ей нужен врач! Разве ты не видишь, как ей плохо? Щеки Элоди были покрыты болезненным румянцем, а приложив ладонь к её лбу, Жан ужаснулся: тот был слишком горячим для обыкновенной простуды. Он слышал её сиплое тяжелое дыхание, видел, как она ворочается, забывшись в лихорадочном сне и боялся, что может произойти что-то непоправимое. Женщина отложила полотно ткани и иголку, подняв на него тяжелый взгляд с залегшими под глазами кругами. — Мы ничего не можем сделать, милый. — Но как же Ноксы? — это было первое, что пришло Жану в голову. В том доме жил человек, который мог им помочь. Мама нахмурилась и покачала головой. — Это против Божьей воли, — тупо, уже не в первый раз повторила она. — И что теперь?! Будем ждать, пока она умрёт? — Жан споткнулся на этом страшном слове, воздух выбило из лёгких. Мама даже не вздрогнула. На её осунувшемся, безмятежно-пустом, как и всегда, в последнее время лице, не отразилось ни капли того ужаса, что разрывал Жана. Она выглядела так, словно ей было… плевать на собственного ребёнка. Она лишь смиренно сложила руки на коленях, глядя на сына с кроткой, вызывающей отвращение жалостью. — На всё воля Господа, Жан. Если ему угодно призвать её душу обратно так рано, значит так суждено. Мы обязаны принять его решение и быть благодарны, ведь если она покинет этот мир, то успеет это сделать до того, как осквернится им же. Жану захотелось на неё накричать. Схватить за худые, костлявые плечи, потрясти, взглянув в тусклые глаза и заставить наконец очнуться. Он молился перед сном, почти всю ночь и всё утро, стирая колени в кровь о жёсткий ковёр, но Элоди не становилось лучше уже третий день. Их Бог оставался глух к его мольбам, а сестра, тем временем, угасала, продолжая медленно сгорать прямо на их глазах. — Мы можем пойти в нашу церковь и все вместе попросить за её здоровье, если ты так хочешь, — тихо предложила мама, поднимаясь со стула. Отец уже там. Наставник говорил, что совместное прошение… — Бери отца и идите молитесь, — сухо перебил её Жан, едва сдерживая судорожную дрожь в голосе. Мама удивлённо моргнула, её брови сошлись на переносице. — А как же ты? — А я останусь с Элоди. — Но Жан, нужно молиться всем вместе, если ты действительно хочешь, чтобы она выздоровела. Сила нашей веры… — Я. Останусь. С ней, — не принимая возражений отчеканил Жан, глядя матери прямо в глаза. Мама вздохнула, но приняла его ответ, и покачав головой вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Шитьё осталось лежать на столе, больше напоминая белые траурные одежды, чем туники, или что она там шила для всей семьи. Увидев в окно удаляющуюся спину матери, Жан бросился к кровати, подхатив на руки Элоди с влажных от болезненного пота простыней. Её тело было пугающе лёгким, голова в забытьи упала ему на плечо, а сухое, горячее дыхание обожгло шею. Элоди и не думала приходить в сознание. Жан зажмурился на секунду, преодолевая страх, а затем тихо выскользнул на улицу через заднюю дверь дома, пустившись бегом через всю деревню. Он бежал так, словно за ним гнались. Лёгкие горели от нехватки воздуха, ноги утопали в пыли, вынуждая то и дело запинаться, но удерживать равновесие с невероятно ценным грузом в руках, а сердце громко стучало, заглушая в ушах его собственный топот. Расстояние до дома Ноксов казалось бесконечным, но Жан не останавливался ни на секунду, только крепче прижимая к себе безвольное детское тело. Возможно, Бог сжалился над ним один-единственный раз. Или на то и впрямь была его воля. Но прямо на крыльце, на ступенях, залитых солнцем, сидел Джереми, строгая что-то из дерева. Увидев задыхающегося, перепуганного одноклассника с ребёнком на руках, он подскочил со своего места с лицом, полным нешуточного волнения. — Жан?! Что случилось? — он подлетел к нему, протягивая руки, но Жан лишь крепче вцепился в сестру, едва дыша. — Элоди… она… ей плохо. Прошу тебя, позови отца. Джереми не стал тратить время на лишние расспросы. Он часто и мелко закивал, подталкивая Жана в спину к двери, заводя его в прохладный дом. — Папа! Скорее сюда! — крикнул Джереми, помогая Жану уложить сестру на широкий диван в гостиной. Отец Джереми, невысокий мужчина, выглядящий почти идентично своему сыну, появился незамедлительно. Он бросил на диван короткий взгляд, а после, осмотрев тяжело дышащую девочку, нахмурился, но вопреки страхам Жана, не стал читать нотации о том, каким образом ребёнка довели до такого тяжёлого состояния. Должно быть, он понял всё сразу — слухи о странной общине на окраине ходили давно. Вскрыв ампулу, он быстро набрал в шприц жаропонижающее и ловко сделал укол, пока бледный Жан наблюдал за этим, задержав дыхание. — Джереми, — мужчина обернулся к сыну. — Неси таз с холодной водой и чистые полотенца. Её лихорадит, нужно сбить температуру, пока подействует лекарство. Несколько часов после этого Жан провёл, сидя в чужом доме, на полу возле дивана, то и дело хватаясь за маленькую ладошку Элоди, чтобы проверить её состояние. Они с Джереми не переставая меняли прохладные компрессы на лбу девочки, лишь изредка перекидываясь какими-то словами. Только немного придя в себя, Жан осознал, где и с кем он находится, но волнение за сестру перекрывало всё. И даже за то, что он вломился в дом к однокласснику, с кем предпочитал даже не здороваться. А Джереми, украдкой изучавший его, даже не показал, что как-то этим удивлён. Ближе к вечеру дыхание Элоди наконец выровнялось. Цвет лица сменился на естественно бледный, а когда Жан коснулся её лба, тот впервые за эти дни оказался влажным и прохладным. — Кризис миновал, парень, — отец Джереми подбадривающе похлопал Жана по плечу. — Теперь ей нужен покой. Мой сын отвезёт вас домой, пока совсем не стемнело. Они ехали молча на старенькой, дребезжащей машине Джереми. Жан то и дело оборачивался к Элоди, тихо спящей на заднем сиденьи и укрытой каким-то стареньким пледом из багажника. Сам Джереми уверенно вёл машину, изредка косясь на него, словно желая что-то сказать. Когда машина затормозила у знакомого поворота к дому, Джереми привлёк его внимание тихим покашливанием. — Если ей снова станет плохо… приходи. Хорошо? Жан лишь коротко кивнул, хватаясь за ручку дверцы. Он спешил выбраться на открытое пространство, быстрее оказаться дома, после всего произошедшего вспомнив, почему он шарахался от Джереми всё это время. Но всё равно он не мог не испытывать благодарности за то, что тот помог и не прогнал, пусть порой Жан откровенно невежливо игнорировал его в школе. — Спасибо, — только и произнёс Жан в ответ, опустив глаза. Он поднял Элоди и развернулся к дому, изо всех сил надеясь, что ради спасения души их обоих, им больше никогда не придётся пересекаться. Дома его впервые наказали. Родители встретили прямо на пороге и до глубокой ночи осуждали, винили за то, что он нарушил правила общины и ослушался Божьего замысла, обратившись к доктору Ноксу. Обычно спокойный отец яростно сверкал глазами, а мама смотрела с ужасом и страхом, словно своим поступком Жан приблизил всю их семью к тому, чтобы после смерти вечность гореть в Адском пламени. Его лишили еды на следующие двое суток, заперев в комнате. Жан должен был просить прощения за своё своеволие, раз за разом повторяя слова покаяния, чтобы искупить проступок. И он просил, но на само наказание, по большему счёту, ему было всё равно. Ничего для него не имело значения, пока Элоди была в порядке. Он не отрицал совершённый грех, ему было стыдно, но монотонно шепча молитву иссохшими губами, Жан ловил себя на мысли, что ради сестры он будет готов провиниться перед Высшими силами сколько угодно. А уже через несколько дней, отправившись к колодцу ранним утром, там же он встретил сонного Джереми, который встрепенулся, завидев его издалека. — Как твоя сестра? Жан вздрогнул от хриплого звука голоса и поднял голову. Он снова хотел проигнорировать Джереми, снова притвориться, что они незнакомцы, как бы грубо это ни было. Но утренний ветерок развевал золотистые кудри перед юным лицом, мягкая улыбка играла ямочками на щеках, а сам Джереми казался живым воплощением лета и беззаботности. Всего одного взгляда на него хватило Жану, чтобы не суметь не ответить тому, чьё существование являлось для него самым большим неповиновением Божьей воле.

***

Матери не нравилось то, что Жан начал дружить с Джереми, человеком, не состоявшим в их общине. Но к началу июня приготовления ко дню летнего солнцестояния поглотили её с головой, а отец целыми днями пропадал то на поле, то в церкви. Никто из них не мог должным образом проконтролировать то, чем занят их сын, в то время как Жан оказался предоставлен самому себе. Хуже было только то, что дружил среди них двоих только Джереми. Жан же засматривался на него, восхищался так искренне и так тоскливо, что ему было себя почти жаль. Познав общение с Джереми, Жан впал от него в зависимость, утонул с головой, не в силах выбраться на поверхность. Он не мог больше отказаться от его присутствия. Каждую ночь, опускаясь на колени у своей узкой, жёсткой постели, Жан истово молился. Он умолял Всевышнего даровать ему сил выжечь из себя эту постыдную, пугающую тягу, просил о воле держать себя в руках во время их встреч, чтобы ни один его взгляд, ни одно случайное прикосновение не выходили за границы того, что должно было быть дружбой. Жан свято верил, что если притворяться нормальным достаточно долго, в конце-концов это станет правдой, и он сам поверит в собственную хлипкую ложь. Пусть это займёт время. Но если Джереми не был доступен ему так, как Жан его желал до ломоты в суставах, то обычной дружбы было бы вполне достаточно. Но это тоже было трусливым враньём. Джереми, казалось, совершенно не замечал его глубоких душевных терзаний. Он дружил с ним, вёл себя ровно так, как Жан и представлял, украдкой наблюдая за ним с задних рядов тесного класса. Джереми и вправду был солнцем, что ворвалось в серый и тленный мир Жана, полный бесконечного покаяния за одно лишь существование. Джереми заливисто и открыто хохотал, обнажая белоснежную безупречную улыбку, от которой Жан ощущал слабость во всём теле. Он задорно пихал Жана, забавляясь его напускным, вечно недовольным и хмурым видом. В самые неожиданные моменты Джереми мог с лёгкостью приобнять его за плечи, притягивая к себе, отчего Жан каждый раз давился воздухом. Сердце в такие моменты совершало сальто, болезненно ударяюсь о рёбра, и Жану не раз казалось, что оно вот-вот остановится, не выдержав чужого тепла. Ему хотелось рвать и метать от запретных чувств, которые продолжали крепнуть, с каждой их встречей пуская ветвистые корни в самую его душу всё глубже, располагаясь там. А виделись они почти ежедневно, ведь если у Жана всегда было всё время мире на Бога, почему он не мог выкроить совсем немного ещё и на Джереми? Стоило им обоим закончить работу по дому или на ферме, как неподалёку от дома Жана тарахтел знакомый звук двигателя. Джереми уже ждал его в машине. Они проводили вместе всё свободное время. Занимались всякими мальчишескими глупостями: лазили в заброшенные сады за яблоками, пачкали пальцы в липком соке диких ягод, бросали камни в пролетающих мимо ворон, никогда не попадая. Иногда, глядя на то, как Джереми со смехом убегает от разъярённого фермерского пса, Жан ловил себя на мысли, что они ведут себя как дети, несмотря на то, что им обоим уже исполнилось по семнадцать и они были полноценными мужчинами. Особенно Жану запоминались дни, когда они уезжали подальше от деревни, к грунтовой дороге, которой редко кто-то пользовался, где нельзя было встретить никого из местных. Там Джереми, перебирясь на пассажирское сиденье, настойчиво пытался научить его водить машину. Жану было до чёртиков страшно. До этого он никогда не держал в руках руль, но всё равно ни разу не отказывался от предложенной возможности, ведь этот страх новизны окупался с лихвой. Обучение вождению означало, что тёплое плечо Джереми неизбежно прикасалось к его собственному на каждом крутом повороте. Оно означало негромкие, ободряющие слова, которые щекотали уши, когда Джереми подавался вперёд, контролируя приборную панель, находясь непозволительно близко. Оно означало ладонь Джереми, которая накрывала его собственную взмокшую от нервов руку, лежащую на рычаге переключения передач. Жан едва не врезался в толстый ствол дерева у обочины, когда это произошло впервые. От неожиданного прикосновения пальцев Джереми его прошиб холодный пот, нога судорожно вдавила педаль тормоза в пол. Машину резко занесло, колеса подняли клубы пыли, а от резкого толчка Джереми мотнуло вперёд. Не успев выставить руки перед собой, он едва не повалился на Жана, прижав его своим весом к жёсткой спинке. На мгновение мир остановился, а затем завертелся перед глазами, медленно сужаясь до душного салона машины. Жан замер, боясь сделать вдох, ведь прямо у его шеи, едва касаясь разгоряченной кожи, рассыпались мягкие и пахнущие мылом локоны Джереми. Губы Жана сами собой машинально задвигались в беззвучной молитве, вопрошающей Бога позволить ему не сойти с ума, пока сердце заходилось в бешеном темпе. Джереми, быстро восстановив равновесие, лишь беззлобно рассмеялся, возвращаясь обратно на место и откидывая пряди чёлки со лба. — Вот это реакция! Ладно, неплохо для начала, но в следующий раз постарайся без экстремального вождения, ладно? Наверное, Джереми было просто весело с ним. Для него это было забавной возможностью весело провести жаркие летние каникулы с загадочным и молчаливым приезжим, которого можно было безобидно подкалывать за его странности. А Жан… Жан в этот момент думал только о том, что они находятся в отдалении от людей. Что он сидит с Джереми наедине в тесном салоне машины, скрытом от чужих любопытных глаз. И, конечно же, о том грязном, порочном, немыслимом, что он хотел бы сделать, будь им это позволено. Жан честно пытался смотреть на Джереми нормально. Так, как смотрят обычные друзья, одноклассники, учащиеся вместе. Но Джереми совершенно не помогал ему в этом. Его открытость, тактильность и отсутствие стыда, взращиваемого в Жане годами, ощущались как самая жестокая пытка. Наверное, для парней это было чем-то обыденным и нормальным, но Жан уже ни в чём не был уверен, когда в пик полуденного зноя они приезжали на берег ближайшей к деревне реки. Джереми, не медля ни единой секунды, шустро избавлялся от одежды, сбрасывая с себя истоптанные пыльные кеды, стягивая футболку и джинсы, оставаясь в одном лишь нижнем белье. Его кожа, тронутая южным загаром, казалась Жану ослепительной. Когда Джереми предлагал ему сделать то же самое, Жан наотрез отказывался, раз за разом мотая головой. Он топтался у кромки воды, постоянно находя отговорки, чтобы не окунаться: то ссылался на слишком холодную воду, то на плохое самочувствие, то на нежелание быть мокрой крысой, сохнущей потом на берегу. Но на самом деле Жан просто боялся. Боялся, что если он разденется, обнажившись перед таким же раздетым Джереми, тот мгновенно поймёт, как неправильно его больное тело реагирует на его близость. Так что Жан покорно сидел на берегу, подтянув колени к подбородку и зарывшись босыми пальцами ног с мелкие камешки на побережье. Он внимательно, пряча тень улыбки в сгиб локтя, наблюдал за тем, как Джереми с шумом плескался в воде, поднимая вокруг себя волны и взбивая фонтаны брызг. Иногда, когда те долетали до него, Жан разражённо хмурился, или, по крайней мере, старался это делать, пока Джереми дразнил его за чопорность и продолжал зазывать его к себя, не зная, о чём просит на самом деле. В один из таких дней Джереми вылез на мелководье, остановившись в воде по щиколотку. Он раскинул руки в стороны и сладко, с удовольствием потянулся, подставляя грудь и лицо палящим лучам солнца. И если бы Жан не пропал многим раньше, он бы обязательно сделал это сейчас. Он не мог оторвать своего взгляда от этого худого и подтянутого тела, по которому сбегали переливающиеся и сверкающие капли прозрачной воды. Жан смотрел на чёткие линии пресса, на изгиб бёдер, плавно переходящий в тонкую талию, и ему внезапно стало невыносимо жарко, гораздо жарче, чем могло быть от палящего солнца. Все органы внутри скрутило в тугой узел, похожий на тот, что завязывался в желудке, когда Жан в детстве на велосипеде несся вниз с горки на бешеной скорости, не имея ни сил, ни желания затормозить. По бёдрам, затапливая пах, поползло странное, пугающее чувство онемения и тягучего тепла. Ничего не подозревающий Джереми повернулся к нему лицом и весело помахал рукой. — Ну же, Жан, давай сюда! Вода сегодня замечательная! А Жана же накрыла лавина ужаса перед предавшим его телом, перед тем, что у него вились отнюдь не невинные мысли, порождённые смертным грехом похоти. Он, не помня себя, резко подался вперёд. Поднявшись, Жан прямо в одежде с разбегу плюхнулся в ледяную речную воду, взбаламучивая зеленоватый ил. Джереми от удивления отпрыгнул в сторону, поднимая ещё больше брызг. Жан вынырнул, тяжело и часто дыша от ужаса, стуча зубами от мгновенно пронизывающего до костей холода, который, впрочем, помог остудить вспыхнувшее в животе пламя. Он судорожно цеплялся пальцами за глинистое дно, глядя перед собой широко распахнутыми глазами. Джереми, к счастью, не заметил страха в его глазах или списал его на шок от неожиданного перепада температуры. Он лишь отряхнулся, утирая мокрое лицо и весело фыркнул: — Ну ты даёшь! Я же говорил, что вода хорошая. Но раздеться всё-таки стоило, теперь сушиться до вечера будешь. Жан промолчал, чувствуя, как мокрая ткань липнет к телу, а влажная джинса тяжело тянет вниз. Он до глубины души ненавидел себя за то, как позорно реагировал на каждое действие Джереми, на одно лишь его присутствие рядом. На обратном пути, сидя в машине в сырой, жёсткой от речной воды одежде, он с мрачным видом смотрел в окно и искренне надеялся, что этот позор был краем, что больше не могло произойти ничего выбивающего его из колеи. Но Дьявол никогда не искушал единожды. Жан приблизился к своей личной точке невозврата одним тихим вечером. Они с Джереми сидели на склоне холма, разговаривая обо всём и ни о чём одновременно. Время летело незаметно, пока Джереми рассказывал о том, каким он видит своё будущее, а сам Жан своего будущего не видел вовсе. За тихой беседой они потеряли счёт часам, дневной зной растворился в прохладе сумерек, а розовое небо потемнело, покрывшись россыпью звёзд. Вокруг них было удивительно тихо, лишь в траве изредка мелодично стрекотали сверчки, заглушая неровное дыхание Жана. Оказавшись в такой интимной обстановке, под покровом темноты, ведомый таинствами ночи, Жан вновь с ужасом ощутил, как внутри просыпается тот самый непреодолимый порыв. Ему безумно, до жжения на кончиках пальцев хотелось придвинуться ближе к тому, кто должен был быть просто другом. Протянуть к нему руку, коснуться, разрушая хрупкую стену, что Жан так тщательно выстраивал между ними. Он почти не видел лица Джереми в темноте, но отчётливо чувствовал его присутствие рядом. Тот сидел на траве, вытянув перед собой ноги, разморенный хорошим днём. Он негромко насвистывал какую-то незамысловатую мелодию, непозволительно близко находясь своим коленом рядом с коленом Жана. От ошибки их разделяли какие-то жалкие дюймы. Уютно стало даже самому Жану. Потеряв бдительность, он расслабился и позволил себе поддаться гипнотическому моменту, тоже попытавшись промурлыкать что-то себе под нос. От неожиданности Джереми мгновенно замолчал, его свист оборвался. Жан инстинктивно повернул голову к нему и замер, когда к нему пришло осознание их опасной близости. Их с Джереми лица оказались друг напротив друга, а прямо перед его глазами зависли поблескивающие расширенные зрачки, в которых отражался серебристый свет вышедшей на небо луны. Это свет не должен был подходить Джереми, сотканному из золота, но в глазах Жана тому подходило абсолютно всё. Повинуясь какому-то неконтролируемому желанию, Жан опустил взгляд ниже, на едва различимые очертания мягких, приоткрытых губ Джереми. Тот сглотнул, а Жан судорожно облизнул собственные внезапно пересохшие губы и с тихим всхлипом втянул прохладный воздух через нос, испуганно отодвинувшись назад. Дистанция, образовавшаяся между ними не помогла преодолеть ток, прошедший по позвоночнику. Пытаясь спастись от самого себя, вернуть покой в сердце и заглушить стучащую в висках кровь, Жан выпалил первое, что пришло в его затуманенную голову. Сказанные слова прозвучали бессмысленно и совершенно неуместно. — Ты… ты веришь Бога? Этим вопросом Жан словно отчаянно пытался напомнить самому себе о том, кто неустанно бдит за ним, следя за каждым неверным шагом, который Жан уже был внутренне готов совершить. Джереми, казалось, не удивился резкой смене темы. Он задумчиво промычал что-то невнятное, лишь устраиваясь на траве поудобнее, запрокинув голову к звёздам. — Верю, — негромко отозвался он приглушённым голосом. — Да, я верю. Но… наверное, немного не в того же, в чьё существование веришь ты и твоя семья. К собственному изумлению, услышав подобный ответ, Жан не ощутил праведной злости, которая по всем заветам должна была возникнуть внутри при столкновении с чужим иноверием. Джереми продолжил, неторопливо перебирая пальцами травинки. — Я не верю в то, что Бог нуждается в благоговейном ужасе своих последователей. Мне кажется, что страх — плохой помощник в вере. Сам я верю в то, что Он есть в каждом из нас и на самом деле очень великодушен. Позволяет нам самим выбирать как жить, не наблюдая откуда-то сверху. Дарует абсолютную свободу, чтобы слушать своё сердце и поступать правильно. У Жана внутри что-то болезненно ёкнуло, так разительно сильно слова Джереми отличались от того, чему его учили. — Но ведь… — он сглотнул вставший в горле ком. — Если нет чётких правил, если нет страха перед наказанием… как понять, что ты не совершаешь грех? — Что сложного в том, чтобы не причинять другим боли? — Джереми, кажется, грустно улыбнулся. — Если то, что ты делаешь, рождается из доброты и приносит радость, разве это может быть грехом? Знаешь, мне кажется, Бог счастлив, когда и мы счастливы. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — только и смог ответить Жан. — Человеческая природа порочна, а верить только собственному сердцу — кратчайший путь к Дьволу. — Твоё сердце не порочно, Жан, — голос Джереми приблизился, упав до едва различимого шёпота. — Бог не может ненавидеть тебя за то, что ты — это ты. Ты добрый, ты удивительный, ты… не можешь быть грешным. — Не говори так, — тупо повторил Жан. — Ты не понимаешь, ты… — Жан… Жан растерянно обернулся на звук своего имени и застыл, почувствовав губы Джереми на своих. Всего одно робкое прикосновение оказалось похоже на невесомое касание крыльев бабочки. Несмелый поцелуй, наполненный невинностью, ощущался для Жана коротким и судорожным вдохом воздуха друг друга. Все мысли и молитвы разом покинули его голову, пока мир вокруг переставал существовать, взрываясь миллионами искр. Жан не замечал ничего вокруг, стиснув руки в кулаки. Он позволил своей изголодавшейся по ласке душе одну жалкую секунду слабости и принятия Джереми в своём сердце. А затем реальность вернулась. Жан отчётливо почувствовал, как серебряная цепочка кресте на его шее натянулась, став пугающе удушающей, словно сам Господь властной рукой затянул на нём петлю. Не помню себя от паники вперемешку со стыдом, Жан изо всей силы оттолкнул Джереми от себя. Сила толчка была такой, что тот, не ожидавший столь грубого отпора, не удержался и опрокинулся назад, едва успев подставить локти под спину. Жан вскочил с места как ошпаренный, чувствуя, как его трясёт крупной дрожью. Он с силой несколько раз провёл тыльной стороной ладони по губам, пока жар трения не стёр ощущение остаточного тепла желанных губ. Джереми быстро поднялся на ноги вслед за ним, двигаясь растерянно. Его лицо выглядело напуганным, а плечи нервно взметнулись. Он не решался приблизиться вновь, оставаясь на уважительном расстоянии. — Жан… — умоляюще позвал он надломленным голосом. К горлу подступила тошнота. — Что ты творишь, идиот?! Ты… ты что, педик? Слово, когда-то брошенное Кевином, теперь вылетело из уст самого Жана, звуча абсолютно неестественно. Это оскорбление подходило ему самому, но никак не Джереми. — Прости, прости меня, Жан. Боже… я просто не так тебя понял, — начал оправдываться тот. — Мне казалось… клянусь, мне искренне казалось, что я замечаю, как ты смотришь на меня. Что эти взгляды что-то значат. Я виноват, так виноват перед тобой. Я полный дурак, Жан… Джереми шумно вздохнул, а его фигура показалась хрупкой и беззащитной. — Пожалуйста… обещай, что ты никому об этом не расскажешь. Давай… давай просто забудем об этом, ладно? Сделаем вид, что ничего не было. Мы можем быть просто друзьями, как раньше. Ничего не изменится, я больше никогда… Джереми, должно быть, боялся разоблачения своего поступка перед отцом и местными, а у Жана в это время в голове крутилось только одно. «Я замечаю, как ты смотришь на меня». Его чувства никогда не были для того секретом. Жан был слишком очевиден, а Кевин… оказался прав. Бог на самом деле ненавидел педиков. Своей гнилой, извращённой сутью, лишь находясь рядом, он испортил такого чудесного Джереми. Развратил и испачкал своими взглядами и мыслями, заставив поддаться этому безумию. Жана накрыл удушающий страх от того, каким монстром он оказался и что он натворил. — Я никому не скажу, — глухо и отстранённо бросил он, даже не глядя в сторону Джереми. Каждое отчуждающее слово резало по сердцу, даваясь с трудом. — Но ты мне больше не друг. Не приближайся ко мне больше. Не дожидаясь ответа, не желая слышать извинения, которые не должны были исходить от Джереми, Жан круто развернулся и бросился прочь. В его груди, выжигая всё дотла, бушевала всепоглощающая ненависть. Но направлена она была вовсе не на Джереми, который остался стоять один под печальным светом луны. Жан до одури сильно ненавидел исключительно самого себя.

***

Жану казалось, что присутствие Джереми было изощрённой пыткой, но его отсутствие оказалось гораздо мучительнее. На следующий день после произошедшего, Джереми не пришёл. Едва ли не впервые за ту пару недель, что они общались, его машина не прогудела весело с улицы, вырывая Жана из душного плена домашних обязанностей и дел общины. Время тянулось мучительно, а в голове царила звенящая пустота. На заднем дворе, под полуденным небом, Жан, зависнув в прострации, вымачивал в тазу тяжёлые бесформенные тряпки, которые его мать, наконец, закончила шить. У Жана слипались глаза. Всю ночь он не мог уснуть, взбудораженный мыслями о Джереми, которые петляли по кругу, не имея ни начала, ни конца. Долгие тёмные часы прошли как в лихорадочном бреду: он ворочался на жёстком матрасе, чувствуя, как старые пружины болезненно впихаются в спину. Но даже эта боль была ничем по сравнению с болью от необходимости раскаиваться о случившемся, пытаясь заставить себя искренне сожалеть и терпя поражение. Он знал, что должен считать их поцелуй чудовищной ошибкой. Должен был возненавидеть то мгновение. Но память упорно хранила ощущение чужих губ, и ужасным было то, что Жану даже не к кому было пойти за советом. Ни одна живая душа в их общине не смогла бы понять, и это непонимание было бы наименьшим из зол. Прознай кто-нибудь о его влечении к мужчине, хрупкий мир Жана разлетелся бы в щепки, погребая его под осколками. Наверное, Джереми боялся того же самого. Прятался дома, опасаясь, что если он вновь появится в поле зрения Жана, попытается заговорить, то разозлит его настолько, что он в порыве праведного гнева растреплет всей деревне о том, что произошло прошлым вечером между двумя потерявшими голову мальчишками. Но Жан, конечно же, никогда бы так не поступил с ним. В самых жутких, отчаянных мыслях он допускал возможность собственного признания. Прийти с повинной к родителям, наставнику, другим членам общины, самостоятельно выложив всю гниль наружу, чтобы получить заслуженное осуждение и искупительное наказание. Когда ненависть начала выливаться через край, Жан поймал себя на мысли, что был бы готов даже к публичному истязанию, если бы только это смыло его позор перед Богом. Но его грех касался и Джереми тоже, а с ним Жан бы никогда бы так не поступил. Тот и так достаточно пострадал, оказавшись под его разрушительным влиянием. Жану и вправду стоило держаться от него подальше, ведь тогда, ничего из этого бы не случилось. Не было бы ни далеко не невинных взглядов, ни навязчивого внимания, ни губительного времени вместе. Джереми не заразился бы его грязью, а его мир остался бы нетронутым, без отпечатка совершённого проступка. Жан чувствовал себя отвратительно. Помимо мрачного тумана в голове и жуткой усталости, у него невыносимо саднили костяшки пальцев. Каждый раз, когда руки опускались в таз и мыльная щелочь касалась опухших розовых трещин на коже, его прошибала острая боль, граничащая с опьяняющим облегчением. Ещё ночью, словно под гипнозом, Жан методично стёсывал кожу на руках, раз за разом с силой проводя кулаками по деревянной спинке кровати. Ему казалось, что через физическое страдание он усмиряет непокорную плоть, чтобы никакие губительные помыслы больше не смели протискиваться в его воспалённый ум. И всё же, Джереми не пришёл, и от этого Жану было невыносимо плохо. День прошёл, покрытый завесой укоров, а в редких перерывах между самоуничижением он тоскливо возвращался памятью к их короткому времени, проведённому вместе, и к эмоциям, которые Джереми приносил в его серый мир. Эти воспоминания тоже были непозволительными, это было предательством всего, чем жила его семья, но хуже быть уже просто не могло. Так бессмысленно прошли три дня. Не имея больше причин выходить на улицу, Жан часами неподвижно лежал на кровати, внезапно обнаружив, что у него появилось слишком много свободного времени. Элоди тихонько скреблась к нему в дверь, волнуясь, и жалобно упрашивая брата с ней поиграть, но даже её просьбы оставались без ответа. На второй вечер его лишили ужина за то, что вечерней проповеди он предпочёл завернуться в одеяло и отвернуться к стене. Жан был уже достаточно взрослым для того, чтобы не тащить его силком, как Элоди, но всё ещё слишком зависимым от родителей, чтобы его неповиновение осталось без последствий. Впрочем, голод приносил то же странное, очищающее удовлетворение, как и боль в руках. А на третий вечер пришла Рене. Она настойчиво стучалась в низкое окно его спальни до тех пор, пока Жан наконец не сел на постели с недовольным, помятым от полусна лицом. Рене не уходила, продолжая стоять, пока он нехотя не сменил футболку на хотя бы отдалённо напоминающую чистую и не вышел на улицу, ёжась, несмотря на то, что жар в воздухе ещё не сошёл. Он не мог рассказать ничего и Рене, какой бы понимающей и чуткой она ни казалась. В представлении Жана, всё её милосердие закончилось бы в то же мгновение, стоило ей узнать, что именно произошло между ним и Джереми. Проверять её реакцию Жан не хотел, да и могла ли она его удивить? Пусть за последний месяц они отдалились друг от друга, пока Жан не мог насытиться временем с Джереми, он всё ещё не был настолько не в своём уме и отчётливо помнил: Рене была точно таким же членом общины, воспитанной в тех же строгих традициях, что и он сам. А возможно, Рене и сама о чём-то догадывалась. По крайней мере, Жану так показалось, когда они молча опустились на привычную скамейку и Рене не задала ни единого вопроса. Она лишь мягко опустила голову на его плечо, выражая молчаливую поддержку. Наверняка она не знала что произошло, не могла даже предположить, насколько всё плохо, но её чуткое сердце безошибочко подсказывало, что у Жана не всё в порядке. — Ты поссорился с тем мальчиком? — Рене первая решила нарушить тишину. Её спокойный голос прозвучал неожиданно мягко, без единого намёка на осуждение, которое Жан уже успел себе вообразить. Он вздрогнул и поспешно устремил свой взгляд в сторону, а горло сдавило спазмом нерешительности. — С чего ты взяла? — глухо спросил он, пытаясь придать тону безразличие, но вышло слишком натянуто, чтобы можно было поверить. — Ты не выходил на улицу всё это время. И выглядишь расстроенным. Жан замялся, стиснув челюсти. Внутри поднялась волна отчаяния, когда он почувствовал, что больше не хочет нести этот груз, тянущий его на дно, в одиночку. Мысли, запертые в голове и разрушающие его изнутри, стремились вырваться наружу. — Рене, — Жан сглотнул, почти решившись на что-то. Он понизил голос до едва различимого шёпота, пряча глаза. — Думаешь, всё то чему нас учат в общине, это правда? Рене не удивилась его вопросу. Она лишь внимательно посмотрела на него, поправив очки и только её спокойная реакция смогла придать Жану сил и смелости. — Если… если что-то внутри тебя кажется самым чистым и живым из всего, что ты когда-либо делал, может ли это быть грехом? — Жан нервно облизнул губы, видя перед собой лицо Джереми, светлое и ободряющее. Картинка в его голове абсолютно не вязалась с ужасами, о которых он думал. — Может ли то, что ощущается, как что-то невероятно правильное, приближать меня к Дьяволу? Он старался не говорить ни о чём конкретном, и уж тем более, не произносить страшного слова «любовь», вгоняя последний гвоздь в крышку своего гроба. Но сам-то он знал что именно имеет ввиду. Рене ответила не сразу, а когда заговорила, её ответ прозвучал печально. — Жан, наставники, которые заправляют в нашей общине… они ведь тоже обычные люди. Они многого боятся и строят запреты, чтобы защитить себя от этих страхов. Я могу быть не права, но предрассудки могут приводить к ошибкам. И вряд ли Бог стал бы наказывать за то, что твоя душа тянется к чему-то светлому. Каждое её абстрактное слово Жан примерял на себя, на их с Джереми поцелуй, и хотел позволить себе надеяться. Но одновременно с хрупкой надеждой пришёл стыд сильнее прежнего. Если до этого он позволял себе лишь запретные мысли, то теперь, внутренне соглашаясь с Рене, он чувствовал, как зерно сомнения расползается в его душе чёрным пятном. Он чувствовал, что приблизился к черте, переступать которую было опасно — открытое отвержение воли Создателя. — Знаешь, моя мама собирается уехать отсюда, — продолжила Рене, словно пытаясь приободрить его этим признанием. — Она чувствует нечто схожее с твоими мыслями, и ей перестало нравиться всё это. Я знаю, что ты никому не расскажешь, но мы начали считать многие требования невыносимыми. Жан резко повернул голову. — Уехать? Куда? — В город. Совсем скоро мы покинем эту деревню. Я пришла, чтобы попрощаться, Жан. Внутри Жана что-то оборвалось. Он слышал её слова, а сам в это время эгоистично думал о том, что тоже мог бы уехать. Мог бы освободиться от удушающих оков, сбежав прочь из этой глуши и притворившись, что этой страницы никогда не существовало в его жизни. Если бы он был достаточно безумен, то обязательно попробовал потянуть Джереми за собой, куда подальше, к свободному и безопасному миру, где не будет людского осуждения. Пусть даже такого места нигде и не существовало. Но иллюзия растаяла гораздо быстрее, чем он это осознал. В первую очередь, Жан не мог убежать от самого себя. Такому порочному человеку как он, места не будет нигде. Ни в этой деревне, ни в городе, ни на самом краю земли, ведь Бог всё видит и знает, и скрыться от его взора он не мог. Пытаясь вырваться из порочного круга мрачных мыслей, Жан легонько подтолкнул Рене плечом и запустил руку под воротник. Он нащупал металлический крест и с силой сжал его в кулаке, чувствуя, как острые края распятия впиваются в кожу, отрезвляя. Это казалось ему единственным способом спастись, словно зажав крест в руке, он зажимал уши самому Богу, чтобы тот не услышал ничего из того, что он собирался сказать. — Иногда мне кажется, что этот крест меня душит, — признался Жан. Рене посмотрела на него и в её глазах он увидел болезненную нежность и понимание. Она медленно протянула к нему руки и терпеливо замерла, когда Жан вздрогнул от неожиданности. Мягкие девичьи пальцы скользнули по его шее. Рене аккуратно потянула распятие, стаскивая его с шеи через голову. — А теперь? — тихо спросила она, пряча тёплый металл в ладони. Это было безумно неправильно, но Жан почти физически почувствовал, как железный раскалённый обруч, стискивавший его грудную клетку, ослаб. Суровые глаза где-то наверху на мгновение ослабили свой надзор, и вечерний воздух хлынул в лёгкие, наполняя чем-то отдалённо похожим на призрачную свободу. Впервые за долгие годы Жан ощутил, как окружающие его правила отступили на шаг, не превращая его ежесекундно в увядающий, лишённый солнца цветок. Он резко подался вперёд и с отчаянием обнял Рене, чувствуя, как секунды свободы утекают сквозь пальцы, ведь когда придёт время возвращаться домой, крест вновь будет должен найти пристанище на его груди и тяжесть вернётся. Объятием Жан благодарил Рене за вдох, который он смог сделать и прощался с человеком, который не отвернулся от него, почти увидев настоящим. Рене робко погладила его по спине. — Ты гораздо ближе к Богу, чем думаешь. Я уверена, что для него ты не совершил ничего настолько плохого, что заставило бы его от тебя отвернуться. Это был уже второй человек в жизни Жана, который говорил ему что-то подобное. И хотя Рене и Джереми не могли противостоять угнетающему влиянию целой общины, он очень хотел верить только им двоим. После того, как Рене ушла, он ещё несколько часов оставался на месте, вдыхая вечерний воздух и думая обо всём сказанном. Жан не хотел лишаться Джереми. Он вновь смотрел на потемневшее небо — точно такое же, как и в ночь их первого, разрушившего всё поцелуя, и мучительно размышлял, будет ли решение продолжить хотя бы общаться приравниваться к его окончательному отречению от Бога, и какие последствия это за собой повлечёт. Он размышлял о непроглядной тьме, которая ждала его впереди, о бесконечных мучениях в отместку за то, что Жан поддался своей порочной неразумности, и внезапно отчётливо понял, что всегда больше боялся, чем верил. Все его возвышенные чувства к Богу, которые, несомненно, существовали, всегда были покрыты тонким налётом ужаса, где после каждого шага Жан подсознательно ожидал сокрушительной кары свыше. Его чувства к Джереми казались гораздо сильнее любого страха. От них исходил свет, невинность настолько масштабная и ослепительная, что её можно было сравнить лишь со свежим морским ветром, утренней росой на траве или первыми лучами солнца, проникающими в окно и касающимися обнажённой кожи. Тайная влюблённость Жана раз за разом обдавала его изнутри ласковыми волнами, и чем больше он думал об этом, тем больше сомневался в догмах, которыми жил. Как только наступило следующее утро, Жан сам отправился на поиски Джереми. С самого пробуждения он почувствовал себя птицей, наконец-то выпущенной из тесной клетки на волю, рабом, впервые в жизни ощутившим пьянящий вкус свободы. Свобода была чем-то пугающе новым и незнакомым: она покалывала на кончиках пальцев, пульсировала в губах и прожигала карман там же, куда Жан спрятал нательный крест сразу же, как переступил порог дома. Самопорицание, бывшее чудовищем, что уродливыми лапами держало душу Жана стальной хваткой, не могло исчезнуть всего за одну ночь. Слишком долго он пропитывался этими чувствами, ежедневно вдыхая пыль священного ужаса и позволяя трусливому трепету проникать в каждую клеточку собственного тела. Но Жан старался, и украдкой от семьи снять с себя крест, впервые выбирая не Бога, а свои чувства, было его первым шагом. Дома у Джереми никого не оказалось. Его отец пару дней назад уехал в город по работе, а самого Джереми, как и его машины, нигде не было видно. Глупо было бегать по всей деревне, выискивая его, так что Жан предпочёл опуститься на деревянное крыльцо и потратить время ожидания на то, чтобы собраться с мыслями, подбирая правильные слова. Он понятия не имел, что именно скажет. Стоит ли ему извиниться за то, что в панике оттолкнул и сбежал? За то, что соблазнил, и за то, что вообще начал это, позволив зайти всему так далеко? И что будет с ними дальше? Вдруг Джереми, столкнувшись с его реакцией, испугался настолько сильно, что на этот раз просто прогонит его сам? С каждой минутой, проведённой под палящим солнцем, Жан, нервно перебирая пальцами, всё сильнее сомневался в правильности своего выбора. Но в момент, когда он, качнув головой своим мыслям, уже собирался подняться и уйти домой ни с чем, вернувшись в бесконечный цикл послушания и молитв, неподалёку послышался знакомый шум старого двигателя. Жан резко вскинул голову, и на его лице сама собой промелькнула слабая улыбка. — Жан?! Что ты здесь делаешь? — удивлённо прокричал Джереми прямо в открытое окно притормозившей у обочины машины. Он заглушил мотор и вышел наружу, поспешно направляясь к дому с невероятно взволнованным и растерянным видом. Жан тоже машинально подскочил со своего места, но тут же потупил взгляд, внезапно осознав, что так и не придумал ни одной связной фразы. — Я… — Жан шумно вздохнул, пытаясь унять дрожь в коленях. — Я пришёл поговорить. Джереми согласно закивал. Он порывисто протянул к нему руки, явно намереваясь коснуться в знак приветствия, но в самый последний момент осёкся, так и не решившись, и неловко опустил их вдоль тела. — Я рад, что ты пришёл, — Джереми смущённо почесал затылок и несмело улыбнулся одними уголками губ. После секундной неловкой тишины он продолжил. — Честно говоря, я хотел и сам прийти к тебе, но… всё как-то не было подходящего случая. — Джереми… Сердце Жана тоскливо сжалось от виноватого вида всегда радостного Джереми. Не выдержав, он сам сделал первый шаг вперёд, приближаясь к напряжённо застывшей фигуре. Прикоснуться к нему он тоже не посмел, но понадеялся, что одного желания будет достаточно. — Я долго думал о том, что произошло между нами, и… — Подожди! — перебил его Джереми. Окрик заставил Жана мгновенно вздрогнуть и сжаться, словно в ожидании удара, но его не последовало. Джереми лишь воровато оглянулся через плечо, удостоверяясь, что поблизости нет никого из соседей, кто мог бы услышать их разговор, и только после этого с облегчением выдохнул. Жан только мысленно обругал себя за потерянную бдительность. — Давай поговорим об этом не здесь. Пойдём. Джереми осторожно схватил его за край рукава и потянул за собой, не ослабляя хватки, пока они не оказались позади дома, скрытые в густой тени фруктового дерева от любопытных людских глаз. Жан безропотно последовал за ним, втайне радуясь тому, что выиграл ещё несколько лишних секунд, чтобы унять бешено колотящееся сердце. Остановившись, Джереми повернулся к нему и заговорил: — Жан, я бы очень хотел снова извиниться за то, что натворил. Прости меня, прошу. Я не должен был совершать тот отвратительный поступок. Я не имел права так с тобой поступать. Жан, мысленно скривившийся на слове «отвратительный», посмотрел на него — на взволнованно поджатые губы, тревожно залёгшую между бровей складку, и с силой выдохнул: — Я не злюсь на тебя, Джереми. Ты ни в чём не виноват. Это всё… — он проглотил горькое «моя вина», что неизбежно бы испортило любой их шанс на примирение. Выискивание виновных не было тем, в чём нуждался Джереми. — Вообще-то… я пришёл поговорить совсем о другом. Он запнулся, чувствуя, как в горле пересохло от нервов, когда сипло добавил: — Я хотел поговорить о нас. Джереми удивлённо моргнул. На секунду Жану показалось, что он увидел, как в глазах напротив вспыхнула отчаянная надежда. Он подался вперёд, взволнованно заглядывая Жану в лицо. — Ты всё ещё хочешь дружить со мной? После всего? Жан медленно поднял на него свой взгляд и в очередной раз наткнулся на его поблёскивающие, полные бесконечного доверия глаза. И вот он — идеальный шанс исправить всё, с готовностью врученный Джереми прямиком в его руки. Жан мог вернуть их трещащие по швам отношения в безопасное русло, вновь назвать их друзьями, спрятавшись за безопасным словом и продолжать притворяться нормальным, пока он будет способен. Но глядя в выжидающее лицо, ничто в Жане не желало этой лжи снова. Он никогда не хотел простой дружбы с Джереми. — Я не хочу быть твоим другом. Он твёрдо произнёс это, и прежде чем Джереми успел испугаться, Жан сделал то, на что не решился бы раньше. Позволяя всем своим устоям вспыхнуть, он придвинулся вплотную, протянул руку, мягко касаясь ладонью тёплой щеки Джереми, наклонился и поцеловал его. Джереми замер под его губами, на мгновение перестав даже дышать. Жан был готов к тому, что его оттолкнут так, как он оттолкнул того сам, но вместо этого почувствовал, как чужие пальцы судорожно вцепились в ткань его рубашки на талии. Джереми ответил. Их второй поцелуй оказался совершенно другим. Он был смелее и гораздо более отчаянным, вскруживая Жану голову. Жан сминал мягкие губы Джереми, сцеловывая с них тепло, глотал судорожные выдохи, и думал, что если быть грешным ощущается именно так, то, возможно, оно того стоит. Он был готов принять любое наказание, чувствуя себя всесильным, пока целовал Джереми. Они неохотно отстранились друг от друга лишь спустя долгие мгновения. Их дыхание сбилось, а сердце Жана стучало так громко, что казалось, его было слышно из каждого уголка деревни. Джереми, не разжимая пальцев вокруг его талии, медленно поднёс свободную руку к губам, словно не веря в реальность происходящего, а затем коснулся ладони Жана, которая всё ещё бережно обхватывала его щёку. Он посмотрел на него снизу вверх и неловко кашлянув, спросил: — Жан, я правильно тебя понял? — Ты правильно понимал всё с самого начала, — горько признался Жан.

***

А затем он погрузился в пучину своего греха. Они с Джереми возобновили дружбу, если так можно было назвать всё то особенное, что теперь происходило между ними. Если с друзьями можно было не только весело проводить время, но и целоваться до тех пор, пока во всём теле не вспыхивала слабость, а голову не заполняла сладкая дымка. Если другом можно было назвать того, на кого смотрят с восхищением, силясь поверить, что это происходит на самом деле, а тот выбирал смотреть так же в ответ. Жан, запрещая себе любить мужчин так долго, что почти забыл, что вообще может любить хоть кого-то, наконец дорвался до запретных чувств и не мог сказать, что ему это не нравилось. Всякий час, всякую минуту, когда он вспоминал о том, что у него, между прочим, есть свой Джереми, добрую часть времени он не мог поверить в то, что это возможно. Что в деревушке на отшибе могло встретиться два человека, один из которых был слишком неправильным, а другой — настолько удивительным, что почти переубеждал его в этом. Жан по-прежнему чувствовал себя грязным, но желание избавиться от этой грязи таяло, когда он вспоминал, что это значит. Что его нечестивость позволяла ему улыбаться Джереми далеко не по-дружески, прикасаться к нему и чувствовать. Жан мирился со своей внутренней ненавистью, задвигая её на задний план, ведь зависимость от искушения была сильнее. В нём пробудился дух бунтарства, как будто к Жану внезапно вернулось утерянное в проведённом за бесконечными молитвами детство. Не было ничего хуже неподчинения Богу, и непослушание перед родителями не шло с этим ни в какое сравнение. По вечерам его семья уходила в церковь для подготовки — до праздника оставалось меньше недели. Жан не пришёл ни разу. Впервые укоризненные взгляды матери и суровый тон отца не оказывали на него эффекта. Даже Элоди, искренне не понимающая, почему брат от них отдалился, не смогла стать причиной, по которой Жан бы вернулся в привычный ритм жизни. Его пытались наказывать. Жана оставляли без еды — ему было плевать. В доме Ноксов и в их саду всегда находилось что-то, чем он мог утолить голод, прежде чем укатить за мили от деревни, слушая музыку, которую Джереми выкручивал на полную. Жану запрещали видеться с его другом, запирали дома — он легкомысленно сбегал, не испытывая ни капли сожаления. Отец грозился поставить замки на окна, но даже это не казалось помехой мальчику, который впервые ощутил вкус жизни. Наверняка родители думали, что Жан связался с человеком, который на него плохо влияет, к счастью, не подозревая истинного положения дел. В своём бесстрашии, последнее, чего продолжил бояться Жан — гнев их Создателя. Он мог проигнорировать многое, временно задавить презрение к себе, наплевать на родительские запреты, но не на запреты того, кто с самого начала их установил. Ни на секунду Жан не позволял себе забывать, что они оба мужчины, что это противоестественно и должно быть скрыто не только от посторонних людей, но и от Всевидящего ока. Небесная кара страшила его, но затем Джереми приходил, и цикл оправданий делал новый оборот. Его попытки скрыть от Бога то, что он всё же поддался дьявольскому соблазну, больше напоминали детскую игру в прятки. Зная, что он увидится с Джереми, Жан перед каждой их встречей останавливался перед зеркалом, и смотря на то, как его отражение пристыженно смотрит на него в ответ, исправно снимал цепочку с крестом, будто бы этот жест на время скрывал его от глаз Всевышнего. Он не хотел отрекаться от Бога окончательно, не хотел, чтобы Бог отрекался от него, прознав о том, чем он тайком занимается. Жан мечтал о прекрасном будущем, там, за гранью, но при этом эгоистично не хотел отказываться от приносящего ему счастье настоящего. Вся его жизнь поделилась на две части. В этом мире пытались сосуществовать две версии Жана: одна из них раскаивалась по ночам, на коленях молясь не только за его спасение, но и за спасение Джереми от наказания за то, что они бездумно творят, не сопротивляясь порочному соблазну, а вторую версию Джереми утаскивал за руку и прижимал к стене, к стволам деревьев, к камням у давно пересохшего оттока реки, и целовал, пока те же самые колени не становились ватными, начиная подгибаться, а все заученные священные слова не вылетали из головы. То, что происходило между ними, не было обыкновенной похотью, которой стращал наставник, вещая о грешниках, поддавшихся желаниям своей плоти. Чувства Жана были куда возвышеннее этого, ведь он бы хотел быть с Джереми, даже если бы не имел возможности прикоснуться. Но одновременно с этим, их нельзя было назвать невинными. Когда они были вместе, смотрели друг на друга, впивались в наизусть изученные за такое короткое время губы, Жан испытывал жгучую тягу, а видя румянец на щеках и затуманенный взгляд напротив, понимал, что не был единственным, кто хотел быть ближе каждой клеточкой тела. Джереми говорил «ты прекрасен», когда покрывал лёгкими поцелуями его лицо и смотрел с обожанием. Своим внутренним солнцем он постоянно согревал вечно ледяные, даже в самый жаркий день, пальцы Жана, распылял своё золотое тепло по дюймам его кожи, нежно оглаживая тонкие запястья и бледные предплечья, нерешительно касался грубой ткани джинс на коленях, опираясь, перед тем как потянуться к его губам, вызывая в Жане дрожь и трепет. Джереми говорил «ты идеален», а Жану хотелось ответить «нет, ты», когда тому удавалось выдавить из машины максимум на крутом вираже, когда Джереми нырял, достигая речного дна, а после этого вручал ему самые красивые камушки и раковины. Он был по настоящему идеален во всём: в белозубой широкой улыбке, во вьющихся мягких волосах, к которым Жан теперь мог прикасаться, вплетая в них сорванные травинки, и во всём мужском, что присутствовало в Джереми, и так сильно ему нравилось. Порезы от неаккуратно сбритого пушка на подбородке, костлявые плечи, упирающиеся ему в затылок, галочка линии мышц, что притягивала взгляд Жана, уползая за пояс штанов, сидящих на косточках бёдер слишком непозволительно низко. Джереми говорил «ты мой», бормоча эти слова, сжимая его в своих объятиях так тесно, что Жан чувствовал себя по-настоящему принадлежащим другому человеку. Он впервые являлся не только Божьим детищем, но и кем-то ещё, нужным и желанным, чья ценность измерялась не только в послушании. Джереми был влюблён в него с растрёпанными после сна волосами, в его капризную переменчивость, в трусость, с которой он боролся ежесекундно, а Жан отвечал ему с не менее пылкой взаимностью. Джереми говорил «ты мне нравишься», реально имея это ввиду, в любое время дня и ночи, в моменты, когда они, занятые фермерскими летними заботами, не могли увидеться. Услышав это впервые, Жан недоверчиво рассмеялся: — Мы же знакомы всего ничего! — Хочешь сказать, я тебе не нравлюсь? — поникший Джереми напоминал печальную собаку, и Жан не смог соврать даже в шутку. Джереми ему нравился, Жан был в него влюблён, он его любил, и это было слишком очевидно, чтобы не признавать. День летнего солнцестояния настал, и с самого утра Жан слышал суету, кипящую в их общине. На улице сновали люди, со звенящей торжественностью готовясь к празднику и желая друг другу Божьего благословения. Это звучало от соседей, когда им открыла мать, с улицы, пока Жан лениво валялся в постели, ожидая, пока Джереми за ним заедет. Тот хотел успеть свозить его куда-то до момента, когда ему придётся пойти в церковь на празднование. Жан неторопливо поднялся, накинув на себя футболку, собираясь выйти из спальни и на скорую руку позавтракать чем-то, прежде чем выскользнуть из дома. Внизу он почти сразу столкнулся с уже бодрствующей Элоди. — Жан, Жан, смотри! — сестра покрутилась перед ним, хвастаясь свежевыглаженным белым платьем, которое мама сшила специально для этого дня. — Тебе нравится? Оно такое красивое! Жан не сдержал улыбки, видя, как Элоди радуется редкой обновке. Легкая ткань развевалась при каждом её движении, напоминая цветочные лепестки, а её каштановые волосы пушились, ниспадая на плечи. — Очень красиво. Волшебно выглядишь, — похвалил он, потрепав её по голове, а Элоди тут же засветилась от полученного комплимента. — Почему ты ещё не одет? Улыбка сползла с лица Жана, направившегося к холодильнику, когда он услышал голос матери. Он обернулся, только сейчас заметив её за столом в таком же платье, собирающую волосы в дульку на затылке. — Я одет, — указал Жан на себя. — Где рубашка, которую я для тебя сшила? Жан мысленно застонал. Рубашка осталась висеть на стуле, полностью им позабытая. — Позже переоденусь, — терпеливым тоном отозвался он, делая несколько глотков холодного молока. Задерживаться здесь, по-видимому, не стоило, поэтому его аппетит бесследно исчез. Мама вздохнула и подозвала Элоди, усаживая девочку перед собой, чтобы заплести ей волосы в тугую косу. Пользуясь этой возможностью, Жан направился к выходу едва ли не на цыпочках. — Ты опять уходишь? — устало спросила она. Вжав голову в плечи, Жан бросил на неё осторожный взгляд, ожидая очередной выволочки. К счастью, отца уже не было дома, а ей противостоять было было проще, хоть Жан и не хотел портить руганью день, что начался относительно неплохо. — Я ненадолго, — пообещал он. — Успею вернуться к празднованию. — Жан… — Мама, я правда буду вовремя. Элоди ойкнула, когда прядь волос потянули слишком сильно. — Я очень прошу тебя прийти. И ради всего святого, не опаздывать. Хотя бы сегодня, — голос матери жалобно задрожал. — Пожалуйста, ради нашего Создателя, — но прежде чем Жан машинально огрызнулся, тихо добавила: — Ради меня. Погрустневший Жан окинул её серьёзным взглядом, гораздо более зрелым, чем тот, которым мать сама смотрела на него. Пока он вдыхал с Джереми свободу, расцветая, она наоборот становилась всё тише и незаметнее. Впрочем, как и отец. Жан пропустил слишком много проповедей, чтобы понимать, что с ними творится, но глядя на них более здраво, чем раньше, понимал, что не хочет для себя и Элоди такой же участи. Если родители так страдали, будучи для Бога правильными и угодными, в отличие от него, то какой в этом вообще был смысл? Сейчас Жан чувствовал только жалость. — Я приду, — тихо повторил он своё обещание и вышел наружу, где его уже ждала заведённая машина Джереми. Едва увидев его, он на время выбросил все ненужные мысли из головы, когда грудь заполнили знакомые тепло и счастье. В машине Жан опустил стекло до упора и выставил руку наружу, кончиками пальцев ощущая, как на бешеной скорости их касается ветер. За окном стремительно мелькали деревья, затем поля, пока густая зелень не сменилась низкой травой самых причудливых оттенков. — Куда мы всё-таки едем? — с улыбкой поинтересовался Жан, поворачиваясь к Джереми. Тот лишь загадочно улыбнулся. — Скоро сам всё увидишь. Заприметил кое-какое красивое место, пока отвозил отца на станцию. Тебе точно понравится. — Это сильно далеко? — забеспокоился Жан. — Меня правда ждут в церкви. Я пообещал маме не опаздывать. — Уже почти приехали, не волнуйся. Поездка и вправду продлилась недолго. Совсем скоро Джереми свернул с асфальта и приглушил радио, а Жан вытянул шею, когда на горизонте показалось бескрайнее поле, которое, на первый взгляд, сливалось с небом. Оно было сплошь синим. Жан даже приоткрыл рот от изумления, завороженно разглядывая колыхающиеся на ветру волны цветов. — Что это? — Люпины. Мне так сильно не терпелось их тебе показать. Как только увидел их из окна, сразу подумал, что тебе бы точно понравилось такое место. — Мне нравится, — выдохнул Жан, не в силах оторвать взгляд. — Очень нравится. Они вышли из душной кабины, синхронно вдохнув запах свежести, исходящий от синего ковра под ногами. Здесь, в глубоком отдалении от людей, они без опаски могли взяться за руки, поэтому Жан, не сомневаясь, уверенно переплёл их пальцы. Шаг за шагом они начали углубляться в самую гущу поля, пока стебли расступались перед ними, а вокруг порхали бабочки, слетевшиеся на аромат нагретых солнцем цветов. Жан шёл рядом с Джереми и думал: он по-настоящему счастлив. Всё казалось слишком идеальным, он до сих пор не мог поверить в то, что имеет возможность быть в таком чудесном месте, держать Джереми за руку и позволять себе чувствовать так много. Околополуденное солнце начинало ощутимо припекать грудь сквозь тонкую ткань футболки. Жан машинально потёр ладонью чуть ниже шеи и вдруг осознал, что уходя из дома в спешке, он совершенно позабыл снять крест. Цепочка привычно покоилась на коже, скрытая от глаз, но Жан и его Бог отчётливо знали, что она там. Жан напряжённо потянулся рукой к вороту, намереваясь прямо сейчас, на ходу расстегнуть цепочку и спрятать её как всегда. Но тут Джереми остановился и мягко потянул его за руку на себя, привлекая внимание. — Эй, Жан, хочешь посидеть здесь немного? Мне тут тоже очень нравится. Жан задумался всего на секунду, прежде чем поддаться умиротворённому виду Джереми и согласиться, мысленно успокаивая себя тем, что домой он вполне успевает. Провести здесь хотя бы полчаса стало его мелким желанием. Джереми довольно заулыбался шире и ловким движением скинул с плеч свою лёгкую клетчатую рубашку, оставаясь в одной майке. Пока Жан завороженно, с затаённым дыханием рассматривал россыпь мелких веснушек на его обнажённых плечах, Джереми аккуратно расстелил рубашку поверх синих стеблей. — Чтобы трава не кололась и одежда не испачкалась, — пояснил он, протягивая Жану руку. Жану на секунду даже стало жаль эти красивые, безжалостно примятые ими цветы, когда они, не отпуская ладоней друг друга, вместе уселись на расстеленную ткань, но вокруг них было ещё целое раскинувшееся море таких же цветов, отгораживающих их от остального мира. Джереми не терял ни секунды из тех, что мог провести с Жаном. Он сразу же мягко положил свою ладонь на заднюю часть его шеи, любовно зарываясь пальцами в нагретые солнцем черные кудри. Жан придвинулся к нему ближе, наслаждаясь ленивыми ощущениями. — У вас в церкви сегодня какой-то важный день, да? — негромко спросил Джереми, внимательно вглядываясь в его лицо. — Видел пару людей из вашей общины, выглядят так, будто умом они уже не здесь, — он с усмешкой передёрнул плечами, но быстро спохватился. — Прости, мне не стоило насмехаться. — Всё в порядке, — спокойно отозвался Жан, концентрирующийся больше на мурашках, бегущих по шее, чем на мыслях о такой далёкой в этот момент общине. — Сегодня солнцестояние, а наши наставники решили, что в этот день Бог будет к человеку ближе всего. — Это… — Джереми задумчиво промычал, — очень интересная теория. Может они и правы. — Может и правы, — эхом откликнулся Жан. — Честно, у меня нет особого желания праздновать с ними сегодня. Но я обещал маме. Но кажется, будто мне уже нет места среди них, — тихо закончил он. — Из-за нас? Из-за того, что твой Бог не принимает таких, как мы? — Не только мой Бог, Джереми, — Жан удручённо покачал головой. — Наверное, только тот Бог, в которого веришь ты, способен нас принять. Но нет, я не об этом. Мы делаем всё это. Держимся за руки, целуемся, — он смущённо отвел глаза. — И ничего из этого не ощущается мучительным, как я всегда думал. Мне казалось, что наказание за грех, который мы совершаем… — Это не грех, — перебил его Джереми. — Как ты можешь говорить о нас так? — Дослушай меня. Мне казалось, что наказание за грех, который мы совершаем, последует незамедлительно. Но вот мы здесь, сидим на цветочном поле, — он погладил синий покров, — и единственное, что я ощущаю — это счастье. Мне хорошо с тобой, Джереми. Ты мне нравишься так сильно, что я уже не могу ненавидеть себя как раньше. Ведь это будет означать ненависть и к моим чувствам к тебе, и к тебе самому. А я не хочу этого. Джереми обхватил его лицо руками после этих слов и заглянул в глаза. Он был так близко, что Жан мог разглядеть капельку пота на его виске и трепещущие ресницы. И всё ещё он не мог представить, как продолжать осуждать себя за любовь к такому человеку, одно существование которого ощущалось индульгенцией. — Ты не обязан следовать правилам вашей общины. У тебя никогда не было выбора, ты был ребёнком, который последовал за родителями. Если ты не чувствуешь единения с их устоями, не мучай себя ими. — И что я могу сделать? — усмехнулся Жан. — А истина всегда создавалась мучениками. Грубая кожа на подушечках пальцев коснулась его губ, прикосновение скользнуло по щеке, затем от кончика носа вверх, к морщинке меж бровей, осторожно разгладив её. Джереми отвёл взгляд от его глаз и опустил его на губы, когда Жан судорожно сглотнул от пристального внимания. — То, что ты чувствуешь ко мне… для тебя это истинно? — серьёзно спросил он. — Да, — не заметив, Жан перешёл на шёпот. — В этом я точно не сомневаюсь. — И ты сам сказал, что счастлив чувствовать это, — подсказал Джереми, коротко улыбнувшись, когда он закатил глаза, осознав, что его же слова обратили против него. — Не сочти за богохульство, Жан, но тогда я искренне тебя не понимаю. Это не моя вера, и я могу не знать всего, но скажи мне, зачем искать праведности в страданиях? Жан и сам не знал. Но речи Джереми были такими сладкими, такими обнадёживающими и всепрощающими, что в них очень хотелось верить. Он хотел перестать жить правилами, каждое из которых, якобы приближало его к Богу, а на деле отдаляло от возможности банально дышать без стыда за каждое своё действие. За желание поспать до обеда, вместо предрассветной молитвы, за нежелание поститься, когда объявлял наставник, за мечту когда-нибудь уехать из глубинки подальше, обратно, в родной город, где юный Жан, как оказалось, оставил целую жизнь. — Я боюсь, — прошептал он надломленным голосом. — Хочу, чтобы всё стало как раньше, но боюсь. Родители точно не согласятся бросить всё это, а Элоди с ними я не оставлю. Но и сам о ней позаботиться не смогу. Я не знаю, как мне быть. Джереми напоследок ещё раз погладил его по щеке, прежде чем взять его запястья в свои руки, обхватывая их в успокаивающем жесте. В его глазах читалось беспокойство за Жана и одновременно с этим некое обещание. — Я очень хочу тебе помочь, слышишь? Мы что-нибудь придумаем с твоей сестрой и найдём выход, но тебе не нужно решать всё прямо сейчас. У нас ещё есть время впереди, а пока, я обещаю найти вариант, который нам подойдёт. Если ты позволишь мне быть рядом, конечно. — Я тоже хочу, чтобы ты был рядом! — воскликнул Жан. — Но я правда не уверен, что такие… — он проглотил ненавистное слово, — как мы, могут быть в безопасности хоть где-то. — Могут, — заявил Джереми с такой уверенностью, словно их двоих уже ждали где-то с распростёртыми объятиями. — Я знаю, что мир больше твоей общины, гораздо больше всей нашей деревни. Мы найдём такое место. Или создадим его сами. — Джереми… — Люди могут быть злобными, но, поверь мне, не Бог. Позволь мне показать тебе, что он не гневается на нас. Что нам не нужно его прощение, потому что мы ни в чем не виноваты. Прошу тебя, верь мне. Джереми прикрыл глаза, подавшись вперёд и коснулся его лба своим, принося безмолвную клятву, что всё, что было сказано на этом поле, среди приветливой синевы цветов, рано или поздно осуществится. А Жан лишь позволил себе безоговорочно ему поверить. Он поцеловал Джереми первым, вжался в его губы своими, сделав рывок вперёд, наполненный отчаянной надеждой на то, что их слова не были последствиями горячной юности. Жан на самом деле хотел для себя, для Джереми, всего этого, и это желание он вложил в каждое движение губ, целующих его с лаской на грани новой, изобретённой им в это мгновение молитвы. Впервые Жан поклонялся не Создателю, не человеку, вещающему Его волю, не бездушному распятию, покрытому пылью. Он приносил себя всего своим же чувствам, отдавал им себя, как главное подношение, пока испытывал так много, что ничего из этого невозможно было выразить словами, будь они человеческими, или же другими, за гранью земного понимания, настолько всеобъемлющее чувство его наполняло. Жана подхватило течением, всё внутри него взмыло в невесомости, когда Джереми выдохнул, приоткрыв рот и их языки несмело встретились кончиками, пробуя на вкус веру и солнце друг друга. Они обменивались тем, что носили в себе, смешивая это, объединяя в амальгаму, связывающую Небо и Землю. Жан парил, в эту минуту готовый поверить во что угодно, и одновременно не верящий ни во что, когда единственная его Истина сидела рядом с полуприкрытыми глазами, издавая тихие звуки. Жан прикасался к плечам Джереми, от которых не мог оторвать взгляда ранее, скользил кончиками пальцев по мягкой и теплой коже, поцелованными солнечными лучами, пока само Солнце целовало его, вливая в тело океаны безграничного тепла. Жан не мог ни на секунду оторваться от чужих губ, боясь, что любой дюйм расстояния закует его в вечные льды. В какой-то момент он обнаружил себя, нависающим над Джереми, которого в забытьи мягко уложил на рубашку. Или же это сам Джереми увлёк его за собой, откидываясь на спину. Жан не смог бы вспомнить этого, сколько бы ни старался, ведь все его мысли занимали разметавшиеся по клетчатой ткани волосы, и руки, обхватывающие его шею. Нательный крест выскользнул из ворота футболки, повиснув между ними, но Жан, который видел перед собой только затянутые пеленой яркие глаза и влажные припухшие губы, пока Джереми взирал на него, часто дыша, лишь схватил цепочку и перевернул её назад, неуклюже откинув крест на спину. Ничего в этом мире не должно было отвлекать его от бережных поцелуев в мягкую линию челюсти, спускающихся вниз по солёной коже шеи. Джереми обхватил ладонями его талию и осторожно перекатился из-под него, меняя их местами. На этот раз он он оказался над ним, едва ощутимо проводя тыльной стороной ладони по раскрасневшимся щекам Жана, цепляя костяшками пальцев. Над светловолосой головой Джереми было небо, под Жаном было небо из цветов — они плескались в успокаивающей синеве, тонули в ней и дрейфовали на её волнах. К футболке Жана оба потянулись одновременно. Джереми кончиками пальцев коснулся впалого живота под ней, когда Жан схватился за край, собираясь потянуть её вверх. Они замерли, смотря друг на друга, и беззаботно рассмеялись, а спустя мучительно сладкие мгновения, переплелись, полуобнажённые, внимая телам друг друга, кожа к коже. Жан любил Джереми, а тот любил его, и оба они были открытыми и по-юношески бесстыжими, касаясь друг друга так, как могли только два семнадцатилетних сердца, бьющихся в одном ритме, но обязательно чаще от каждого неумелого, неловкого действия, стремясь больше подарить, чем получить. Облюбованную поцелуями кожу щекотали редкие травинки, пробившиеся сквозь ткань рубашки, но Жану было хорошо. Хорошо ему было и от того, как жмурился Джереми, выдыхая ему в губы его собственное имя, оставляя повсюду расцветающие алым бутоны меток, пока Жан чувствовал-чувствовал-чувствовал. После всего они ещё какое-то время лежали подле друг друга, лицом к лицу, перешептываясь о чём-то незначительном, но невероятно важном. Прохладный ветер обдувал влажную кожу плеч, а солнечные лучи ласкали, пуская по телу приятную истому, заставляя веки наливаться свинцовой тяжестью. Последним, что помнил Жан, перед тем, как позволить себе прикрыть глаза на пару минут, прежде чем вернуться в деревню, был Джереми, который улыбался, шепча ему слова любви и благодарности за доверие. Жан подумал, что раз ему было так умопомрачительно хорошо, может, Господь был не так уж и против таких, как он? А когда он вновь открыл глаза, небо уже окрасилось в оранжевый, а диск солнца уходил за горизонт. Жан в панике подорвался с места, сгребая в охапку свою одежду, и затряс Джереми за плечо. — Джереми! Я уснул, я проспал! Праздник! — захлёбываясь выпалил он. Джереми открыл сонные глаза и потёр их, непонимающе моргая до тех пор, пока не осознал, что наступил вечер, а они по-прежнему находились на поле, в то время как Жану ещё несколько часов назад нужно было быть в церкви. Он так же резко принял сидячее положение и поспешно принялся одеваться. — Ничего-ничего, — тараторил он, набрасывая рубашку на покрасневшие от длительного пребывания на солнце плечи. Жан там же шипел, натягивая на обгоревшие участки футболку. — Мы вернемся минут за тридцать, я мигом домчу нас обратно. — Сперва нужно заехать домой. Я должен переодеться, — больше для самого себя напомнил Жан, потирая особо заметное пятно засоса на месте пересечения плеча и шеи, надеясь, что застёгнутая на все пуговицы рубашка сможет его скрыть. — Принято, капитан, — подмигнули ему в ответ. Перед тем, как припустить к оставленной на обочине машине, где наверняка можно было свариться после того, как она простояла под солнцем добрую часть дня, Джереми задержал его на ещё несколько секунд, приникнув к его губам, пока они были здесь, в тишине и безопасности. Жан с лёгкостью поддался ему, даже не раздумывая, но после короткого поцелуя полушутливо оттолкнул его, тревожась из-за опоздания. Джереми ни капли не огорчился, лишь мечтательно вздохнув напоследок и оглянувшись назад, где за ними, на поле синих цветов остался отчётливый примятый участок. Уезжать из этого волшебного места и вправду не хотелось, но Жан и так достаточно оплошал, чтобы задерживаться здесь. Как и обещал, Джереми гнал по дороге на полной скорости, обгоняя все проезжающие мимо попутные машины. Жан ёрзал на обжигающе горячем сидении и нервно дёргал коленом, пока на него не опустилась рука. Джереми успокаивающе сжал коленную чашечку, прежде чем вернуть ладонь на рычаг передач. — Всё будет хорошо, — попытался Джереми, не отрывая взгляда от дороги. — Не нервничай раньше времени, может, всё ещё обойдётся. Жан нервно улыбнулся, но с усилием заставил себя застыть на одном месте. — Может и обойдётся, но они будут злиться. Я обещал маме. Элоди, наверное, расстроилась… — Хочешь, я пойду с тобой? Скажу, что ты опоздал из-за меня. — Не нужно, будет только хуже, — Жан отрицательно помотал головой. — Но всё равно спасибо. Больше всего его беспокоил не сам факт опоздания, а то, к каким последствиям это приведёт. Наказания родителей, осознавших, что они не справляются с сыном, который перестал беспрекословно повиноваться, становились всё жёстче, и Жан помнил, что наставник не раз говорил о пользе физических наказаний. Думая об этом, ему бы очень не хотелось оказаться выпоротым, больше униженным, чем истерзанным физически. Немного расслабиться он смог, только когда они проехали мимо дома Джереми, и знакомые крыши домиков замелькали впереди. Дом самого Жана оставался в каких то десяти минутах езды, и он надеялся, что быстро переодевшись, пропустит только невероятно затянутую проповедь. Оказавшись дома, он оставил Джереми сидеть в машине, а сам скользнул в дом, облегчённо выдохнув, когда внутри никого не оказалось. Значит, вся семья до сих пор была в церкви и у него ещё была возможность реабилитировать себя перед ними и перед всей общиной. Жан натянул рубашку, путаясь в широких рукавах, и застегнув её, остановился перед зеркало, придирчиво осматривая себя на предмет любых вызывающих подозрение улик. Он пригладил растрёпанные волосы, выудив оттуда пару застрявших лепестков, прикоснулся к губам, силясь увидеть, что с них спала припухлость, и оставшись довольным, не сдержал улыбки, осознав, что только блеск глаз, нагло выдававший то, чем он был занят, не скрыть было никак. — Едем, — Жан плюхнулся обратно на сиденье, поторапливая Джереми. — Милый наряд, — прыснул тот, смотря на него, утопающего в белоснежной ткани длинной рубашки. — Поехали, — смутившись повторил Жан, поморщившись и махнув рукой вперёд. — Может ещё успею на праздничный ужин. — Нагулял аппетит? — Очень смешно, — фыркнул он в ответ на хитрый взгляд. Впрочем, развеселившийся Джереми тронулся с места и без его напоминания, но вынужденно замедлился, когда по извилистой дороге к церкви машина начала подпрыгивать на каждой встречной кочке или ухабе. Когда церковь показалась на горизонте, Жан сразу понял, что что-то не так. Он почувствовал это ещё на въезде в деревню, ведь по пути они не встретили никого из местных, даже тех, кто непрерывно работал снаружи, то ли высаживая что-то, то ли занимаясь починкой чего-то. Жан списал это на полуденную жару, до сих пор стоявшую в воздухе, но теперь отчётливо видел, что дело было вовсе не в ней. — Что там происходит? — непонимающе спросил Джереми, увидев то же самое, что и он. — Разве празднование не должно было проходить внутри церкви? Или я не прав? — Прав, — подтвердил Жан напряжённым тоном. — Я пропустил подготовку, но обычно всё было именно так. Картина пока не складывалась в единое целое, издалека он видел не так отчётливо, но пока было ясно, что вокруг церкви у самых дверей скопилось немало людей. — Жан, — настойчиво позвал его Джереми, пока он сам щурился в попытке разглядеть происходящее. — Я хотел оставить тебя неподалёку, чтобы у тебя не было проблем, но может, мне стоит подъехать ближе? — Ага… — отстранённо отозвался Жан, погружённый в десятки сменяющих друг друга бредовых предположений. Община решила пригласить на празднование обычных жителей? Они были слишком шумными и местные пришли выразить недовольство? Что-то беспокойное зашевелилось внутри, но он пока не мог дать этому названия. Сердце окончательно упало вниз, когда Джереми приблизился вплотную, и среди толпы людей Жан смог разглядеть несколько полицейских машин. Его замутило от волнения. — Что за чёрт? — воскликнул Джереми, смотря на переходящих от человека к человеку мужчин в форме. Жан тоже не знал. Но он должен был найти Элоди и родителей, чтобы убедиться, что с ними всё в порядке. Копы никогда не были хорошим знаком. Он едва ли не мешком вывалился из машины, чтобы на дрожащих ногах приблизиться к толпе и начать их расспрашивать. Тревожное гудение в ушах мешало ему выловить детали из отдельных разговоров в шепотков, слившихся в единый белый шум. Но обратиться к людям он не успел. — Жан! — взволнованный голос окликнул его откуда-то слева, и едва он успел обернуться, на него налетела девушка, сжимая в крепких объятиях. Не ожидавший этого Жан машинально раскрыл руки, обхватив хрупкую спину, не видя лицо, но чувствуя, как девушка трясётся, уткнувшись ему в грудь. Секунду спустя он узнал в копне спутанных русых волос Рене. Её привычный хвостик сполз куда-то на бок, а одета она была по-домашнему. Жан осторожно сжал её плечи, отстранив о себя и задержал дыхание, увидев красные, опухшие от слёз глаза, которые Рене тёрла, не переставая. Только то, что он дорожил подругой, остановило его от того, чтобы выпутаться из её объятий и с ещё большим энтузиазмом ринуться на поиски младшей сестры. Ему очень не нравилось происходящее, но и понять что именно произошло он не мог. — Жан, — всхлипнув, повторила она. — Слава Богу, с тобой всё хорошо. Ты в порядке. Кажется, потом она произнесла что-то похожее на «ты жив», но Жан не был уверен. Он не мог представить себе ситуацию, в которой могли быть произнесены эти слова. — Рене… Рене, посмотри на меня, что случилось? Что такое, почему ты плачешь? — друг за другом задавал он вопросы, пока та содрогалась в новом приступе слёз, не в силах выдавить ни слова. Неизвестность пугала ещё больше, но Жан не терял надежды растормошить единственного знакомого ему тут человека, который смог бы пролить свет на происходящее. А может, он оттягивал момент. — Жан… — Джереми, растворившийся в толпе на какое-то время, возник за его плечом и попытался привлечь внимание, но тон его голоса звучал так убито, что Жан впервые не захотел на него обернуться. — Где Элоди? — вместо этого спросил он, чем лишь заставил Рене подавиться судорожным вздохом, когда она попыталась ответить. — Она… они… Жан, они все там… — истерика и не думала прекращаться, пока Жан и сам уже был на грани паники. — Жан, праздник солнцестояния… — Да, сэр, он здесь, — вновь послышался севший голос Джереми, словно тому приходилось прилагать усилия, выдавливая из себя слова. — Сынок… — басовитый голос раздался над самым ухом Жана. Жан медленно повернул голову. Перед ним стоял пожилой мужчина в форменной шляпе со значком шерифа на груди. Он тяжело смотрел на Жана, и от этого взгляда внутри него окончательно всё похолодело. Его выражение лица не предвещало ничего хорошего. — Сынок, ты ведь Жан, верно? Ты один из тех, кто живёт в этой… общине? — запнулся полицейский. — Да, это я, — спешно подтвердил Жан, сжимая кулаки. — Что произошло? Где мои родители? Где моя младшая сестра? — голос подпрыгнул, срываясь. Шериф тяжело вздохнул, и на мгновение отвёл взгляд в сторону, поправил ремень с кобурой. Он явно не знал что сказать, пока от нервного ожидания глаза Жана наливались кровью. — Мне очень жаль, парень, — тихо произнёс мужчина, опустив ему на плечо тяжёлую ладонь. — Но если ты всё это время был не с ними, то тебе чертовски, невероятно повезло. — Что случилось?! — Жан окончательно сорвался на крик, сбрасывая руку шерифа со своего плеча. Его трясло так, что зубы стучали, а тело пробирала дрожь, будто на улице был не июнь, а по меньшей мере, декабрь. — Да ответьте же мне кто-нибудь! Где моя сестра?! Шериф замялся ещё на секунду, прежде чем вывалить на него правду, которую, как оказалось, Жан не хотел слышать. — Внутри произошёл массовый суицид, сынок. Пару часов назад. Похоже, ваш главный убедил их, что сделать это в день летнего солнцестояния, превратив это в праздник, позволит им… воссоединиться с Богом… Все члены секты добровольно приняли сильный яд. Мне жаль, — повторил он. Мир Жана раскололся на тысячи мелких осколков, слова копа долетали до него словно сквозь толщу воды. Суицид? Яд? Воссоединение? Это мгновенно показалось Жану полной чушью. Он знал свою семью, пусть они и изменились за последнее время. Он знал свою спокойную мать, рассудительного отца, Элоди, которая ещё утром красовалась перед ним в своём платье. Никто из них не мог сделать подобного, любая мысль о таком пропитывалась отрицанием. — Нет… нет, вы всё путаете, — мотая головой, забормотал Жан, делая шаг назад от шерифа, изо рта против воли вырвался короткий, похожий на лай смешок. — Они не могли этого сделать, нет, никогда бы… А в следующее мгновение, ведомый слепым желанием опревергнуть всё сказанное. Жан со всех ног бросился к дверям церкви, уже оцепленную жёлтой лентой. Ему нужно было срочно оказаться внутри, ворваться внутрь, вызволив сестру из места, где, по-видимому, все свихнулись. — Элоди! — истошно заорал он на бегу, ожидая услышать откликнувшийся тоненький голосок. Но попасть внутрь ему не дали. Сзади на него мёртвой хваткой навалился Джереми, обхватывая руками за пояс и прижимая к себе. Тут же подоспел грузный шериф и ещё один полицейский, но даже они втроём едва удерживали Жана, с такой безумной силой он вырывался из их рук туда, где была его маленькая сестрёнка. — Пустите! Пустите меня туда! Там Элоди! — Жан захлебывался криком и собственной слюной, чувствуя, как швы на рубашке трещат от его резких движений. — Я должен ей помочь! Мы должны вытащить её, она там одна, ей же страшно! Пустите меня к ней! — Жан, остановись, умоляю тебя, Жан, не надо, пожалуйста! — упрашивал его Джереми, удерживая изо всех оставшихся сил. Шериф, удерживая бьющегося в истерике Жана за плечи, горько пробормотал: — Прекрати, сынок, ты ничего уже не сделаешь. Дети, которые были внутри… умерли самыми первыми. Родители сами дали или выпить эту чёртову отраву, перед тем, как принять её самим. Уже никого не спасти. Жестокие слова ударили Жана под дых с такой силой, что из лёгких разом выбило весь воздух. Он перестал вырываться, его тело обмякло в руках Джереми и копов, и ослабев, Жан упал на колени прямо в пыль. Внутри него воцарилась огромная, поглощающая всё пустота. Всего его раздирало на части от настигнувшей боли, которая ударила слишком внезапно и слишком безжалостно. Разум на грани безумия до последнего цеплялся за спасительную ложь, за то, что это всё лишь затянувшийся кошмар. Что сейчас он проснётся на поле цветов, обнаружив, что проспал, Джереми отвезёт его в церковь, и он получит нагоняй. Но в остальном всё будет хорошо. Жан заторможенно повернул голову и посмотрел на бледное лицо Джереми, ожидая, что тот всё подтвердит и выведет его из этого кошмара. Но Джереми лишь крепче прижал Жана к себе, беззвучно глотая слёзы. Реальность превратилась для Жана в сплошной калейдоскоп уродливых картинок, запоминаясь лишь отдельными обрывками вне времени и пространства. Вот заплаканная Рене делает глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, и протягивает Жану чистый платок, который он бездумно принимает, комкая в руках. Вот Джереми с серым лицом жмёт руку шерифу и что-то тихо говорит ему. До слуха Жана долетает лишь часть, что-то вроде: «…я позабочусь о нём, сэр. Побуду с ним. Отец приедет завтра…» Вот и полицейский на этот раз хлопает по плечу самого Джереми, удручённо качая головой, глядя на сидящего сломанной марионеткой с оборванными нитями Жана. Вот Рене и Джереми аккуратно поднимают его с земли под руки и медленно тащат его сквозь расступающуюся толпу обратно к машине, пока он слышит сочувственный шепот местных жителей. — Я должен был спасти её, — бормотал Жан. — Я должен был быть там, вместе с ними. Лишь оказавшись усаженным на капот, Жан встряхнул головой, попытавшись собрать мысли воедино. Потерпев неудачу несколько раз, он смог сфокусировать взгляд на Джереми, присевшем перед ним на корточки. — Элоди… — убито повторил Жан, только сейчас окончательно осознав, что произошло. Осознав, что в одночасье он лишился всей своей семьи, а сам остался жить в этом мире, вынужденный влачить своё существование, словно это было наказанием. Наказание… Пальцы Жана судорожно метнулись к груди, сминая белую ткань, слишком чистую для произошедшей тут грязи, пока не наткнулись на металл креста под ней. Жан вцепился в него, а перед глазами ослепительной вспышкой воскрес сегодняшний полдень, когда он, полностью поглощённый Джереми, впервые сознательно забыл его снять. Жан отмахнулся от него, решив, что больше не хочет трусливо прятаться, поддался ещё и гордыне, подумав, что если Всевышний действительно наблюдает за ним, пока он носит этот крест, то пусть Он видит, как Жан счастлив с Джереми. Как же слепо он уповал на то, что проводил с Джереми дни, предаваясь запретной любви, не получая за свой грех никакого возмездия. Жан наивно полагал, что безмолвие Господа означает прощение или принятие, а теперь, это самое возмездие настигло его, ударив по самому дорогому, что у него было. Он так нагло играл с Богом в прятки, пока Всевышний наконец не нашёл его, и не заставил ответить, забрав у него Элоди. — Это всё моя вина, — бесцветно произнёс Жан, уставившись в пустоту перед собой. — Я виноват в том, что Элоди умерла. Это из-за меня. Джереми резко поднялся на ноги и шагнул ближе, пытаясь зацепить его избегающий взгляд своим. — Жан, нет, прекрати это. Здесь нет твоей вины, ты не мог знать. Внезапно в груди Жана окончательно оборвалось что-то и удушающая злость затопила грудь. Это была ярость на самого себя, на весь этот мир и на человека, злиться на которого стоило в последнюю очередь. Да, Джереми был тем, кто грешил вместе с ним. Но Жан был тем, кто начал всё это, позволив им обоим осквернить всё, пересекая все границы из-за своей беспечности. Жан резко подался вперёд и схватил шокированно замершего Джереми за воротник рубашки, сжав руки так сильно, что пальцы побелели от напряжения. Он с силой встряхнул его, и до этого сухие глаза Жана внезапно наполнились жгучими слезами, хлынувшими по бледным щекам. — Это всё моя вина! — повторил он, срываясь на горькие рыдания. Джереми смотрел на него с бесконечными болью и сожалением, очевидно, не зная как помочь, а в это время Жан просто не мог, не желал видеть его лицо, которое напоминало ему о совершённой ими обоими ошибке и беспечности, которая принадлежала только самому Жану. Разжав пальцы, Жан с силой толкнул Джереми в грудь. Тот покачнулся и отступил. Жан толкнул его ещё раз, а затем ещё и ещё. Каждый глухой удар ладоней не был по-настоящему сильным, — сил у него к этому моменту вообще не осталось, — но сопровождался душащими слезами и всхлипами. Джереми даже не попытался защититься или перехватить его руки, лишь покорно опустив плечи и голову, он принимал эти толчки как должное, позволяя Жану выместить на себе всю невыносимую боль, хоть легче все равно не становилось. — Ты говорил, что Господь милосерден! — захлёбываясь слезами выкрикнул Жан. — Твердил, что наше падение — не грех, что это не богопротивно, что со мной, с нами, всё в порядке! И вот к чему это привело! Посмотри туда, — он ткнул пальцев в сторону церкви. — Посмотри! — Жан… — Джереми с мольбой протянул к нему дрожащие руки, делая попытку подойти. — Не трогай меня! — рявкнул Жан, отпрянув назад и вжавшись спиной в капот машины. — Разве ты не видишь, что произошло из-за всего этого? Разве ты не видишь?! Он злился на себя, злился на Джереми, и одновременно с этим снова боялся. Жану казалось, что если они прикоснуться друг к другу ещё хоть раз, нарушат волю Всевышнего, Божий гнев обрушится снова, и следующим наказанием для Жана станет то, что он узнает об ещё одной смерти. И на этот раз это будет сам Джереми. Жан снова резко ослабел, силы покинули его, а гнев оставил после себя лишь сосущую пустоту. Он заторможенно покачал головой и совранным голосом тихо произнёс: — Уходи. Джереми громко всхлипнул, зажав рот ладонью, рот, который какие-то часы назад Жан исступлённо целовал, и он, собрав последние крупицы воздуха в лёгких, повторил это громче. — Да уйди же ты! Жан закрыл лицо руками и безутешно заплакал, сгибаясь пополам. Сквозь стук крови в ушах он смутно слышал, как Рене, до этого тихо стоявшая в стороне, мягко коснулась Джереми и едва слышно попросила: «Пожалуйста, иди. Оставь его сейчас». Спрятав глаза за пальцами, сквозь мутную пелену слёз Жан видел, как Джереми нерешительно попятился назад, а затем развернулся и понуро побрёл прочь пешком, даже не подумав забрать свою машину. Он шёл медленно, то и дело растерянно оглядываясь назад, на оставшегося позади него Жана. Лишь когда его одинокий силуэт превратился в небольшое пятно, Жан сполз на землю, вновь позволив себе опуститься на колени. В пальцах он сжимал распятие, держа его так крепко, что острые края резали ладонь, и не знал, чего ему хочется сильнее: сорвать этот крест к чертям и выбросить в траву, ведь хуже уже всё равно не будет, или начать делать единственное, что он умеет хорошо — молиться, вымаливая у Него прощения, чтобы стало лучше. Рене тихо опустилась на колени рядом с ним и обняла его за содрогающиеся плечи, уткнувшись подбородком в слипшиеся от пота волосы в попытках подарить ему хоть каплю утешения. — Ты же знаешь, он не виноват в этом, — грустно прошептала она, гладя его по спине. — Знаю, — едва слышно выдавил он. — Ведь виноват здесь только я. Он был тем, кто затеял с Богом безвыигрышную в прятки. И было бессмысленно разбираться, кто кого искал, ведь в любом из случаев Жан выходил проигравшим. Либо его с лёгкостью находили, отвесив божественный щелбан, ценой в несколько бесценных Жану, но мелких для Бога жизней, либо Жан бесцельно искал его, а по итогу, где бы тот ни прятался, находил он лишь Дьявола. Выиграть в игре в прятки против Бога он не мог, не стоило пытаться изначально.