Irgendwie

***

Джисон не входил в комнату — он в неё втекал. Как дым из приоткрытой щели, как вода, которая находит любую трещину, как солнечный свет, который всё равно пробивается сквозь жалюзи, даже когда ты их закрыл. Минхо стоял у окна, спиной к двери, и чувствовал этот вход кожей — задолго до того, как услышал шаги. Где-то на уровне лопаток проходила дрожь, тонкая, как паутина, которую сдувает ветром. Он не обернулся. Он знал, что если обернётся слишком быстро — выдаст себя, а выдавать себя он не хотел. По крайней мере, так он думал. – Ты чего такой серьёзный? – голос Джисона был лёгким, с хрипотцой, будто он только что проснулся, хотя на часах было почти одиннадцать вечера. – У тебя лицо, как у кота, который решил, что его недокормили. – Я не кот. – А кто? – Не знаю. Человек. Взрослый. Мужчина. Джисон засмеялся. И этот смех был похож на то, как если бы кто-то провёл пальцами по струнам гитары, не зажимая лады, — лёгкий, звенящий, никуда не ведущий, но от которого внутри всё переворачивается. Минхо наконец обернулся. Джисон стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди, одна нога немного согнута — поза человека, который никуда не торопится и точно знает, что его здесь ждут. Волосы у него были чёрными, густыми, немного растрёпанными — будто он провёл по ним рукой несколько раз подряд, укладывая так, чтобы выглядеть небрежно, но на самом деле потратил на это минут пять. Минхо знал эту привычку. Он замечал её каждый раз. И каждый раз она сбивала его с толку. – Ты так и будешь стоять в дверях? – спросил Минхо. – А ты хочешь, чтобы я зашёл? – Я хочу, чтобы ты перестал задавать вопросы, на которые сам знаешь ответы. Джисон улыбнулся — той особенной улыбкой, которая появлялась только тогда, когда он чувствовал, что выиграл. Уголки губ чуть приподняты, в глазах — искры, которых Минхо не видел ни у кого другого. Он шагнул в комнату, но не к Минхо, а к столу, где стояла кружка с остывшим чаем. Взял её, понюхал, поморщился. – Ты же не пьёшь это. – Пью. – Врунишка. Это холодный ромашковый чай. Ты ненавидишь ромашку. Ты однажды сказал, что она пахнет как бабушкин шкаф. – Я сказал это, когда мне было двадцать. – А сейчас тебе двадцать семь. Вкусы не меняются, Минхо. Джисон поставил кружку обратно и повернулся. Теперь он стоял напротив Минхо — близко, но не касаясь. Между ними оставалось пространство, и это пространство было заполнено чем-то плотным, почти осязаемым. Как воздух перед грозой. – Ты хочешь чай? – спросил Минхо. Глупо. Не нужно. Просто чтобы сказать что-то. – Нет. Я хочу посмотреть на тебя. – Я каждый день перед тобой. Каждый день, Джисон. Не надоело? – А тебе надоело смотреть на меня? Минхо промолчал. Он знал, что если ответит — всё станет слишком очевидным. А он ещё не был готов к очевидному. В комнате было тихо. Только старые часы на стене тикали — мерно, убаюкивающе, как будто отсчитывали время до чего-то важного. За окном фонарь заливал двор жёлтым светом, и тени от веток качались на стене, как чьи-то пальцы, которые не решаются коснуться. Джисон шагнул. Всё так же плавно, как втекал в комнату. И теперь расстояние между ними стало таким маленьким, что Минхо чувствовал тепло его тела — не через прикосновение, через воздух, который нагревался от чужого дыхания. – Ты ведь знаешь, зачем я пришёл? – спросил Джисон. – Чтобы меня достать. – Чтобы увидеть, как ты краснеешь. – Я не краснею. – Краснеешь. У тебя уши становятся розовыми, когда ты нервничаешь. Ты думаешь, я не замечаю? Я замечаю всё. Я замечаю, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Как ты задерживаешь дыхание, когда я прохожу мимо. Как ты поправляешь волосы, хотя они у тебя идеально лежат. Ты делаешь это только тогда, когда рядом я. – С чего ты взял? – Я внимательный. Джисон поднял руку. Медленно. Так медленно, что Минхо успел бы отшатнуться, если бы захотел. Он не отшатнулся. Он стоял на месте, чувствуя, как внутри что-то тяжелеет, как кровь приливает к лицу, как кончики пальцев холодеют от напряжения. Рука Джисона коснулась его плеча. Лёгкое прикосновение — через ткань футболки, через сантиметры воздуха, которые вдруг перестали существовать. Палец скользнул по ключице, остановился у основания шеи, где бился пульс. – Ты быстро дышишь, – сказал Джисон. – Я просто… не ожидал, что ты подойдёшь так близко. – Я всегда подхожу близко. Ты просто не всегда замечаешь. – Я замечаю. – Тогда почему ты не отодвигаешься? Минхо мог бы отодвинуться. Он мог бы сделать шаг назад, и всё стало бы как прежде — безопасно, привычно, предсказуемо. Но он не сделал этого. Он стоял и смотрел на Джисона, на его глаза, которые в полумраке казались почти чёрными, на его губы, которые чуть приоткрылись, будто он собирался сказать что-то ещё, но передумал. – Я не хочу отодвигаться, – сказал Минхо. – Вот видишь. Джисон улыбнулся — не победно, не насмешливо, а так, будто услышал то, чего ждал, но не был до конца уверен. И в этой улыбке было что-то такое, от чего Минхо вдруг перестал думать о правильности и неправильности. Он положил руку поверх руки Джисона, которая всё ещё лежала у него на шее. Пальцы его были чуть холоднее, чем у Джисона, и он чувствовал это — контраст, который делал прикосновение ещё более настоящим. – Ты знаешь, – сказал Минхо, – у меня есть правило. Я никому не позволяю трогать мою шею. Это слишком… личное. – И что, я нарушил твоё правило? – Нарушил. И, кажется, не собираюсь тебя наказывать за это. Джисон тихо рассмеялся. Его дыхание коснулось губ Минхо — тёплое, с лёгким привкусом мятного чая, который он, видимо, всё-таки пил до того, как прийти. – А ты, я смотрю, любишь, когда нарушают твои правила. – Только когда это делаешь ты. Эти слова повисли в воздухе, как капли росы на паутине — хрупкие, едва заметные, но тяжелее, чем кажется. За окном ветер качнул ветки, и тени на стене дрогнули. Где-то далеко лаяла собака — лениво, не всерьёз, будто знала, что её никто не слушает. Часы тикали. И в этом ритме было что-то успокаивающее. Джисон чуть наклонил голову, разглядывая Минхо так, будто тот был произведением искусства, которое можно рассматривать бесконечно. – Ты знаешь, что у тебя забавное выражение лица, когда ты думаешь? – Какое? – Как у человека, который пытается решить уравнение с тремя неизвестными. Ты хмуришься, но не сильно. Прямо вот здесь, – Джисон провёл пальцем по переносице Минхо, – появляется маленькая складочка. Я её вижу даже в темноте. – Ты слишком внимательный. – А ты слишком стараешься казаться серьёзным. Тебе это не идёт. – А что мне идёт? Джисон задумался. Настоящая задумчивость — не наигранная, а та, когда человек правда ищет слова. Он прикусил губу, чуть склонил голову набок, и это было так чертовски красиво, что Минхо забыл, как дышать. – Тебе идёт, когда ты улыбаешься. Настоящей улыбкой, а не той дежурной, которую ты показываешь на работе. Когда ты улыбаешься по-настоящему, у тебя появляются ямочки на щеках. И ты выглядишь таким… нежным, – Джисон почти прошептал последнее слово, как будто оно было слишком личным, чтобы говорить его громко. – Я не нежный. – Очень нежный. Ты просто не хочешь этого показывать. Но я вижу. Я всё вижу, Минхо. Я вижу, как ты поправляешь одеяло, когда я засыпаю у тебя на диване. Как ты оставляешь еду в холодильнике с запиской, хотя я уже ушёл. Как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я отвёлся. Минхо молчал. Он не мог возразить, потому что всё это было правдой. Всё это было тем, что он прятал, даже от себя самого. – Ты знаешь, – сказал он после паузы, – что это всё звучит как признание. – А это признание. – И что ты хочешь услышать в ответ? – Я хочу, чтобы ты перестал убегать. Минхо моргнул. Всего раз, но Джисон заметил. – Я не убегаю. – Убегаешь. Каждый раз, когда становится слишком близко, ты находишь причину отойти. Я говорю тебе комплимент — ты шутишь в ответ. Я подхожу ближе — ты смотришь в сторону. Я говорю «я хочу быть с тобой» — ты делаешь вид, что не слышал. А я не хочу больше играть в эти игры, Минхо. – Какие игры? – В «давай притворимся, что ничего не происходит». Потому что происходит. Я хочу быть рядом с тобой. Не как друг. Как тот, кто может прикасаться к тебе, когда хочет. Как тот, кто может поцеловать тебя, не думая о том, что это неправильно. Тишина в комнате стала совсем другой. Уже не предгрозовой, а той, что бывает после того, как первый удар молнии ушёл в землю. Ожидание. – Ты хочешь меня поцеловать? – спросил Минхо. Голос его был тихим, но в нём не было дрожи. – Да. Очень сильно. Уже давно. Но я боялся, что ты оттолкнёшь меня, если я сделаю это без спроса. – А сейчас не боишься? – Сейчас я боюсь, что если не сделаю, то пожалею об этом всю жизнь. Джисон больше не ждал. Он наклонился вперёд — плавно, не резко, давая Минхо время отвести взгляд или сказать «нет». Минхо не сказал. Он просто стоял и смотрел, как лицо Джисона приближается, пока его дыхание не стало единственным, что он мог чувствовать. Губы Джисона коснулись его губ. Мягко, почти невесомо — первый контакт, который был скорее вопросом, чем ответом. Минхо выдохнул, и в этом выдохе было всё: облегчение, радость, страх, надежда. Он ответил на поцелуй. Медленно, осторожно, как человек, который боится разрушить что-то хрупкое. Его рука поднялась к затылку Джисона, пальцы зарылись в чёрные волосы, мягкие, чуть влажные от вечерней прохлады. Джисон углубил поцелуй. Теперь это было не робкое прикосновение — теперь это было то, что он хотел сказать словами, но не мог. Это было: «Я ждал тебя», «Ты мне нужен», «Ты единственный, кого я вижу, когда закрываю глаза». Когда они отстранились, чтобы вдохнуть, Джисон улыбнулся. – Ты пахнешь, – сказал он. – Чем? – Как вечер. Как дождь, который прошёл час назад. Как дом. – Ну, я почти не пользуюсь духами. – Это и хорошо. Я хочу запомнить тебя таким. Настоящим. Минхо провёл большим пальцем по его скуле — по гладкой тёплой коже, по крошечной родинке возле уха, которую он замечал сотни раз, но никогда не касался. – Ты знаешь, – сказал он, – я никогда не думал, что скажу это, но… я рад, что ты пришёл. – Неужели? – Неужели. Ты сделал то, чего я боялся сделать сам. – Признаться? – Подойти. Джисон рассмеялся — тихо, счастливо, и его смех отдался в груди Минхо такой же вибрацией. – Это смешно, – сказал Джисон. – Мы оба боялись подойти друг к другу, хотя оба хотели этого одинаково сильно. – Это не смешно. Это глупо. – Глупо и смешно одновременно. – Как мы. Джисон закатил глаза, но улыбка не сходила с его лица. – Ну ты и романтик. – Я не романтик. Я реалист. А реальность такова: я хочу быть с тобой. И если мы сейчас не договоримся о том, что это серьёзно, я не знаю, что делать. – Мы можем ничего не договаривать, – сказал Джисон. – Просто быть. – Это как-то… по-детски. – А что в этом плохого? Дети не притворяются. Они просто чувствуют и делают. Мы слишком много думаем. Давай попробуем не думать. Хотя бы сейчас. Минхо смотрел на него. На чёрные волосы, растрёпанные от его собственных пальцев. На губы, чуть припухшие от поцелуя. На глаза, в которых отражался свет уличного фонаря, делая их тёплыми, живыми. – Хорошо, – сказал он. – Тогда что мы делаем сейчас? – Мы сидим на диване, включаем какой-нибудь фильм, который не будем смотреть, и просто существуем рядом. – Существуем рядом? – Да. Дышим в одном ритме. Чувствуем тепло друг друга. Молчим, когда хочется молчать. Говорим, когда хочется говорить. Никаких планов на завтра. Минхо засмеялся — впервые за вечер. Смех вышел удивлённым, лёгким, как будто он сам не ожидал, что способен на такое. – Ты странный, – сказал он. – Знаю. – Но я почему-то хочу быть рядом с тобой. – Потому что ты тоже странный. Мы просто нашли друг друга. Джисон взял его за руку. Пальцы их переплелись, и Минхо почувствовал, как чужое тепло разливается по его ладони, поднимается выше, к локтю, к плечу, к груди. Они сели на диван. Джисон включил телевизор, убрал звук — только мигающие картинки, которые никто не смотрел. За окном фонарь продолжал гореть жёлтым светом. Ветки качались. Часы тикали. Минхо закрыл глаза, чувствуя, как Джисон прижимается к его плечу, как его дыхание становится ровным, как их пульсы, кажется, синхронизируются. И в этой тишине, полной дыхания и света, Минхо понял: он никуда не убежит. Он останется здесь, в этом моменте, в этой комнате, с этим человеком, который назвал его котёнком и улыбнулся так, будто знал что-то, чего не знал никто другой. – Джисон? – М? – Я тоже хочу быть с тобой. Джисон не ответил. Просто сжал его руку чуть крепче. И этого было достаточно.

***