Пока ты спишь

«Пока ты спишь» Пока ты спишь в своём тепле, укрывшись пледом с головой, И снег лежит на всей земле пушистой белой пеленой, Там, за окном, где свет погас и ветер гонит листья вспять, Сидит продрогший чей-то пёс и не решается скучать. Он был любимцем, был щенком, носил хозяину перчатки, Он верил в этот тёплый дом, играл с ребёнком в шумной схватке. Но вышел срок, прошла зима, сменились мода и привычки, И вот уже везут в приют, дрожащий ком, в грузовичке. И вот уже чужие руки толкают в клетку: «Посиди». А он всё ждёт, завыв от муки, что друг вернётся. Не приходит. Пока ты едешь по делам, в уютном кресле автострады, К стеклу прижавшись, чья-то дама глядит сквозь слёзы и ограды. Её носили на руках, шептали: «Киса, солнце, зайка», Купали в сливках и шелках, мяукал бархатный хозяин. Но девочка вдруг подросла, ей нужен «породистый», модный, И кошку мама отвезла в овраг глухой и непригодный. Сидит красавица в грязи, боясь пошевелиться даже, Шепни ей кто-то: «Подползи», - она бы всё, она приляжет К ногам того, кто приласкал, мурлыча песенку о чуде… Но мимо люди. Мимо псы. И только ветер - вместо блюда. А вот стоит в глухом лесу коробка, мокрая от слёз неба. В ней пять щенков. Слепых. В росу. Кому какое, в сущности, дело? Они тычутся носами в стенку, ища сосцы, ища тепло, Завёрнуты в чужую тряпку, их время жизни истекло. Они пищат всё тише, глуше, и самый слабый уж затих… Так умирают чьи-то души, не видев мира, не пожив. Им не бежать по сочной травке, не грызть ботинки и носки, Им просто выпала булавка из лотерейной злой тоски. Они родятся в подворотне, чтобы исчезнуть через день, Пока ты гладишь свой айпад, а не живую чью-то тень. А помнишь, был у бабки пёс? Смешной, лохматый, преданный без меры. Когда её не стало, он не умер, нет. Он выл у двери. Соседи дали корку хлеба, пнули: «Пошёл, чего разлёгся!» Он не ушел. Он ждал. Под снегом. Любви, которой не вернётся. Никто не взял. Кому он нужен - старик, печальный и седой? Он замёрзал в январскую стужу, свернувшись калачом. С мечтой, Что дверь откроется. И голос. И запах старческих колен… Но ветер выл, и снег кололся. И он застыл. Совсем. И снятся им забытым, диким, продрогшим, брошенным в беду, Объятья рук, что стали мифом, и плошка полная в саду. Им снится, что по кличке прежней их позовут с собой домой. И вера, что живут надеждой, страшней, чем голод и зимой. Страшней, когда, хвостом виляя, бегут за каждым: «Ты? Ко мне?» А человек проходит с краю, с гримасой «фи» на стороне. Пока ты спишь, уткнувшись носом в родную, тёплую ладонь, Они считают звёзды. Слёзы. И рвут им души гарь и вонь. И если завтра ты увидишь два глаза в мусорном ведре, Ты просто вспомни: кто-то дышит и замерзает в октябре Лишь потому, что ты «устал», «игрушка надоела», Что шерсть летит, что встал не с той ноги… И нет страшнее, чем, когда душа и тело Предали те, кто был так дорог. Береги. Того, кто верит в нас до вздоха, до последнего глотка. Они - не мебель. Не эпоха. Они - любовь. Одна на все века.