Без тебя

Без тебя, бессмысленный весь мой труд,

Музыка и стихи,

шум дождя и пение птиц.

      

Я сижу, поджав под себя ноги, прямо на траве. Она ещё не впитала утреннюю росу, и мои джинсы уже насквозь мокрые, но мне всё равно. Передо мной — свежий могильный холм. Я смотрю на табличку с твоим именем, и внутри меня будто выжженная пустыня. Я не плачу. Все мои слёзы вышли в день твоих похорон. Дождь хлестал по лицам, стекал по зонтам, по гробу, который медленно опускали вниз. И честно? Я плохо помню, что тогда происходило. Память милосердно стёрла практически всё, оставив только рваные обрывки: грязь под ногами, чьи-то руки на моих плечах, монотонный голос пастора, бубнящего о том, что "Господь призвал ещё одного ангела". Я тогда чуть не засмеялся. Какой к чёрту ангел? Ты был моим шумным младшим братом, а не ангелом. Ты должен был быть здесь, со мной, а не лежать в этом узком ящике. Но есть то, что въелось в мою голову навсегда — твоё тело в гробу. Твоя любимая синяя рубашка, которую ты называл счастливой, потому что именно в ней сдал экзамен по математике. Специально купленные родителями пиджак и брюки. И этот проклятый галстук, который ты так ненавидел, потому всегда морщил нос и говорил: "Он меня душит, Лори, честное слово! Почему к тётушке нельзя ходить в худи?". А теперь этот галстук был затянут на твоей шее в последний раз, уже совсем не твоими руками. Я смеюсь, и этот смех звучит как карканье вороны. Не думал, что жизнь приведёт меня к этому. К тому, что я буду сидеть над тем, что осталось от тебя, и разговаривать с камнем. Кажется, ещё совсем недавно ты сидел на моей кровати, болтая ногами, и улыбался самой светлой улыбкой, которую я когда-либо видел. Ты делил на двоих свой любимый шоколадный батончик и попутно, захлёбываясь словами, перескакивая с пятого на десятое, рассказывал о произошедшем за день. А я, как идиот, закатывал глаза и тяжело вздыхал, демонстративно надевал наушники. Ты пихал меня локтем в бок и дулся, пока я не стягивал наушники и не говорил: "Ну ладно, давай, выкладывай уже". Я бы всё сейчас отдал, чтобы ещё раз услышать твой голос в той комнате. Я не знаю, почему ты сделал это, Ларри. Я прокручиваю в голове тысячи версий, и каждая из них сводит меня с ума. В тот злосчастный вечер я возвращался с баскетбольной тренировки. Мои мышцы приятно ныли, а на душе было легко и пусто. По дороге домой я заскочил в круглосуточный магазин на углу и взял нам по мороженому. Я специально выбрал то самое с солёной карамелью и кусочками шоколадного печенья, на которое ты вечно смотрел голодными глазами, буквально прилипнув к дверце холодильника, но никогда не просил купить, потому что оно было дорогим. Ты вообще редко что-то просил. Я думал, как ты обрадуешься, как твои глаза загорятся. Я хотел увидеть эту улыбку. Я так сильно хотел сделать тебе приятно. Но когда я вошёл в дом, мороженое уже начало подтаивать в пакете, и эта липкая сладость потом пролилась на пол в прихожей, а я даже не заметил. Дома стояла такая гробовая тишина, что она давила на барабанные перепонки. Я привык, что ты всегда встречал меня с криками, распростёртыми объятиями и словами:"Лори, наконец-то, я тебя заждался!!!". Ты вылетал в коридор, едва заслышав поворот ключа, и бросался мне на шею, обхватывая руками, как будто я вернулся с войны, а не с обычной тренировки. В тот вечер меня встретили только отсутствие любых звуков и выключенный свет в коридоре. Я помнил, что прошлым днём ты выглядел... странно. Я прокручиваю этот момент снова и снова, пытаюсь разглядеть детали, которые тогда упустил. Твоя улыбка была неловкой, слишком... несчастливой. Твой взгляд был задумчивым, ты смотрел куда-то сквозь стену, будто видел там что-то, чего не видел я. Ты ходил за мной хвостиком весь вечер, но молчал. Ты то теребил край своей футболки, то покусывал губы, то внезапно замирал. Я спросил тогда: "Ларри, у тебя всё в порядке? Ты какой-то... сам не свой". Ты вздрогнул, но отмахнулся: "Да нет, просто голова болит, устал немного. Всё нормально, не переживай!". И я поверил. Я, тот, кто должен был чувствовать тебя даже лучше, чем ты сам, просто кивнул и ушёл досматривать фильм. Не сел рядом, не взял тебя за руку, а всего лишь подумал:" Наверное, правда устал. Пусть отдохнёт, завтра будет новый день, всё наладится" . Как же я ошибался. Это "завтра" не наступило, и уже не наступит никогда. Когда я вошёл и крикнул твоё имя, мне никто не ответил. Я позвал громче, сбрасывая кроссовки прямо у порога, — тишина. Я поднялся по лестнице. Наша спальня была в конце коридора, дверь закрыта. Это было редкостью, ведь ты всегда оставлял её приоткрытой. Я постучал. Ничего. Позвал ещё раз — снова молчание. Вот тогда внутри меня что-то оборвалось. Собравшись, я дёрнул за ручку, но та не поддалась — заперто. Ты никогда не запирал дверь. Паника начала подниматься от живота к горлу, я со всей силы пнул дверь раз, второй, третий, пока старый шпингалет с жалобным хрустом не вылетел из гнезда, и дверь не распахнулась. То, что было за ней, заставило меня в ужасе рухнуть на колени, зажав рот рукой, чтобы не заорать, потому что лёгкие сжались, отказываясь принимать воздух. Твоё бездыханное тело висело на одной из тех толстых верёвок, что отец хранил у себя в гараже для буксировки машины. Один конец был криво примотан к единственной лампе под потолком, а второй — туго обвит вокруг твоей тонкой шеи. Твоя голова была неестественно наклонена набок. Бледная кожа отливала восковой желтизной, на кончиках пальцев запеклась кровь. Видимо, ты поранился, пока возился в гараже, или, может быть, в последний момент попытался освободиться. Но твои глаза... Боже, твои глаза. Они были приоткрыты, пусты, направленны куда-то в угол комнаты. В них не было ни боли, ни страха — вообще ничего. И эта пустота смотрела прямо в меня. Я сорвался с места: мои ноги не слушались, запинались на ровном месте. Я побежал вниз по лестнице, но на середине пролёта носок кроссовка зацепился за край ступеньки, и я покатился кубарем. Удар плечом о перила, удар спиной о ступени, колено проехалось по дереву, оставляя ссадину. Я не почувствовал боли. Адреналин и ужас выжгли во мне в тот момент все ощущения. Я вскочил, даже не заметив, что из разбитого локтя течёт кровь, и помчался на кухню. Я стал выдирать ящики один за другим, их содержимое с грохотом летело на пол. Мне нужно было что-то острое, что-то, чем можно перерезать чёртову верёвку. В последнем ящике блеснул разделочный нож с длинным лезвием. Я схватил его и бросился обратно наверх, перепрыгивая через ступени. Ворвавшись в комнату, я в два счета залез на шаткую табуретку, что стояла рядом, и начал пилить верёвку. Нож был острым, но волокна поддавались медленно, с каким-то мерзким скрипом. Мои руки тряслись, слёзы застилали обзор. Я резал и резал, пока последняя нить не лопнула. Твоё тело рухнуло вниз, и я упал вместе с ним, прямо на пол. Нож вывалился из рук и со звоном ударился об пол. Я подхватил тебя, прижал к груди, рыдая и всхлипывая: — Ларри, — я гладил твои спутанные волосы, тряс тебя за плечи, прижимался щекой к твоему лбу. — Ларри, братик мой, пожалуйста, очнись... Прошу тебя, молю... Перестань, это не смешно... Давай, вставай, Ларри... Открой глаза, посмотри на меня, ну же, пожалуйста... Я тряс тебя всё сильнее, бил по щекам, снова обнимал, снова плакал, кричал тебе в ухо, умолял, торговался с Богом, в которого никогда особо не верил. Я повторял эти действия раз за разом, пока до меня не дошло окончательно: ты мёртв. Ты больше никогда, никогда не ответишь мне. Тогда я оглядел комнату. Рядом на столе, аккуратно придавленный твоей любимой кружкой, лежал листок бумаги. Я вытер слёзы рукавом, бережно опустил тебя на пол и встал. Голова кружилась, перед глазами плыли чёрные точки. Доковыляв до стола, я дрожащими пальцами взял записку. "Мама, папа, Лори, простите меня, пожалуйста. Я не смог справиться. Не вините себя, я сам принял это решение. Я очень вас люблю, больше всего на свете. Спасибо за всё, что вы сделали для меня. Особенно ты, Лори. Ты был лучшим старшим братом, о котором я когда-либо мог только мечтать. Я никогда тебя не забуду. С любовью, Ларри" Всего несколько строк. Ни объяснений, ни причины, ни прощания. Меня замутило, и я сполз вниз по стене, сжимая бумажку в кулаке. Я инстинктивно достал телефон. Пальцы не слушались, и я, кажется, трижды промахнулся мимо кнопок, но всё же набрал родителей. Я повторял только одно: "Ларри... он... приезжайте, быстрее...". Они сказали мне держаться, сказали, что уже едут, но я не мог сделать этого, потому что внутри начинала закипать злость. Почему ты принял это решение в одиночку? Почему не пришёл ко мне, когда тебе было плохо? Почему ты сидел и молчал? Почему ты не дал мне шанса спасти тебя, Ларри? Вот и сейчас, сидя у твоего надгробия, я задаюсь теми же вопросами. Время идёт, а ответов нет. Спустя несколько недель после похорон, когда я наконец смог заставить себя зайти в нашу комнату, я нашёл твой канцелярский нож. Он лежал в дальнем углу ящика, спрятанный за старыми тетрадями. Кажется, только тогда я наконец понял, для чего ты его хранил всё это время. Позже вскрылись и твои переписки, и твои записи в телефоне. Я читал их ночами, вглядываясь в каждое слово, искал хоть какой-то знак, хоть намёк. Но там не было ничего. Абсолютно. Мемы в чатах с друзьями, фотографии уличных котов, плейлист с музыкой, заметка с планами на лето: "Съездить на озеро, научиться готовить блинчики, (важно!) уговорить Лори пойти в поход". Ни одной записи, ни одного слова о суицидальных мыслях. Будто бы ты просто в один день исчез из нашей жизни, растворился, словно тебя никогда и не существовало. Я винил тебя долгое время, но, знаешь, по большей части я до сих пор виню только себя. Я тот, кто был с тобой двадцать четыре часа в сутки. Я тот, кто спал в метре от тебя. Я тот, кто не заметил, как ты себя чувствовал на самом деле, не увидел твоей боли, не распознал твою перемену в настроении. Я не успел сказать, как сильно люблю тебя. Не успел сказать, что ты — лучшее, что случалось в моей жизни. Я не успел пообещать, что всегда буду рядом, что всегда выслушаю, что безвыходных ситуаций не бывает, пока мы вместе. Я так хочу вернуться назад, так сильно желаю предотвратить эту трагедию. Что бы тебя там ни беспокоило, Ларри — будь то школа, буллинг, одиночество, что-то в твоей голове, с чем ты не мог справиться, — я бы помог. Я бы выслушал тебя, обнял и не отпускал, пока ты не перестанешь дрожать. Я бы решил любую проблему, просто потому что ты — моя семья. Моя кровь и плоть, мой младший брат-близнец. Вторая половина меня. Я так жалею, что не сделал всего этого. Мне не хватает тебя, Ларри. Каждое утро, просыпаясь один в нашей комнате, я смотрю на твою пустую кровать, на пыль, которая собирается на твоём столе, и не могу привыкнуть к этому. Я до сих пор покупаю две шоколадки в магазине или оставляю для тебя половину бутерброда, даже не задумываясь. Я до сих пор жду, что ты войдёшь в комнату и скажешь: "Лори, представляешь...". Твоя смерть оставила после себя слишком много тайн, нерешённых вопросов, внутренних обид и сожалений. Ты ушёл так внезапно, оставив не только меня, но и наших родителей учиться жить дальше. Но я не знаю, как мне теперь делать это без тебя. Мама всё ещё ждёт тебя каждый раз со школы, всё ещё покупает вещи нам двоим. Она не может поверить, не может смириться, и каждый вечер плачет на кухне, смотря на твою фотографию. Папа? Он больше не заходит в тот гараж. Он молчит больше обычно, но я знаю, какой хаос происходит у него на душе. И, честно, я не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить себя за всё это. Но если жизнь после смерти существует, если там есть хоть что-то, кроме пустоты, я хочу верить всем своим израненным сердцем, что ты сейчас в лучшем месте. Что тебе больше не больно, не страшно и не одиноко, что ты наконец нашёл тот покой, которого не мог найти здесь. Я медленно поднимаюсь с земли. Колени затекли, спина ноет, а в горле стоит ком, который я не могу проглотить уже несколько недель. Я кладу руку на холодный мрамор твоего надгробия. — Спи спокойно, Ларри. Я никогда не забуду тебя.