Перекрестье

Бар опустел. Где-то за стеной глухо, с надрывом гудел старый холодильник, и этот звук казался единственным живым существом во всем здании. А за окном, словно по команде, небо разверзлось. Эбигейл замерла с пустым стаканом в руке – за стеклянной стеной хлестал такой ливень, что уличные фонари превратились в размытые акварельные пятна. Весна врывалась в город с морозной свежестью, которая обжигала легкие, стоило лишь подумать о выходе на улицу. Чёрт. Она сунула руку в сумку, потом в карман куртки. Ни зонта, ни даже легкого шарфа, чтобы накинуть на голову и защитить шею от этого ледяного ветра. Обычно она проверяла прогноз, но сегодня была такой уставшей, что просто выбежала из дома, закинув в сумку ключи и телефон. И вот результат – она стоит в пустом баре, закрытом на ключ, и смотрит на стену дождя, за которой не видно даже противоположной стороны узкой улочки. Райли ушла час назад, пожелав ей спокойной ночи, и её шаги затихли в сыром тумане. Лирой и его друзья исчезли где-то около полуночи – она видела, как они выходили, громко смеясь, и их силуэты таяли в темноте. Она тогда проводила его взглядом, но не думала, что это будет последняя встреча за сегодня. Три часа ночи. Автобусы не ходят, и даже привычный гул города стих, уступив место шороху бесконечного дождя. Такси она вызывать не хотела – деньги, которых и так в обрез, и это чувство пустоты в кошельке отзывалось такой же пустотой в груди. – Ладно, – прошептала она себе под нос, и её голос показался чужим в этой тишине. – Прорвёмся. Эбигейл накинула капюшон куртки – тонкий, смешной, который почти ничего не спасал, – заблокировала дверь, спустила рольставни с глухим металлическим лязгом и толкнула выходную дверь. Ступеньки были залиты водой и блестели в свете одинокого фонаря. Дождь обрушился на неё с такой силой, что она невольно зажмурилась, чувствуя, как ледяные капли впиваются в кожу, смешиваясь с весенней свежестью. А когда открыла глаза, увидела его. Лирой стоял напротив, чуть поодаль от крыльца, прислонившись к фонарному столбу. Высокий, в тёмной куртке, с немного мокрыми волосами, прилипшими к вискам. В руке он держал зонт – чёрный, большой, поднятый над головой. У него был такой вид, будто он стоял здесь очень долго. И ждал. Эбигейл вздрогнула – сначала от холода, потом от неожиданности. В темноте она не сразу узнала его очертания: тёмные волосы, острые скулы, тот самый силуэт, который она уже научилась различать. Он смотрел куда-то в сторону, отводя взгляд, будто хотел сделать вид, что он здесь случайно, что его занесло сюда ветром. – Чего смотришь? – сказал Лирой, когда она подошла ближе, и голос прозвучал глухо, с хрипотцой, будто он давно не говорил. – Говорил же, что в долгу не останусь. Эбигейл остановилась на тротуаре, и дождь хлестал её по лицу, но она не замечала. Губы сами собой расплылись в мягкой, почти счастливой улыбке. – А ты, оказывается, ответственный, – сказала она, чуть посмеиваясь, и её голос дрогнул от внезапной нежности. – Просто не люблю оставаться в долгу, – ответил он и переступил с ноги на ногу, и Эбигейл заметила, как он слегка поежился. – Иди сюда. Девушка шагнула под зонт, оказавшись с ним в одном маленьком, сухом пространстве, отгороженном от всего мира. От парня пахло дождём и чем-то тёплым, древесным – табаком, сакэ, или просто его кожей, которая хранила тепло. Он не смотрел на неё, но держал зонт так, чтобы она была накрыта полностью, и его рука слегка дрожала от напряжения. – Ты давно ждёшь? – спросила она, пытаясь понять, как долго он стоял здесь. – Неважно, – сказал он, и его голос прозвучал глуше. – Автобусы не ходят, такси ты, скорее всего, не взяла бы. Я живу далеко, а тебя могу проводить. Если хочешь. Она посмотрела на него – на чёрные волосы, влажные и блестящие в свете фонарей, на тёмные глаза, которые на секунду встретились с её и тут же отвернулись. – Хочу. Они пошли в сторону её дома. Тихо, медленно, через лужи, которые перепрыгивали, обходя на тротуаре, и их шаги отдавались эхом в пустых, спящих переулках. Дождь постепенно стихал, превращаясь в лёгкую морось, и воздух наполнился запахом влажной земли и первых весенних цветов, которые только начинали просыпаться. Звук капель о ткань зонта был единственным, что нарушало тишину, пока они не заговорили. – Почему не сказал раньше, что хочешь проводить? – Эбигейл не хотела, но вопрос выдался обвиняющим, с небольшим упрёком, и она почувствовала, как ветер снова пронизывает её до костей. Лирой задумался на мгновение, глядя на то, как дождь стекает с зонта и разбивается о мокрый асфальт. – Потому что я обычно не верю, когда кто-то что-то говорит. Слишком легко, когда тебе внушают красивые слова. На самом же деле важно то, что люди делают. Эбигейл взглянула на зонт у него над головой, на его руку, которая держала его чуть выше, чтобы она не задевала волосами тряпку, и почувствовала, как внутри разливается тепло. – Ты сейчас что-то делаешь, – сказала она мягко, и её голос смешался с шумом дождя. – Стоишь под дождём, ждёшь меня, проводишь домой. Это ведь важно? Он не ответил, но уголки его губ чуть дрогнули. Дождь почти стих, и зонт казался лишним, но он продолжал держать его над ними обоими, будто боялся, что эта защита исчезнет вместе с каплями. – Спасибо, что остался. Лирой кивнул и чуть улыбнулся – той самой «не той» улыбкой, которая появлялась только тогда, когда они были наедине. – Идём, – сказал он. – Скоро рассвет.

***

Они подошли к её дому. Он остановился, чуть опустил зонт, и дождь накрыл их обоих – но уже почти безсильно, только моросил, как мелкая пыль, оседая на ресницах и губах. Холодный ветер снова пробежал по улице, неся с собой запах мокрой сакуры, которая распускалась где-то за углом, и Эбигейл на мгновение задержала дыхание, чтобы запомнить этот миг. Он сделал шаг назад. – Я, наверное, пойду, – сказал Лирой, пряча руки в карманы куртки, и его плечи слегка опустились. – Доберусь как-нибудь. Эбигейл стояла на крыльце, сжимая в руках ключи, и не могла открыть дверь. Что-то держало её – она не хотела, чтобы он уходил в этот серый, промозглый предрассветный час. Она хотела, чтобы эта ночь длилась ещё, чтобы они ещё постояли вот так, мокрые, уставшие, с шумом города в ушах, и чтобы он снова посмотрел на неё тем взглядом, который она чувствовала спиной весь вечер. Она посмотрела на небо – всё ещё тёмное, без единой звезды, будто его затянуло ватой. На улице – ни души, ни одной машины, лишь шум удаляющегося дождя и далёкий, едва слышный звон храмового колокола, который ветер донёс из ниоткуда. – Лирой, – сказала она, и голос её прозвучал тише, чем она планировала, почти растворившись в утренней сырости. Он обернулся. – Ты как доедешь? Автобусов нет. Такси – дорого. Идти – далеко. Уже почти четыре утра. Он пожал плечами, и под его курткой что-то дрогнуло – то ли от холода, то ли от усталости. – Дойду. Я привык. – Лирой, – повторила она, и внутри что-то сжалось, как пружина. Она видела его уставшие глаза, его мокрую куртку, то, как он поёживается на холодном ветру, который гулял по пустой улице. И рядом с ним – свой пустой дом с выключенным светом, в который она вернётся одна, где её встретит только тишина. Она знала, что не должна была этого говорить. Это было слишком быстро, слишком смело, слишком нелепо. Но она не могла позволить ему уйти сейчас. – Хочешь… остаться у меня? Он замер. В его глазах промелькнуло что-то, похожее на удивление, смешанное с неловкостью, и он на мгновение задержал дыхание. – Просто до утра, – быстро добавила она, чувствуя, что слова прозвучали неоднозначно. – У меня есть диван. Не очень удобный, но лучше, чем мокнуть остаток ночи под дождём. Как проснёшься, можешь пойти куда захочешь. Просто сейчас уже поздно, и я… Эбигейл замолчала, не найдя слов, чтобы объяснить. Она не сказала, что боится оставаться одна. Не сказала, что её тошнит от тишины в квартире, и что одна мысль о том, что он уйдёт, вызывает почти паническое чувство. Она просто стояла и смотрела на него, и в её взгляде было что-то, что он не мог не заметить. Он смотрел на неё несколько секунд – и в его глазах промелькнуло что-то. Удивление. – Ты уверена? – Да, – сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. – Идём. Согреешься. Она открыла дверь и зашла внутрь, не оборачиваясь, и свет из прихожей упал на мокрые ступеньки, освещая их блестящую поверхность. Он стоял снаружи, с зонтом в руке, и дождь всё ещё моросил на его плечи, добавляя им влажный блеск. А потом – он шагнул вперёд, переступив порог, и за ним потянулся холодный воздух весенней ночи, смешанный с ароматом мокрых цветов. Она открыла дверь – небольшой дом с низким потолком и светлой мебелью, на столике – ноутбук и камера, а на подоконнике стояла маленькая ваза с веточкой сакуры, которая уже начала распускаться, несмотря на холод. – Проходи, – сказала она, не оборачиваясь, и её голос эхом разнёсся по тихому пространству. – Раздевайся, я дам тебе полотенце. Он стянул мокрую куртку и повесил её на крючок, и она заметила, как его пальцы слегка дрожали от холода. Остался в слегка намокшей футболке, от которой по телу побежали мурашки, и он провёл рукой по волосам, стряхивая капли. Эбигейл протянула ему большое махровое полотенце и фен, и их пальцы на мгновение соприкоснулись – её тёплые, его ледяные. – Как ты вообще умудрился промокнуть, когда у тебя был зонт? – Эбигейл не отчитывала, скорее проявляла заботу, и в её голосе послышалась лёгкая улыбка. – Он не открывался какое-то время, – признался он, и в голосе его звучало недовольство. – Да и ураган такой был первое время, что ни один зонт не поможет. Лирой взял чужие вещи, неловко кивнул и пошёл в ванную, и его шаги затихли за дверью. Эбигейл осталась на кухне, прижавшись спиной к холодильнику, и слушала, как шумит вода. За окном дождь постепенно стихал, превращаясь в лёгкую, почти прозрачную дымку, и первые серые лучи рассвета начинали пробиваться сквозь тучи. Она закрыла глаза и вдохнула запах мокрой весны, который проникал в дом вместе с ним.

***

Стекло террасы покрыто тонкой испариной ночного холода. За ним, в сером предрассветном мареве, деревья роняют на землю бледные лепестки. Где-то в глубине сада ветер касается бамбуковых стволов, и они издают тот едва слышный, сухой звук, который можно принять за собственный выдох. Эбигейл не спит уже вторую ночь. Точнее – она проваливается в дрожащую полудрёму, где мысли текут как вода по камням, и каждый раз, когда веки смыкаются, перед глазами всплывает одна и та же картина из прошлого. Она садится на постели, нащупывает босыми ногами холодный пол и идёт на кухню за водой. В доме тихо, но тишина эта – живая, она дышит вместе с ней. В соседней комнате Лирой тоже не спит. Он лежит на спине, уставившись в потолок, где от уличного фонаря пляшет причудливая тень. В голове – гул. Он перебирает в уме дедлайны и прочее – всё, что обычно помогает уснуть, но сегодня даже это не работает. Мысль о том, что он не один сейчас не смыкает глаз в этом доме, приходит неожиданно и почему-то успокаивает. Как будто они оба держат невидимые нити, натянутые в ночи, и если одна оборвётся – упадут сразу двое. Он выходит в гостиную. Она стоит у окна, обхватив ладонями кружку, и пар от чая смешивается с холодным воздухом, идущим от приоткрытой рамы. Они не говорят ни слова – только короткий взгляд, едва заметный кивок, и оба понимают, что сейчас не время для разговоров о том, что мучает. Сейчас время для того, чтобы просто посидеть рядом. – Может, что-нибудь посмотрим? – голос Эбигейл звучит хрипловато, но в нём нет усталости – только мягкая, почти прозрачная просьба. Он кивает, опускаясь на диван. Она берёт пульт, листает рекомендации – бездумно, механически, пока не натыкается на постер с мужчиной на переднем плане, на футболке которого изображён он сам и какая-то девушка. Название незнакомое, но в нём есть что-то такое, что цепляет. Она нажимает «воспроизвести». Они сидят плечом к плечу. Настолько близко, что чувствуют тепло друг друга сквозь тонкие ткани футболок. За окном начинает светлеть, но в комнате всё ещё сумрачно, и экран телевизора освещает их лица мерцающим голубоватым светом. – Не понимаю, чего он так убивается по девушке, которая сразу сказала, что отношений не хочет и считает, что любви не существует? – Лирой закатывает глаза. – Бред какой-то. Очевидно же, что с такими, как она, лучше не иметь дела. Эбигейл приподнимает бровь, поворачивая к нему голову. В её глазах – лёгкое, почти удивлённое возмущение. – Ты шутишь? А к чему она тогда вела себя так, будто они пара? Там даже не секс без обязательств – они всё своё свободное время вместе проводили, – она говорит чуть быстрее обычного, и в голосе проскальзывают нотки горячности. – Очевидно, он влюбился в неё и думал, что она только первое время будет не готова к отношениям. – Так какое это имеет значение, если она сразу сказала, что парень может ни на что не рассчитывать? – Лирой приподнимает бровь в ответ, и в его голосе появляется холодная, почти циничная логика. – Она была честна с самого начала. Всё остальное – его выбор, его иллюзии. Глупо было надеяться, что он станет особенным. Эбигейл замолкает. Она смотрит на экран, где главный герой говорит о том, что ненавидит девушку. Её кривые зубы, стрижку в стиле шестидесятых. То, как она чмокает губами перед тем, как заговорить. То, как звучит её смех. Эбигейл понимает этого парня до дрожи в пальцах. Понимает, как можно вцепиться в человека и надеяться на то, что станешь особенным. И как потом, когда он уходит, ты начинаешь убеждать себя, что ненавидишь его. Лирой прав. Она знает это. Но она также знает, что иногда правота не стоит того, чтобы на ней настаивать. Их расхождение проходит не по линии спора – по линии того, как они устроены внутри. Она – сентиментальный главный герой, который путает одиночество с нежностью и готов на всё, лишь бы не оставаться в тишине. Он – та самая девушка, которая очертила границы чёткой линией и не переступала их, потому что за ними – пропасть, в которую она уже однажды падала. Эбигейл тянется к людям, Лирой – от них. И оба не понимают, как можно жить иначе. Но они всё равно продолжают говорить. Спор перетекает в обсуждение, обсуждение – в ворчливые замечания, и где-то ближе к концу фильма они вдруг ловят себя на том, что улыбаются – пусть и не над шутками, а над абсурдностью собственных разногласий. – Бред, – выдыхает Лирой, когда на экране появляется финальная сцена: главный герой встречает другую девушку, чьё имя до смешного созвучно с именем первой. – Ещё полтора года страданий. – Пожалуй, – тихо отвечает Эбигейл. Они переглядываются. В этом взгляде – не согласие, но странное, почти тёплое принятие. Каждый остаётся при своём, но где-то между ними, на диванной подушке, рождается что-то хрупкое, как утренняя паутина на ветках. За окном небо начинает розоветь. Птицы просыпаются – сначала одна, потом вторая, и скоро воздух наполняется их переливчатыми голосами. На часах шесть утра. Эбигейл знает, что вставать через три часа. Она хочет спросить у Лироя, когда ему нужно уходить – но слова путаются, веки тяжелеют, и она чувствует, как его плечо становится опорой, на которую можно опереться без опаски. Она не замечает момента, когда проваливается в сон – глубокий, тягучий, в котором нет ни фильмов, ни споров, ни лепестков. Когда она просыпается, солнце уже стоит высоко, а на месте рядом – пустота. Только вмятина на подушке и лёгкий запах его одеколона, смешанный с утренней свежестью. На столике – записка, вырванная из блокнота, с одним единственным «Спасибо», которое она прочтёт позже, когда внутри уляжется лёгкое, как лепесток сакуры, опустошение. Эбигейл улыбается. Одна. В пустом доме, где всё ещё витает отзвук ночи и их голосов. Она встаёт, поправляет плед и идёт к окну. За стеклом – новый день. И где-то там, в городе, среди утреннего шума, Лирой, возможно, тоже сейчас смотрит на небо и думает о том же.