I will be abstracted in your arms

Цирк изменился. Когда мы узнали всю правду, про копирование мозгов, про то, что мы всего лишь цифровые слепки, наступило странное, горькое облегчение. Мы продолжили жить. Но иногда накатывала тоска. Очень больно осознавать, что эта часть тебя никогда больше не почувствует, как после долгого дня пахнет собственная подушка. Никогда не обожжёт пальцы о горячую кружку, когда завариваешь чай в спешке. Не услышит, как за окном шумит дождь, барабаня по подоконнику, и не поймёт, что это самый уютный звук на свете. Никогда не проснётся от того, что кто-то готовит завтрак на кухне. Никогда не встретит семью и никогда не заведёт свою. Никогда не заснёт в обнимку с кем-то, слушая чужое ровное дыхание. Другая моя часть будет жить и чувствовать все эти прелести, а я останусь здесь, в этой вечной карусели из цвета и пикселей. Хоть Кейн и старается сделать цирк максимально комфортным, уютным, но это никогда не сравнится с реальностью. Это как смотреть на чужую жизнь через замочную скважину, видишь свет, слышишь смех, но никогда не сможешь войти. Я часто вспоминаю момент, когда… когда Джекс рассеялся. Я очень скучаю по нему. А ведь мы так и не поговорили. Он ушел, растворился в этом неестественном свете, оставив после себя лишь пустоту. Я учусь играть на пианино, прямо как он. Мои пальцы неуклюже нажимают на клавиши, но я слышу в этих звуках его насмешливый голос. Я даже попробовала сломать четвертую стену, как он. Конечно, не знаю, получилось ли у меня это так же дерзко и красиво, как у него, но я стараюсь. Ради него. Чтобы хоть так быть к нему ближе.

***

В центре цирка, на мягких диванчиках, сидели Помни и Рагата. Их голоса эхом разносились по цирку. — Это безумие, — вздохнула Рагата, отпивая из кружки с дымящимся чаем. — Я до сих пор оглядываюсь по сторонам, будто жду, что сейчас он выскочит из-за угла и скажет что-то колкое. Помни улыбнулась, но в глазах заплелась грусть. — Или что кто-то скажет, что мы слишком скучные, — продолжила она. — Ох, Помни, — Рагата хмыкнула. — Знаешь? Иногда я даже скучаю по прошлому. Помнишь, как раньше мы носились с пистолетами по всему цирку. Тогда он постоянно появлялся из ниоткуда, крича о новых приключениях. — Ага, как в тот раз, когда Джекс… — Помни запнулась, имя застряло в горле. — …сказал, что мне не видать рога единорога. В цирке повисла тяжёлая тишина. Слышно было только, что вдали кто-то болтает. Рагата посмотрела на подругу поверх кружки, её взгляд смягчился. — Это было забавно. Он всегда был… непредсказуем. — Да, — прошептала Помни, теребя край своего комбинезона. — Он всегда был таким. Рагата взяла Помни за руку, сжимая её в утешающем жесте. Её голос стал чуть тише, почти шёпотом, будто она боялась спугнуть их общую память: — До сих пор не могу поверить, что Джекса нет. Помни вздрогнула. Сердце сжалось в тугой комок, к горлу подступила горечь. Она попыталась улыбнуться, но её губы предательски дрогнули. Она посмотрела куда-то в пространство, на пустое место, где ещё недавно мог стоять он. — Да… Без него всё по-другому… — Она замолчала, чувствуя, как к глазам предательски приливают слезы, обжигая изнутри. Её голос сорвался на хриплый шепот: — Мне… Мне его не хватает. Рагата нахмурилась, её рука сжала плечо Помни. Она заглянула в её блестящие глаза, пытаясь найти там проблеск тепла. — Он относился к тебе не так, как к остальным, — мягко сказала Рагата. — Он сложный человек, Помни. Он прятался за этой маской, за цинизмом и дурацкими шутками, но я уверена: в глубине души он любил тебя. По-своему. Так, как умел. У Помни перехватило дыхание. Она вспомнила, как при восстановлении цирка Джекс топтался рядом, сжимал губы. Его глаза смотрели на неё с какой-то странной, почти болезненной тоской. — Он ведь пытался… Пытался подойти ко мне, когда мы восстанавливали цирк… — Её голос дрогнул, и Рагата услышала короткий, сдавленный всхлип. — Но из-за его «правил», из-за этой дурацкой стены, что он выстроил вокруг себя, он… он просто сказал «забей». — И тут Помни прорвало. Слезы хлынули по щекам, голос стал дрожащим и надрывным: — Если бы я подошла к нему! Окликнула его! Взяла за руку, не дала ему уйти! Залезла бы ему в душу и вытащила оттуда всё это! Он… он бы не рассеялся! Это я виновата... Рагата, не раздумывая, отставила кружку и притянула подругу в крепкое объятие. Она чувствовала, как вздрагивают плечи Помни, как она пытается сдержать этот порыв, но не может. — Нет, — твердо сказала Рагата, гладя Помни по голове. — Нет, Помни. Это не твоя вина. Ты не могла знать. Ты не могла его спасти от него самого. Он выбрал это сам, даже если и не хотел. — Она отстранила Помни от себя, заглядывая в её заплаканное лицо. — Ты самая смелая из нас, ты — наша надежда. И ты не дашь этому сожрать себя, слышишь? Ты — наша Помни. Самая стойкая. Помни шмыгнула носом, вытерла мокрые щёки ладонью, пытаясь взять себя в руки. В её влажных глазах промелькнула искорка решимости. Она слабо улыбнулась подруге. — Я… я схожу к нему. Рагата мягко улыбнулась в ответ, понимая, что именно там, у ямы рассеянных, её подруга находит покой. — Иди, — шепнула Рагата, наблюдая, как Помни поднимается с диванчика и, чуть покачиваясь, направляется к выходу из центрального зала. Кейн, словно чувствуя вину, построил аккуратную каменную лестницу, которая уводила вниз, к той самой зловещей, но такой родной теперь пропасти. Помни спустилась по ней, каждый шаг отдавался в грудной клетке глухим эхом. Она встала возле стеклянной стены, разделяющей их мир и ту бездну, где плавали абстракции. Она просто стояла, смотрела на воду. Поверхность была спокойной, и в ней отражался тусклый свет. Затем она закрыла глаза. Она думала о его голосе, о его наглой улыбке, о его силе и о той слабости, которую он так тщательно прятал. Ей казалось, что она чувствует его запах, хоть и в цирке нет ни вкуса, ни запаха. Видимо параноя. Она тосковала по нему всей своей цифровой душой. И тут она почуствовала, на уровне подсознания, на грани реальности, она почувствовала присутствие. Она открыла глаза и замерла. Через стекло на неё смотрело бесчисленное множество разноцветных глаз. Они мерцали, смотрели с любопытством, узнаванием и какой-то щемящей нежностью. Её сердце пропустило удар. Помни приложила руку к холодному стеклу. Она улыбнулась, чувствуя, как слёзы снова обжигают глаза. Абстракция медленно потянулась к ней. Часть этой мерцающей массы отделилась и прижалась к стеклу с другой стороны, точно напротив её ладони. Помни тихо рассмеялась. Смех вышел нервным, сбивчивым, на грани слёз. Она почувствовала, как к глазам опять наворачиваются слёзы — от умиления и от тоски. Но в следующее мгновение произошло невероятное. Конечность абстракции прошла сквозь стекло, словно его и не было. Она сформировалась в руку, в ладонь, которая точно повторяла очертания его... его руки. Их пальцы соприкоснулись. Резкая вспышка ослепила её. Мир закружился в калейдоскопе ярких цветов. Они переливались, складывались в незамысловатые фигуры, вращались и сталкивались друг с другом, издавая едва слышный звон. А затем — тьма. Глубокая, абсолютная, но не пугающая. Помни с трудом открыла глаза. Она лежала на чем-то твёрдом. Вокруг была только чернота, беззвёздная и бесконечная. Но в шаге от нее, на краю этой темноты, стоял знакомый фонарь. Тот самый, под которым она видела его в последний раз. Его мягкий свет освещал лишь крошечный пятачок пространства. Она попыталась опереться на руки, чтобы привстать, но тело оказалось слишком тяжёлым. Мышцы не слушались. Она дернулась ещё раз, безуспешно, как вдруг услышала голос. Тихий, хрипловатый, с нотками той самой привычной насмешки, которая разрывала ей сердце: — Пом? Она замерла. Воздух застрял в лёгких. Собрав все силы, которые у неё были, Помни приподняла туловище. Голова кружилась, руки дрожали. Она с трудом повернула голову в сторону голоса и… увидела его. Джекс стоял в полумраке, залитый тёплым светом фонаря. Он был точно таким же, как в ее воспоминаниях: фиолетовый кролик с этой вечной, ленивой полуулыбкой на морде. Но в его взгляде не было привычного сарказма. Они смотрели на неё с испугом и нежностью. Он смотрел так, будто увидел призрака, будто она была самым невероятным чудом в его теперь абстрактном мире. Она попыталась подтянуться на руках, подняться к нему, но пальцы разжались. Её тело обмякло, и она, зажмурившись, приготовилась к удару об пол. Но удара не последовало. Сильные руки подхватили её. Она почувствовала себя невесомой, а потом тепло. Она открыла глаза и увидела его совсем близко. Он сидел на коленях, прижимая её к своей груди. Джекс смотрел на неё сверху вниз. И в его глазах появился привычный огонёк и он усмехнулся. — Как всегда, в своём стиле, — сказал он, и от этого голоса по её спине побежали мурашки. Помни не сдержала смеха. Он вырвался из груди, нервный, дрожащий, счастливый. Она смотрела на него, боясь моргнуть, а то она опять потеряет его. — Джекс, — выдохнула она, и в этом слове было всё: и тоска, и любовь, и облегчение. — М? — Он поднял бровь, притворяясь, что не понимает. Она покачала головой, всё ещё не веря своим глазам. — Как… что ты здесь делаешь? А я где? — спросила она тихо, прерывисто, цепляясь за его взгляд. Джекс пожал плечами, его лицо стало чуть серьезнее. — Не знаю. Я просто… всё время, после того как… — он кашлянул, заменяя слово «рассеялся», — …я был здесь. Я думал, я сойду с ума от одиночества. Помни смотрела на него расширенными глазами. Она видела, как дрожит его рука, как он пытается держать маску безразличия, но не может. — Или это всё твоя больная фантазия, Пом-Пом, — вдруг выдал он, и на его губах заиграла кривая, вымученная ухмылка. — Настолько скучаешь по мне, что выдумала меня в своей голове? Её глаза наполнились слезами. Она сжала пальцами его комбинезон, сильнее, до боли, боясь, что он исчезнет, боясь, что это и правда лишь игра её воспаленного разума. — Да ладно тебе, — его голос стал мягче, он скорчил гримасу, — тише, тише, я просто шучу. — Он помолчал, глядя на её мокрые ресницы. — Не удачно, да? — Да, — ответила она, всхлипнув. — Я очень скучаю, Джекс. Он вздохнул, прижимая её к себе чуть крепче. — Ну, видимо, у нас есть время поболтать, — сказал он, — раз уж мы так и не успели тогда. Помни закусила губу. Слезы текли по щекам, но она улыбалась. Она вцепилась в его комбинезон, притягивая его к себе, словно хотела стать с ним единым целым. — Я… — начала она сквозь слезы, — это всё я… Если бы я тогда подошла к тебе… — Но-но-но-но-но, — протараторил он, мягко, но настойчиво закрывая ей рот своей рукой. Затем он убрал ладонь и, чуть коснувшись её щеки, большим пальцем стёр мокрые дорожки слёз. — Расскажи мне что-то весёлое. Что-то хорошее. Помни замерла. Она смотрела в его глаза, и в них горел какой-то голодный, жадный интерес к каждому её слову. Она задумалась. Что же ему рассказать? Что может его развеселить? И она решила. Она расскажет ему всё. Обо всех. — На самом деле Кейн жив, — начала она, и голос её окреп. — Но он уже не мучает нас своими безумными приключениями. Он пытается сделать цирк комфортнее для нас. Он играет с нами в настольные игры, смотрит, как рисует Гэнгл. Зубл даже открыла свой бар у нас в цирке. — Она усмехнулась, утирая остатки слез. — Хах, Кейн так хлопал, когда она сделала напиток… А я… — Она сделала паузу, и её глаза заблестели теплом. — Я учусь играть на пианино. Джекс прыснул со смеха, коротко, искренне. Его глаза засияли, и он широко, по-настоящему улыбнулся ей в ответ. Он молчал, но его руки, казалось, жили своей жизнью: он завороженно крутил прядь её волос, наматывая их на палец, не отрывая от неё взгляда. Он слушал так жадно, будто это было самое важное, что он слышал в своей жизни. Помни задумалась, что ещё она забыла сказать. И вдруг поняла. Она не рассказала ему о самом главном. О том, что он не успел узнать, о том, что он ушел с мыслью, что в реальности всё осталось по-прежнему. — И Кейн показал нам одно видео, — продолжила она, и голос ее стал тише. — Там… там была наша настоящая жизнь. В реальном мире. Джекс замер. Его пальцы перестали крутить её волосы. Он смотрел на неё с застывшим, почти испуганным лицом. Он боялся спросить. Боялся, что там всё так же пусто и безрадостно, как и тогда. — Рагата, — продолжила Помни, глядя ему прямо в глаза. — Сьюзи Дж. Аккерман. Она покинула родной дом, оборвала все связи с матерью и добилась успеха в карьере. У неё появилось много настоящих друзей. Джекс сглотнул. Он завороженно смотрел на её губы, боясь пропустить хоть слово. — Гэнгл. Зоуи Рагахаван. Она восстановилась в больнице после ДТП. Уволилась из закусочной и начала выкладывать страницы своего веб-комикса. Его дыхание стало тяжелее. — Зубл. Райли Верселис. Помнишь, она говорила, что была барменом, татуировщиком и не могла определиться? Так она определилась: она открыла свой бар. Помни замолчала, набираясь сил. Она видела, как в его глазах застыла мольба, как его пальцы, сжимающие её плечо, дрожат. Он переживал, он боялся услышать про себя. — Ты, — произнесла она, и её голос дрогнул. — Лерой Матео. Ты начал снимать квартиру со своим другом. Ты обрёл стабильный заработок. И часто ходишь с друзьями в бар Райли. — Она улыбнулась ему самой тёплой улыбкой. — У тебя всё хорошо, Джекс. Он замер на мгновение, а потом его руки задрожали сильнее. Из его глаза выступила единственная слеза. Он резко притянул Помни к себе, уткнувшись носом в её шею. Он обнимал её так крепко, что она почти не могла дышать, но ей было всё равно. Она слышала его хриплый шепот, пропитанный облегчением: — Слава богу… Я… я так рад. Так рад… Помни повернула голову, подстраиваясь под удобный угол. Её руки легли на его плечи, пальцы вцепились в ткань его комбинезона. Они сидели так, сплетенные в объятии, растворяясь друг в друге, в тишине, нарушаемой лишь их дыханием. Она чувствовала, как быстро бьется его сердце. Его шёпот прервал их объятие, просочившись прямо ей в ухо, горячий и колючий: — Но ты не поведала свое имя, Пом-Пом. Он отстранил её от себя, взяв за плечи, и заглянул в глаза. Он ждал. Его взгляд был пристальным, требовательным и выжидающим. Помни усмехнулась, вытирая остатки влаги с лица. — Хах, Эбигейл Брукс. — Она покачала головой. — Я так и работаю бухгалтером. Но я стала более открытой и стала проводить время с друзьями. Они даже снимаются со мной. Я… я рада. — Ну всё, Пом, — Джекс усмехнулся, и в его глазах опять появился, тот самый огонёк. — Твой контент скоро захватит интернет. Теперь будешь популярной. Они рассмеялись. Этот смех разорвал тишину черноты, сделав её светлой. Помни опустила взгляд на его руки, лежащие на её талии, и, как завороженная, переплела свои пальцы с его. Он ответил на это. — А кстати, я хотела спросить, — начала Помни, поднимая на него задумчивый взгляд. — Валяй, — кивнул он. — Когда я прошлый раз попала сюда, я увидела двери. Там было, то, что ты думаешь о нас. Джекс скрипнул зубами, но не отвел взгляда. — Но одна дверь была заколочена, — продолжила Помни. — Я так и не смогла туда зайти. Что там? — Давай хоть какой-то секрет останется при мне? — подмигнул ей Джекс, и это был самый очаровательный и самый раздражающий жест в её жизни. Она засмеялась, чувствуя, как в груди теплеет. — А я так и не увидела дверь обо мне, — намекая сказала она. Потом почти шёпотом спросила Помни, глядя на него с надеждой. — Что ты обо мне думаешь? Джекс в ответ только прижал ее к себе, положив подбородок на её макушку. Он помолчал, и его голос, когда он заговорил, был низким, вибрирующим и до боли искренним: — Ты мне дорога. Знаешь… слишком дорога, чтобы даже я мог это объяснить. Он отстранился, провел рукой по её щеке, задержав взгляд на её губах. А затем он поцеловал её. Это был нежный, но в то же время жадный, трепетный, бесконечный поцелуй. Он словно вливал в неё всю ту тоску, все те слова, которые не успел сказать при жизни. Его губы были теплыми, настойчивыми, в них чувствовалась какая-то отчаянная нежность. Помни чувствовала, как его пальцы касаются её волос, как он невесомо проводит по линии скулы. Она таяла в этом поцелуе, растворялась в нём, забывая обо всём. Когда он оторвался от неё, его глаза были полуприкрыты, а дыхание сбивчивым. — Как думаешь… — прошептала Помни, глядя на него в упор. — Лерой и Эбигейл встретятся? Джекс посмотрел на неё с такой нежностью, от которой защемило сердце. Он не знал ответа. Он не мог знать, что готовит им судьба. Но в глубине души он молился об этом. Он хотел этого больше всего на свете. — Не знаю, — честно ответил он. И он снова поцеловал её. Она не открывала глаз. Она ловила каждое мгновение этого поцелуя, впитывая его тепло, его вкус. И уже сквозь поцелуй, едва касаясь губами её губ, он прошептал: — Спасибо. Она открыла глаза. Она лежала на полу, на том самом месте у стеклянной стены. Вокруг кружилась его абстракция. Помни медленно поднялась на ноги. Она вытерла остатки слез с лица, а абстракция всё это время смотрела на неё. Помни помахала ей рукой. И абстракция, будто поняв, отплыла назад, к двум таким же фигурам, мерцающим в глубине. Она ушла. Она знала, что ещё не раз придет сюда. Боль от утраты никуда не делась. Она никогда не переживет и не забудет его. Он навсегда останется в её памяти, в этом цирке, в этой яме. Но она уходила счастливой, радуясь, что они всё-таки поговорили. Что он знает. Что он знает, что она его помнит.

***

Эбигейл подорвалась от резкого звука дверного звонка. Она метнулась к двери, распахнула её и замерла. На пороге стоял молодой парень — высокий, с яркой, почти наглой улыбкой во все тридцать два зуба. В руках у него была коробка с её посылкой. Он усмехнулся, и, поднимая руку к виску в шутливом жесте, отрапортовал: — Посылка доставлена, мисс! Эбигейл не смогла сдержать улыбку. — Хах, — усмехнулась она, забирая посылку. — Вы так при каждой доставке орёте? — Нет, — парень подмигнул ей, протягивая бумагу для росписи. — Только красивым и достойным дышать со мной одним воздухом. Эбигейл удивилась такой наглости, но неожиданно для себя нашла это забавным. Пока она расписывалась, он протянул ей пустой лист бумаги. Она удивленно подняла бровь. — И что мне с ним делать? — спросила она. Парень наклонился чуть ближе, его голос стал ниже и игривее: — Оставьте свой номер.