В глазах твоих море.

      Поездка в лагерь была уже не только и не столько привычкой, сколько приятной традицией. Потому что лето, тепло, кучу друзей можно завести. Да и вообще, спокойнее, особенно работающим родителям — ребёнок под нормальным присмотром. Да, конечно, не обходится без казусов, тем более, если у этого самого дитя шило в одном месте и ручонки чешутся делать, пусть даже по доброте душевной, но маленькие пакости.       Хотя в юном-подростковом возрасте уж без этого точно никак.       Антона по таким вот детским оздоровительным лагерям посылали с десяти лет, когда уже и мозги есть в достаточном количестве, и логика-сообразительность работает не только на уровне «хочу-надо», а ещё и критически всё анализирует.       Шастуну шестнадцать и, честно, в этом году он никуда ехать не собирался и не планировал. Потому что, откровенно, после экзаменов последнее, чего хочется — это выезжать за город. Ему и дома было замечательно, несмотря на попытки матери сына куда-нибудь сбыть, для его же блага и развития, разумеется, да и, в конце концов, просто, чтобы развеялся.       Все прения и вопросы вместе с недопониманиями решил Серёжа Матвиенко, друг ещё с детского сада. А то и раньше. Сам Антон не помнил совершенно, а спрашивать у кого-то казалось, как минимум, странным. И вот уж кому точно надо было сменить обстановку, особенно после очередной любовной неудачи и очередной девчонки, кинувшей его после пары месяцев отношений. Тот день, наверное, был назван траурной датой и вообще был помечен чёрным кружочком, чтобы точно не забыть. Каждое расставание Матвиенко проживал болезненно и с криками, что «больше никого и никогда!». Самое длинное воздержание после таких возгласов было, кажется, месяца три.       И ни про какую Машу-Дашу-Сашу Серёжа тогда уже не помнил. Потому что была Света-Лена-Оля.       Пара недель нытья до и во время экзаменов и Антон всё-таки сдаётся, плюнув на всё. Друг он, в конце концов, или так? О том, что у матери уже на следующий день очень удачно были на руках путёвки он старался не думать, как и о возможном сговоре. Мало ли совпадений в жизни?       Хотя, откровенно, Шастун, который за своё существование умудрился ещё ни разу по-настоящему не влюбиться, всего этого до конца не понимал. Ну, красивая, да, есть на что посмотреть и за что подержаться; ну, бросила, так что теперь? Бывает. Найдётся ещё лучше. Желательно раз и на всю жизнь, по крайней мере ему самому хотелось именно так. Несмотря на уже далеко не детский возраст, в сказки Антон всё ещё продолжал верить. Может, не так, как в пять, конечно, но всё же.       Впрочем, в случае Матвиенко сценарий «раз и навсегда до гроба» просто невозможен, уж слишком быстро ему начинало всё надоедать и приедаться. Хотя, безусловно, ни с одной девушкой он сам, по своей собственной инициативе, не расстался. То ли совпадения, то ли магия, то ли они просто не выдерживали.       Так глубоко в чужую жизнь Антон не вникал, хватало общих сведений и необходимости, пусть добровольно, но поддерживать и выслушивать. Да и как-то привычно это уже, по-родному.       Тем более, что год должен был оказаться весёлым — намечалась круглая дата с основания лагеря, так что... Плюсы, пусть и с трудом, но получилось найти.       Да и вообще, может, даже к лучшему это всё. Новая-старая картинка перед глазами, то ли прощание с прошлым, то ли взгляд в будущее.       На сбор небольшого чемоданчика и спортивной сумки времени уходит гораздо больше, чем могло бы. Это последняя, слабая попытка бунта, пусть и с четким пониманием: ничего уже не изменить. Ехать Антон всё ещё не хочет совершенно, тут ничего не изменилось. Даже лёгкая простуда никакой помощи не оказывает — ко дню заезда он уже успевает полностью выздороветь.       Обидно.       Не радует и толпа в электричке — давка, душно, противно. Хорошо хоть, что места сидячие — это хоть немного, но успокаивает. И ещё не замолкающий Серёжа под боком только поднимал настроение. Так что и несколько часов в пути просто пролетают незаметно, как будто ничего и не было. Настроение, впервые за достаточно долгое время, ползёт к ста процентам.       На станции их кучно собирают в автобус, один из трёх, и это ещё не все одним днём приезжают. Сначала совсем малявки, потом постарше, дальше уже совсем старшие. В целом, система Шастуну нравилась, дети не перемешивались и следить за каждой группой было проще.       А вообще, откровенно, — ничего не меняется. Всё те же немного обшарпанные домики, тихий лесок и пёс Барбос в качестве охраны. Хотя с данной ролью он справлялся не очень хорошо: слишком ласков и любвеобилен был.       Не менялся и Павел Алексеевич, директор, как он сам говорил, «всего этого балагана». Замечательный и позитивный человек, находящий плюсы в любой жопе. Хотя и его сарказм, ставящий порой в тупик... Немного напрягал. Не всегда было понятно, то ли Воля шутит, то ли действительно так думает. Хотя в большинстве случаев, конечно, был первый вариант. И даже так, как старший товарищ и умный взрослый он ни разу не подводил, с какой бы мелочью дети к нему не приходили. Потому что для каждого из них это было по-своему важно.       Даже комнаты, кажется, совсем не меняются — три кровати, тумбочки при них, общий шкаф для одежды. Несколько трещин на потолке, которые, кажется, были, есть и будут до самого конца мира. Спальные места те же — с панцирной, немного продавленной в середине, сеткой. Ими с Серёжей сразу же занимаются боковые, ибо у окна то дует, то жарко, то солнце в глаз светит. Претензию, в общем-то, можно было найти в любом случае, главное, иметь желание.       На заправку кровати уходит минут пять, всё уже давно отработано: что куда пихать и как лучше складывать. И пусть не совсем аккуратно, кто ж будет следить?       Антон вздыхает свободнее, растягиваясь на постели. Раньше она казалась бесконечно огромной, а сейчас едва хватает — почти два метра роста, ничего не сделаешь.       — И чё так сопротивлялся? — Шастун переводит взгляд на трещину в потолке. — Хо-ро-шо.       — Дурак потому что, — Серёжа кидает сумку себе в изножье кровати, сам садится рядом. — И друзей не любишь.       Под ленивые переругивания разбираются и складываются вещи. Годы подобного времяпровождения даже не вызывают споров, где чья полка и кто куда кладёт сумки. А уж когда рост определяется окончательно, то даже маленькие возмущения сходят на нет.       — Думаешь, подселят кого? — Матвиенко кивает на пустующую кровать.       — А когда мы тут вдвоём жили?       — И то верно.       Серёжа, как последний штрих, усаживает на свою подушку неизменный символ путешествий — кривовато сшитую и несколько раз заштопанную самостоятельно — рысь. По крайней мере, парень сам всю жизнь так считал. Символ детства, от которого не было пока никакого желания избавляться ни при каких обстоятельствах.       До общей линейки остаётся всего-то час, которые тратятся на полную чушь в виде залипания попеременно в потолок и телефон. Чем-то ещё заниматься тупо лень, подниматься и куда-то идти — тем более. Хочется просто побыть в состоянии амёбы хотя бы остаток сегодняшнего дня, но, увы, не положено.       Официальная часть, как и всегда, проходит возле пусть небольшой, но сцены. В целом, на лагерь хватает, особенно когда всё-таки подключается долгожданный микрофон.       — Добрый уже почти вечер, самые несчастные в мире дети, — Павел Алексеевич замолкает на некоторое время, давая отшуметь. — И добро пожаловать! Мучать я вас тут не буду, разве что совсем немного и по делу...       Антон, сидящий с самого левого края, в задних рядах, на это всё внимания почти не обращает — слышал уже многократно, пусть с маленькими отступлениями, но общий смысл оставался всегда один и тот же. Вступительное слово, немного о распорядке, немного о правилах, куда обращаться в случае разных чрезвычайных ситуаций и прочие мелочи. Выучил уже, неинтересно.       Гораздо занимательнее было рассматривать вожатых, где из десяти человек знакомых лиц было всего трое, если никто не изменился настолько радикально, что просто не узнать. Да и в какой-то момент становится совершенно плевать, на остальных.       Антоново внимание привлекает один из парней-вожатых, притом настолько, что отлипнуть взглядом просто не получается. Да, может, не Аполлон, но уж Орфей — точно. Как раз полностью отвечающий внутренним параметрам: высокий, стройный, мордашка симпатичная. Список подходящих качеств у Шастуна действительно не то, чтобы был слишком длинным.       В конце концов, в любом случае вряд ли бы у них вообще что-то нормальное получилось — на такую красоту явно все девчонки давно уже слетелись и какой-то точно повезло. А ему, Антону, только и остаётся, что в сторонке облизываться.       Потому что, возможно, сейчас ему повезло в первый раз в своей жизни влюбиться как взрослому. Все те мимолётные симпатии на картинки в журналах или по телевизору в расчёт можно было даже не брать. И, как на зло, точно в того, кому он явно нужен не был. Нет, ну, в самом деле — тощий подросток, как говорится, ни кожи, ни рожи, и вообще. Есть нормальные люди, а не он, ещё года три назад окончательно принявший свою неправильность.       Да, у него стоит на мужиков. На красивых мужиков. Тогда как девушки не цепляют больше, чем просто «эстетически красиво». Сначала казалось, что это с ним что-то не так, потом с миром вокруг и просто не получается найти свой типаж. Потом... долгая попытка всё-таки до чего-то докопаться и разобраться в себе. Определился.       И как с этим жить в пятнадцать было совершенно непонятно. В шестнадцать, собственно говоря, тоже, но оставалась надежда, что дальше вот точно станет проще.       Сейчас, смотря на этого Арсения, приходит простая истина — да нихрена. Потому что невозможно быть настолько охрененным. Ещё и глаза эти почти прозрачно-голубые... Если верить в теорию родственных душ, — а Антон готов сейчас верить во всё, что угодно, — то он только что нашёл свою. Лучше уже явно не будет, а хуже совершенно не нужно.       После построения парень про вожатого старается не вспоминать даже, занятый вместе с Матвиенко исследованием лагеря на предмет появления чего-нибудь нового. Такого не обнаруживается, зато старая баня, про которую ходило множество страшилок, развалилась окончательно — только задняя стенка и осталась стоять, подпираемая сосной с внешней стороны.       На вечерних посиделках возле костра Шастун в наглую подсаживается к своему вожатому. Такое названием он, правда, себе позволяет только мысленно, но и что-то делать, как-то менять обозначение совершенно не хочется, пусть будет, как будет. Вообще немного неловко, совсем капельку стыдно, но не завести разговор, даже о какой-то мелочи вроде погоды на завтра, не попытаться наладить контакт — просто невозможно. К тому же, Арс оказывается достаточно открытым, по крайней мере, для беседы о таких мелочах.       Тем более, что разница в возрасте у них оказалась не настолько огромной, как виделось изначально — всего четыре года, как узналось из разговора и предложения обращаться всё-таки на «вы», ибо как так-то. Антон за это «выканье» почти получает подзатыльник. Разница не очень большая, но парню какое-то время кажется, что это почти целая вечность.       И всё-таки... всё-таки с Арсом хорошо, настолько, что Шастун просто расслабляется и отпускает себя. Даже лучше всё выходит, чем с Серёжей, который весь вечер строил обиженные пантомимы и дул губы, безмолвно напоминая о договорённости провести время вместе. Молчаливый укор, как он есть, особенно в сочетании с глазами побитого щенка — это Матвиенко тоже умел прекрасно, наверное, только так до девятого и дотянул. Учителям просто жалко было. Хотя учился, конечно, тоже стабильно, иногда даже пятёрки проскакивали в массе троек и четвёрок. Антон на все потуги друга привлечь его внимание сейчас только улыбался скромно, мол, извини, но очень надо. Потому что отлипнуть от Попова оказалось просто невозможно.       Да и вся робость постепенно испаряется, стоит принять для себя простую истину — Арсений точно такой же простой человек, готовый к ним относиться вполне нормально и не шпынять за каждую мелочь.       — Я тебя ещё достану за этот месяц! — Антон улыбается слегка нахально, позволяя себе при этом маленькую вольность — боднуть вожатого в плечо. Жест полного доверия в его парадигме, который он позволял себе в отношении только самых близких, так что Попов, хоть и не зная, пусть радуется, что его фактически приняли в семью. — Готовься.       — Вас у меня таких половина лагеря, а руководитель я достаточно жёсткий, так что кто кому надоест ещё очень большой вопрос, — Арс легко хлопает собеседника по плечу. — А теперь марш в комнату, пока я не зачёл тебе несоблюдение режима!       Шастун кивает и бодрым шагом топает к себе в корпус. В животе — бабочки, за спиной — крылья, и вообще он самый счастливый человек на планете. Вряд ли у него хватит смелости продолжать в том же духе весь оставшийся месяц, но... Даже если и нет, то хотя бы этот день станет лучшим воспоминанием. Тем более, ничего такого он и не сделал, всего лишь познакомился с новым вожатым, которого не знал, решил прощупать и прочее. Оставшихся парней он ещё с прошлого года помнил, нормальные ребята.       А тут новое лицо, пусть и достаточно скрытное. В целом, это не такая уж помеха — государственных тайн Антон выведывать не собирался, сам же потом проболтает, при том случайно. На то, чтобы прикоснуться к прекрасному, хватит и более поверхностных встреч. Потому что на то, чтобы предложить отношения духу точно не хватит, несмотря на всю симпатию и влюблённость. И даже если помечтать... Куда ему такое?       Арсений слишком возвышенный для простого воронежского школьника, который пока даже не определился, что хочет от жизни дальше. Хотя нет, от точно желает невозможного — Попова себе в личное пользование. Несбыточно.       В комнате темно, но Серёжа, судя по холмику одеяла на кровати, дуется. Потому что спать полностью завёрнутым во что-то совершенно не его метод, даже зимой. Слишком жарко и вообще неудобно.       А ещё радует, что никого третьего к ним так и не подселили и очень хотелось бы, чтобы так и осталось. Всё-таки вдвоём жить значительно более спокойно, даже если нужно решить вот такие мелкие конфликты, о которых через пару дней никто из них не вспомнит.       — Серё-еж... — Антон тянет протяжно, ласково, шурша у себя в сумке.       — Тут таких нет, — выходит глухо и почти неразборчиво, но при желании понять по отдельным звукам вполне можно.       — А у меня тут шоколадка есть. Будешь?       Матвиенко хоть и ныл, что надо бы немного похудеть, да только от сладкого отказаться не мог в принципе. Зато за спорт взялся активнее: то отжимания, то приседания, то ещё куча всего, а в редких случаях бег. Вроде как даже помогало, по крайней мере, по его собственным словам.       — Не буду!       — Будешь-будешь, твоя любимая, — и куда-то вглубь одеяла подтыкает, точно зная, что долго без дела она там лежать не будет, — с орехами.       Вообще, конечно, не только его, но ради такого дела Антон готов пожертвовать одним сникерсом, не обеднеет. Сохранить дружбу ему гораздо важнее. Шуршание слышится через пару минут, так что можно сказать, что маленькое потепление уже начинается. И это, безусловно, радовало.       Матвиенко оттаивает до того, что сам желает спокойной ночи, правда, предварительно кинув в своего соседа скатанным фантиком.       — Серёж... — Антону не спится, а вздыхать в подушку в одиночестве просто уже надоело.       — Спать ты мне сегодня тоже не позволишь?! — и что-то ещё добавляет на армянском, явно матерное, потому что это же выражение Шастун слышал, когда друг в хлам разбил телефон.       — Я тебе потом ещё что-нибудь дам, если выслушаешь.       — Арсению своему давай! — несчастная плюшевая рысь врезается в стенку почти над головой. — А я спать хочу!       Антон вздыхает, прикусывая губу. Серёжа, конечно, о его ориентации знал давно и прекрасно, даже принял, пусть и со скрипом, не сразу, но всё-таки. В любом случае, одно дело просто разбрасываться словами, можно списать, что пошутили и забыли, а совершенно другое — признаваться в открытую в своей любви. Тем более, когда вроде и определился, а с другой стороны гложут сомнения — вдруг нет, просто подходящая девчонка ещё не встретилась?       — Я бы с удовольствием, — Матвиенко удивлённо присвистывает и приподнимается, — только он-то явно нормальный! А...       — Так, Шаст, стоп, тормози. Ты мне заявляешь сейчас, в почти двенадцать ночи, что готов лечь под нашего прекрасного вожатого, мне не показалось?       Антон кивает темноте. Хотя бы не послал, уже хорошо, может, и дальше всё будет нормально. Потому что страшно, даже перед лучшим другом. Вдруг у Матвиенко тоже такое — друг просто не разобрался, не понял ещё себя и прочее. И лучше просто переждать, а потом свести с подходящей кандидаткой, чтобы всё как у всех.       — Вот ни раньше, ни позже!       Шаст приглушённо угукает в подушку.       — И что ты собираешься делать? — Серёжа после небольшой паузы снова подаёт голос.       Хочется орать, что совершенно ничего, Арс его не достоин и вообще птиц уж слишком высокого полёта. Маленькое Солнце для глупого Икара, который уже готов гореть и сгорать, хотя окончательно это ещё не осознал.       — Ничего, — парень вздыхает, переворачиваясь на спину и закидывая руки за голову. — Молчать и тихо капать в сторонке слюной. Может, время с ним проводить во время разных активностей, но не больше, чем все остальные. Нахрен мне надо, чтобы меня послали. Пафосно, конечно, но я этого не переживу — сначала скачусь в депрессию, брошу учёбу, сопьюсь и упаду откуда-нибудь с высотки из-за несчастной любви!       Выходит, действительно, слишком наиграно и ничего подобного Шастун делать не собирается, но, да, быть посланным своей первой любовью только из-за того, что он не того пола не хочется совершенно. Стать женщиной у него уже не получится при всём желании, даже чудо не поможет. Так что остаётся только мириться с обстоятельствами и принимать их так, как есть.       — Ты дурак? — Матвиенко фырчит и садится, подобрав под себя ноги. — И с чего ты вообще взял, что..?       — Сердце сильно-сильно бьётся и то в жар бросает, то в холод, и дыхание прерывается, — Антон всё ещё ворчит в подушку, так проще. И почти не стыдно. — А вообще, правда, смотреть на него не могу и хочу одновременно. Подходить боюсь и тянет. Вижу его своим идеалом. В конце концов, ты же влюблялся в девчонок — вот то же самое совершенно.       Возможно, что и нет, опыт всё ещё отсутствует, так что только предположения строить. Теперь же непонятно, что дальше, как, потому что, кажется, Серёжа тут тоже не поможет.       И в любом случае за этими разговорами проходит половина ночи, а толку от этого никакого. Ничего нормально посоветовать друг не может, только из своего опыта, а это не факт, что подойдёт в данной ситуации. Потому что, ну, таскать Арсению конфеты или цветы — глупость полная. Если только анонимно, но тут противится уже сам влюблённый, считая это попеременно то бредом, то почти сталкерством. Ни до чего договориться так и не получается.       Останавливаются на том, что сейчас — спать, а думать утром. Хотя вряд ли что-то изменится слишком уж сильно, потому что новых вариантов нет.       Шастун просто продолжает быть собой. Наблюдает, любуется, старается запоминать как можно больше про свою любовь. Потому что ему всё-таки ничего не светит — Арс явно увлекается какой-то девчонкой из вожатых, то ли Оля, то ли Юля; они, конечно, перезнакомились, но он просто не запоминал. Ревностно. Очень хочется загрести Попова полностью себе и больше никуда не пускать.       Больше всех мучается Матвиенко, которому еженощно страдается о тяжкой подростковой жизни. Ему безумно хочется то ли послать Антона, то ли послать Арсению записку, чтобы он уже заткнул этот поток нытья хоть как-нибудь. Или просто побиться головой о стену.       Хотя постепенно, конечно, всё более-менее стабилизируется — Шастун находит ту грань, где он может быть с объектом своего обожания и при этом ему не надоесть. Серёже хотя бы ненадолго получается выдохнуть и, наконец, начать нормально строить свою личную жизнь — пропустить Юльку, девчонку на год младше, он просто не может. Пару ночей Антон честно ночует на крыльце корпуса, потому что спать в комнате, где на соседней койке творится полное непотребство — совершенно невозможно.       Зато это повод один раз перекурить с обходящим территорию Арсом, получить от него же нагоняй и лекцию о вреде здоровью, и не сдать лучшего друга. Да-да, ему, Антону, просто не спится, так что он сейчас чуть-чуть посидит и пойдёт, честно-честно. А сигарету он и вовсе у вожатого отбирает под возмущённый вскрик.       Больше всего радует на последней неделе маленький поход с ночёвкой, где можно невзначай подлезть и помочь, то с палаткой, то с хворостом. Спать по какому-то счастливому случаю тоже выпадает в одной палатке, пусть и с ещё одним мальчишкой. Ботан-ботаном, но хотя бы прикольный, с юморком, когда перестаёт строить из себя саму серьёзность и правильность. Дима, кажется. Если бы не увлечённость Арсом, возможно, он неплохо бы вписался в их трио с Матвиенко.       Воспоминания о лагере в любом случае остаются только и исключительно положительные, куча фотографий явно окажется не лишней через пару лет. В конце, на прощальной речи Павла Алексеевича, половина девчонок так и вовсе прослезилась. Хотелось сказать, что можно было бы встретить следующим летом, но для многих это последний год, а в вожатые идти мало кому интересно. Да и не все способны. Так что оставалось довольствоваться прошлым.       Антон страдает больше всех, потому что встретить Попова ещё раз у него шансов примерно ноль целых ноль десятых. Разве что рыть носом Питер и надеяться на случайную встречу.       — Иди хоть номер у него возьми, придурошный, — Серёжа тыкает его в плечо и разворачивает в нужном направлении.       — А нахрена? — Антон прикрывает глаза, пытаясь пока мысленно смириться с потерей. — Всё равно ж...       — Шаст! Шагом марш и без номера не возвращайся.       — Ладно-ладно, иду я...       Обладателем заветных цифр он становится минут через десять, когда всё-таки собирается с духом. Свой тоже оставляет, на всякий случай. Заодно и прощается нормально, потому что за этот месяц они друг к другу действительно прикипели, как сам подросток и не ожидал.       Становится совсем немного спокойнее.       Может, хотя бы дружбу получится поддерживать какое-то время. А дальше отболит или Шастун сам перерастёт.       Нет.