keep the wolf from the door

С тех ледяных пор, ужасных времён, холодного дыхания войны прошло много лет. Кто-то сводил концы с концами, а я — пользовался чужим горем. Спекулировал всем, чем можно. Мне не было дела до чужих чувств, хотя вокруг сотни семей стояли на краю гибели. Да что там чужие — на самых близких мне плевать. Моя жена Милен. Голова вечно в пыли, в сале — словно сломанная игрушка, забытая в чулане. Лицо детское, разум невинный, а глаза полны страданий. Кто, если не я, вырвал бы её из той безнадёги? Она тонула в болоте: торговала хлебом у дядюшки-опекуна, выменявшего её за горсть монет, чистила витрины за гроши. От неё дурно пахло, но среди красивой и однотипной слизи я разглядел ярое желание жить — огонь, которого у меня не было. Керосиновый фитиль в груди. Я понял: только она станет верным компаньоном. Падёт на пол по взмаху руки. Отсечёт свою душу, когда моя окутается пустотой. Она не раздумывала ни секунды, когда я предложил уехать. А есть ли время думать у тех, у кого нет выбора? Это удел неудачников, на которых Бог, создав, не пожелал лицезреть. А может, видит — и ему нравится. Кто знает. Она поверила в сказку, где Золушка превратится в жену состоятельного, доброго мужчины. Через день после приезда мы поженились. Какое-то время я поддерживал иллюзию: завтрак в постель, театр, балы. Всё лучшее! Я не скуп на подарки, осыпал комплиментами. Именно со мной она расцвела — нежный лотос, который не стыдно показать в высших кругах. Доверие сыскать легко. Она — вещь. Я купил её душу, стёр личность. Она стала моей тенью. Кажется, будто отдельно от меня никогда и не существовала. Я хотел чувствовать себя властелином, сжимающим в кулаке весь мир. Люди — лишь букашки, ползущие за мной по картонным стенам моего королевства. Семья — моя вотчина. И в ней я — Бог, Отец, единственный судья. Делить с Милен ложе было противно — я всё ещё видел ту грязную девчонку. Но понимал: ритуал нужен, чтобы будто вынести самому себе ребёнка. Когда входил в неё, представлял, как головка младенца выходит из моего чрева. Испытывал непонятную эйфорию, которую потом яростно стыдился. Внушал себе: ребёнок нужен лишь для укрепления брака, для амплуа хорошего семьянина. Как же я разочаровался, когда родилась не копия меня, а девочка — точь-в-точь Милен. Вдобавок искривлённый нос. Я назвал дочь Эллой, не зная смысла имени. Просто вспомнил одну даму из высшего круга — с уродливым, сморщенным, как слива, лицом и закрученным носищем. При виде её я всегда смеялся про себя до колик. Элла подрастала. Я велел прятать её нос за маской, затравливал как мог. Оттого она и ходила с опущенной головой. Мне нравилось. Будто мстил за несуществующего сына — будто она съела его в утробе. Должен был родиться он, а не она. Я наказывал её за несбывшиеся надежды, как за первородный грех. В школу отдавать не хотел, выставлять в свет — тоже. Думал: может, там её затравят, и она сама сживёт себя со свету. «Элла, милая, — предлагал я, — может, тебя задушить, чтобы твоя никчёмная жизнь закончилась?» Она молчала, смотрела тупо сквозь меня. Какие мысли у этого создания? Скотина от скотины. Всё же отдал в школу. Такой уродившейся место — работать по дому, на улицу только по нужде, да и то в безлюдье. Продал бы за десятку, да мучить приятно. Никто не сделает это так искусно, как я. Мучать я любил всех. Чиновник свыше — только такие, как я, и могут работать в учреждениях. Сколько тяжких дел наворотили — не счесть. Зато наворованное посчитано, каждая копейка душу греет. Но за одну махинацию всё же огребли. Пришлось сжигать документы на даче. С той поры стал чаще выпивать — до полного забвения. Капитал растерял за картами. Не осталось ничего, кроме злости и ненависти к миру. Которую я и решил вымещать на семье.