Розы Берлина

Рихард играл один и тот же рифф семнадцать раз подряд, но тот все еще звучал как отменное дерьмо. Берлин плакал за окном студии мелким, настырным октябрьским дождем. Колени и спина ныли — им не нравилась погода и перепады атмосферного давления. В домашней студии, где в реве гитары рождались хиты «Раммштайн» и «Эмигрейт», царила гнетущая атмосфера безнадежности. Тур высосал из Рихарда все силы, а необходимость начать работу над материалом для нового альбома «Раммштайн» грозила окончательно добить. Он смотрел на свои пальцы с мозолями от струн и никак не мог взять в толк: а раньше-то как у него получалось с полпинка выдавать идеальные риффы? Рихард водрузил гитару на подставку, потер переносицу и посмотрел на свое отражение в оконном стекле: там был не Рихард Круспе, а просто Рихи: уставший мужчина за пятьдесят, с заметным животом, с морщинами вокруг глаз, которым позарез были нужны очки, чтобы разглядеть текст на мониторе. Потянувшись за сигаретой, он наткнулся на пустую пачку — сам не заметил как прикончил очередную за ночь — и выругался. Несмотря на хмурое утро, заглядывающее в студию, спать Рихарду не хотелось: хоть он и просидел всю ночь с гитарой на коленях, но усталости не было. Зато была какая-то напряженность, чувство тотальной неудовлетворенности не только музыкой, но и собой. Решив, что самым лучшим решением станет прогулка за плюшкой до булочной в конце улицы, Рихард, встал, потянулся и, натянув старый растянутый свитер, спустился на лифте в холл. Массивная входная дверь тяжело открылась.Широкие каменные ступеньки, чудом сохранившиеся еще с довоенных времен, были мокрыми и холодными. Рихард замер в растерянности, увидев на самой нижней то, что не должно было на ней лежать — алую розу. Одну-единственную, с идеально сформированным бутоном. Ее листики и лепестки блестели от капель дождя. Он огляделся — в шесть утра улица была пустынна, только вдалеке проехал трамвай. — Что за черт?.. — пробормотал Рихард. Это не было похоже на посылку — не то время для доставки, да и карточки тоже не было. Он поднял цветок, повертел в руках, разглядывая. Бархатные лепестки были холодными и упругими, а шипы заботливо удалены. Кто-то явно потратил время, чтобы выбрать самую красивую розу. Рихард огляделся еще раз, потом покачал головой. Фанаты. Когда-то одна из бывших любовниц спалила его адрес в сети, и с тех пор периодически появлялись «паломники». Обычно они просто стояли, фотографировали дом и уходили. Но тут... похоже, кто-то из фанатов пошел дальше, чем обычно. Точнее — фанаток. Какая-то романтичная дура влюбилась в картинку с постера и … Рихард фыркнул, вернулся в холл и отправил цветок в мусорку. Снова выйдя на ступеньки, он поднял капюшон и зашагал к булочной, пытаясь выбросить странную находку из головы.

***

Но на следующее утро, снова выйдя за плюшкой после очередной ночи в студии, он опять обнаружил на ступеньке розу. Вторую. И выкинул ее в мусорку. Потом была еще одна. Она повторила судьбу своих предшественниц. Кто-то клал их Рихарду на порог ранним утром, когда узкая улочка еще спала. И это уже начинало напрягать. Раздражение настойчиво смешивалось с любопытством и осторожностью. А что будет дальше? Цветы носит безобидная влюбленная дура? Или кто-то готовится к чему-то более серьезному? Да и, черт возьми, с ним живут его дочери! Рихард помнил истории коллег, которым на пороги прилетали письма с угрозами и всякие мерзости. Да что далеко ходить — Тилль задолбался заказывать покраску фасада своего дома и нанимать клинеров отчищать асфальт от похабных надписей. Здравый смысл заставил Рихарда позвонить юристам, разруливающим для «Раммштайн» все вопросы — начиная от контрактов и заканчивая мелкими правонарушения, типа курения, в отелях. Через три часа он уже сидел в современном офисе с видом на Шпрее. Петер, щеголеватый мужчина в идеальном костюме, внимательно слушал его, попивая эспрессо. — Цветы. Не белье и не экскременты, — подытожил он. — Каждый день. На нижней ступеньке. Без записок, без угроз, без попыток проникнуть внутрь. — Именно! - кивнул Рихард. - И это начинает меня серьезно бесить. Мы можем с этим что-то сделать? Петер откинулся в кресле и сложил пальцы домиком. — С юридической точки зрения это пока не преследование. Нет прямых угроз, нет слежки, нет повреждений имущества. Просто цветы на общедоступном месте — на ступеньках, выходящих на улицу. Полиция, скорее всего, даже не станет возбуждать дело. Если, конечно, в бутонах не будут обнаружены наркотики или микрофоны, — он улыбнулся. — Шутка. Но проверить можно. — Не смешно, — проворчал Рихард. — Камеры? Я могу поставить камеру у входа? Чтобы понять, кто это делает? Петер неопределенно повел плечами. — Это сложно. Закон о защите данных разрешает тебе это на твоей собственности, но ты обязан обозначить камеру четкими, видимыми знаками до входа в зону съемки. И она может быть направлена только на твою собственность: входную дверь и ступеньки. Не не на тротуар, не на часть улицы, не на соседние дома. Но и что это тебе даст? Ничего предосудительного пока не происходит. Да и вряд ли ты поймаешь ее так, чтобы увидеть лицо. Она, судя по твоему рассказу, очень осторожна. Рихард вздохнул, понимая, что в таких условиях увидеть неизвестную цветочницу весьма проблематично. Глядя в окно на серые воды Шпрее, он представил себе табличку, предупреждающую о видеонаблюдении и то, как на это отреагирует бульварная пресса — заголовки будут один абсурднее другого. А уж соседи… Они до сих пор ненавидели его из-за покупки дома и затянувшегося в свое время ремонта. Как минимум, его посчитают параноиком. Побеспокоить службу безопасности «Раммштайн»? Ага… Бугай на пороге его дома! Это еще смешнее. А если журналисты начнут сочинять сказки… Нет уж, не нужен ему подобный пиар. — Нет, — твердо сказал Рихард, вставая. — Никаких табличек. Никакой охраны. Я не хочу давать повод для сплетен. — Твое право, — Петер пожал плечами. — Тогда наслаждайся цветами, пока это не перерастет во что-то большее. Рихард ушел, раздраженный. Он чувствовал себя в ловушке: между своим правом на покой и громоздкими нормами приватности, между желанием разобраться в идиотской ситуации и страхом выглядеть придурком. Вернувшись домой, он бросил взгляд в мусорное ведро, где валялась уже увядшая роза. Кто-то играл с ним, зная, что его руки связаны — и законом, и его же репутацией. Рихард стиснул зубы. Хорошо… Если нельзя использовать камеры и охранников, придется поискать другие способы.

***

Рихард думал пару дней, исправно отправляя новые розы в мусорку. Решение пришло неожиданно, когда он копался в залежах оборудования в своей студии: микрофон! У него же полно качественного и очень качественного оборудования и один из микрофонов настолько чувствительный, что с легкостью уловит звуки происходящего за дверью. Если понять, в какое точное время цветочница приносит розу, то появится шанс подкараулить ее у двери или хотя бы разглядеть из окна. Решение, конечно, было спорным. С одной стороны — Рихард делал все незаметно и исключительно на своей территории, с другой — все обитатели его дома решат, что у него поехала крыша, если увидят студийный микрофон под дверью. Можно, конечно, им объяснить ситуацию, но тогда Кира точно потянется за успокоительным, а Максим может испугаться. Так что… Рихард предпочел поставить кучу будильников на телефон: вечером, когда все разбредались по своим квартирам, он устанавливал микрофон, а утром, ни свет ни заря, убирал его. И розу с порога. Это окончательно загнало его в режим совы, но, пока тур не маячил на горизонте даже близко, можно было позволить себе роскошь спать днем. На получившихся записях была куча ненужных шумов — какой-то орущий кот, ночной пьянчужка, веселая компашка, проезжающие мимо машины… Все записи были разными, но на них всегда повторялось одно и тоже — стук каблуков по брусчатке, потом шорох рядом с дверью и звук удаляющихся шагов. Это было оно! То, что Рихард искал — время визитов незнакомки. Промежуток с пяти до пятнадцати минут шестого был идеальным временем — утро уже наступило, но прохожие на улочках еще не появились. Теперь можно было не бегать каждый день с оборудованием и проводами к двери. Но эйфория была недолгой - Рихард быстро сообразил, что едва не наломал дров похлеще Тилля. Ага, решил увидеться с фанаткой… Воображение живо нарисовало ему заголовки, если вдруг что-то пойдет не так и она решит убежать или закричит: «Скандал: Рихард Круспе попытался изнасиловать фанатку!» или еще круче: «Гитарист «Раммштайн» чуть не похитил фанатку». Понятное дело, что скандал будет огромным и замять его не выйдет. Стоит девушке сказать хоть слово против него и поверят ей… Его прошлое было главным свидетелем со стороны обвинения. Так что, прямой физический контакт был абсолютно исключен. Что ему оставалось? Попытаться увидеть цветочницу из окон? Идиотизм. А если она сначала, с улицы напротив, изучает окна его дома? Или с трамвайной остановки. Отличный же наблюдательный пункт, где дождик не капает. Тогда, увидев, что ее пытаются поймать, она просто пройдет мимо. Все-таки рискнуть и поставить на окно камеру? А если какой-нибудь долбанутый сосед из дома напротив увидит ее и сообщит в полицию? Скандал обеспечен! Рихард не хотел это признавать, но ему оставалось только быть пассивным наблюдателем в этой странной пьесе, в которой какая-то девица установила свои правила игры… И он был вынужден им следовать! Но все равно любопытство взяло верх. Вернее, ему помогла домработница Рихарда, фрау Ваускас, прагматичная прибалтийская бабушка лет шестидесяти с небольшим. Однажды она как-то по-доброму спросила, указывая на мусорку с розами: — Она не хочет принимать ваше внимание? Странно. Рихард, решив, что фрау Ваускас и так видела до черта личного в его доме начиная с носок с проклюнувшимися пальцами и заканчивая… он предпочитал не вспоминать, что она однажды увидела, излил ей душу. Она внимательно выслушала рассказ, вытерла руки о фартук и сказала: — Мой муж Валдис встает с первыми птицами в любое время года и идет гулять с нашей таксой Гретой. Он мог бы сменить маршрут и… приглядеться к вашей двери во время прогулки, — она подмигнула Рихарду. На следующий день Рихард смущенно передал фрау Ваускас конверт с «благодарностью для Валдиса». Через три дня она принесла сложенный вчетверо лист бумаги, исписанный убористым почерком с жуткими грамматическими ошибками. Из него следовало, что Рихард был прав — розу приносила женщина. Она всегда появлялась со стороны трамвайной линии, и, как Рихард и опасался, какое-то время изучала взглядом дом и улочку. Незнакомка была невысокой, худой, одетой в изящное черное пальто. Капюшон был накинут на голову, но из-под него выбивались длинные светлые пряди. Каждый раз она подходила к двери, клала розу на нижнюю ступеньку, замирала, глядя на нее несколько секунд, а потом уходила вниз по улице, видимо, к автобусной остановке. Хоть так увидев свою цветочницу, Рихард ощутил смешанные чувства. С одной стороны, она перестала быть для него тенью, теперь он знал о ней хоть что-то — невысокая, худая блондинка. Но… такое описание подходило тысячам женщин в Берлине! Искать ее по этим приметам — все равно что иголку в стоге сена. Но… каким-то странным образом это внешнее наблюдение трансформировало раздражение Рихарда в некое подобие уважительного изумления. Он по-прежнему не знал, кто она. Но начал угадывать какая: дисциплинированная, с невероятным чувством времени, обладающая почти сверхъестественной способностью оставаться незнакомкой. И в этом было что-то… восхитительное. Девушка все идеально продумала, она играла в свою игру и при этом не причиняла ему сколько-нибудь серьезных неудобств. Всего лишь роза по утрам на ступеньке. При желании ее можно было даже не поднимать, а перешагнуть, оставив дворникам. Подумаешь… Однажды утром, глядя на новую розу, Рихард неожиданно фыркнул, а потом тихо рассмеялся: он, Рихард Круспе, тот, кто мастерски высасывал мозги из продюсеров, звукарей, осветителей, техников, оказался обведен вокруг пальца какой-то фанаткой. Это была лучшая шутка, которая приключилась с ним за последние годы.