Терновые венцы | Dikenli Taçlar

Когда я вышел на крыльцо, мой энтузиазм мигом испарился: на улице царила непроглядная, зимняя тьма. Липкая темнота заставила моё сердце биться чаще, однако когда я, собрав остатки мужества, сделал несколько шагов в сторону конюшен, она и вовсе вскружила мою голову. Воображение, воспользовавшись хрупкостью моего духа, тут же нарисовало мне множество рук, тянувшихся ко мне со всех сторон. Я помнил, что руки те были ни чем иным, как голыми ветвями ракитника, роз и жасмина. Но переубедить себя не удавалось до самого конца тропинки. Когда я преодолел бо́льшую часть короткого пути, мой взгляд зацепился за лампу, висящую над входной дверью домика. Ферхат-ага сидел на крыльце своего домика, куря папиросу. Я не сразу заметил голубую дымку, что окутывала его. Но клгда заметил, тут же почувствовал, как мой нос щекочет запах плохого табака. Может, табака там не было и вовсе? Мой отец курил очень не часто, а если и курил, то не рядом со мной, потому я не мог с толком оценить, был это настоящий табак или его дешёвая замена. После небольшой заминки, я двинулся дальше. Снег звонко похрустывал под ногами, разнося эхо по всему двору. Так и не скажешь, что днём здесь танцевала метель, купая в своей музыке всю улицу, всю округу и весь город в том числе. Мои пальцы покусывал мороз, но поднос я держал, крепко прижимая его край к своей груди. На секунду я испугался, что иду слишком медленно — щербет вот-вот покрылся бы тонким слоем льда, не ускорь я шаг. Я остановился, не доходя к деревянной ступеньке. Ферхат наспех потушил свою папиросу и сделал неудачный выпад в мою сторону — кубарем покатился к моим ногам. Не сказать, что я огорчился или испугался за него. Такого Ферхата я видел не часто, однако привык к его задумчивости. Встав и отряхнувшись, он аккуратно взял поднос из моих рук. — Благодарю, господин Селим. Да дарует Аллах счастья и долгой жизни вашему брату и вашей семье. Речь афганца меня не тронула ни на йоту. Я стоял перед ним, не отрывая взгляда от его смуглой кожи. Я не помню, были ли мы так близко раньше. Должно быть, нет. Я замер на месте, смотря, как вздрагивает его голая грудь — его сердце билось настолько сильно, настолько часто. Оглядываясь на себя в тот момент, я с восхищением наблюдаю за своей стойкостью и хладнокровностью. Недолго думая, я просто кивнул, повернулся, и зашагал к дому, не думая ни о чём, не видя перед собой ничего, кроме синеватой дымки папиросы и вздрагивающей кожи Ферхата. Кажется, в моих ушах — тогда и ещё много лет спустя — стоял призрачный звук беспокойно бьющегося сердца афганца.