Джейме Ланнистер и семья Рейгара

Теплый ветер с Узкого моря трепал знамена Красного замка, но в саду, где любила гулять принцесса Элия, было тихо и покойно. Джейме Ланнистер нашел ее именно там — в увитой плющом беседке, в окружении зелени и детского смеха. Рейнис, со своими черными как смоль кудряшками, которые так напоминали отцовские, сосредоточенно вплетала в волосы матери мелкие золотистые цветы. Маленький Эйгон, пухлый и серьезный, спал на руках у Элии, причмокивая во сне губами. Джейме застыл в двух шагах, и принцесса, заметив его состояние, понимающе улыбнулась. Его щеки пылали, а шея — та самая гордая шея, которую он обычно держал так прямо — пошла алыми пятнами, уходящими под белоснежный воротник доспеха Королевской гвардии. — Опять? — одними губами спросила Элия, и в ее темных, полных ума глазах заплясали искорки смеха. Джейме издал звук, похожий на сдавленный стон, и рухнул на скамью рядом с ней. Он был так взбешен и смущен, что забыл о всяком этикете. — Они невыносимы! — выпалил он, и тут же понизил голос, косясь на спящего принца. — Я не знаю, кого Семеро послали мне в наказание больше — принца Рейгара или сира Эртура. Нет, я знаю. Их обоих! Элия переложила Эйгона поудобнее и, освободив одну руку, мягко коснулась локтя Джейме. — Рассказывай, — велела она тоном, не терпящим возражений. В этом она походила на свою дорнийскую мать: тихая вода, но характер — огонь. — Это началось с тренировочного двора, — начал Джейме, и сам почувствовал, как от гнева и унижения его голос срывается на мальчишеский хрип. — Сир Эртур, как обычно, предложил мне спарринг. Меч Рассвета против моего клинка. Я был... я был хорош сегодня! Я провел три атаки, от которых он ушел в последний миг, я чувствовал его ритм... Маленькая Рейнис, оставив наконец волосы матери в покое, подошла к Джейме и с самым серьезным видом положила свою крошечную ладошку на его наколенник. — Ты самый лучший рыцарь, сир Джейме, — заявила она, и ее детская убежденность на мгновение согрела ему сердце. — Я тоже так думал, принцесса, — горько усмехнулся он. — Пока твой отец не решил почтить нас своим присутствием. Рейгар стоял на балконе и смотрел. И когда Эртур в очередной раз обезоружил меня, приставив кончик Рассвета к моему горлу, твой отец... он захлопал. Медленно. И сказал: «Эртур, ты слишком суров к мальчику. Посмотри, как он раскраснелся от усердия. Настоящий лев, только грива пока коротковата». Джейме передразнил мелодичный голос принца, и Элия, не выдержав, тихонько прыснула. — Это еще не все! — вскинулся Джейме, и шея его снова пошла пятнами. — После, в оружейной. Я сидел и пытался отдышаться, и этот... этот мечник Заката, со своим невозмутимым лицом, словно он не человек, а статуя Семерых, подошел и молча положил мне на колени... детский тренировочный меч. Деревянный. Который дают пажам-семилеткам. И ушел! Просто ушел, ничего не сказав! А из коридора донесся смех Рейгара. Они сговорились! Элия уже откровенно смеялась, зажимая рот рукой, чтобы не разбудить Эйгона. Рейнис, хоть и не поняла сути, засмеялась вместе с ней, радуясь, что мама веселится. — Они смущают меня на каждом шагу, Элия! — Джейме сжал кулаки. — Вчера, в библиотеке, Рейгар читал какую-то старую валирийскую книгу о драконьих всадниках. Я спросил о пророчестве, которое, как говорят, нашел в свитках старый король. Рейгар посмотрел на меня, вот так, — Джейме изобразил глубокий, полный трагической задумчивости взгляд, — и изрек: «Истинное пророчество, Джейме, гласит, что однажды молодой лев из-за несчастной любви перестанет есть мясо и будет жевать только пресный хлеб и ревень, и с него сойдет вся юношеская красота». И вернулся к чтению! Я стоял там, как дурак, пытаясь понять, пошутил он или в Валирии действительно все были безумцами! Дорнийская принцесса покачала головой, и в ее жесте была бесконечная сестринская нежность. — Мой дорогой Джейме, — сказала она, поправляя усыпанные цветами волосы. — Неужели ты не понимаешь? Они просто любят тебя. Ты младше, ты красив, горяч и талантлив. Ты напоминаешь им о том, какими они были несколько лет назад, и насколько серьезнее стали сейчас. Рейгар носит на плечах судьбу Семи Королевств, Эртур — честь лучшего рыцаря в мире. Они окружены лестью и страхом. Ты — единственный, с кем они могут позволить себе быть просто озорными старшими братьями. В этот момент маленький Эйгон проснулся и, увидев Джейме, радостно загулил, протягивая к нему пухлые ручки. Элия, улыбнувшись, без колебаний передала сына прямо в руки юному рыцарю, закованному в золоченую сталь. Джейме принял его с неожиданной, почти благоговейной осторожностью. Малыш тут же вцепился в блестящую пряжку его плаща, что-то лопоча на своем языке. — Лев, — сказала Рейнис, показывая пальчиком на герб Ланнистеров на груди Джейме. — Рычит: «Р-р-р»! Джейме невольно улыбнулся, чувствуя, как тепло маленького тельца и запах чистого младенца успокаивают бурю в его душе. Элия была права, черт возьми. Она всегда была права. — Когда Эртур впервые приехал в Дорн, — тихо заговорила Элия, глядя на Джейме с маленьким Эйгоном на руках, — мой дядя Левин час гонял его по Песчаному кораблю, пока тот не рухнул без сил. А потом они вместе пили дорнийское красное и смеялись до утра. Вот так мужчины и показывают свою привязанность. Гнев окончательно утих, смытый волной странного, щемящего чувства. Принадлежности. Покоя. Джейме держал на руках сына Рейгара, и дочь Рейгара гладила его по руке, а жена Рейгара смотрела на него с материнской заботой. Он был частью чего-то большего, чем просто королевский двор или орден Белых Плащей. — Я все равно им отомщу, — пробормотал он, но в голосе не осталось ни капли прежней горячности. — Я подговорил поваров, и сегодня им подадут лимонные пирожные с самой кислой начинкой, какая только найдется в Королевской Гавани. Будут морщиться весь вечер. Элия тихо рассмеялась, и это был самый прекрасный звук из всех, что он слышал за день. — Вот теперь я узнаю того львенка, который перечил моему мужу на прошлой неделе, когда они с Эртуром спрятали твой плащ и сказали, что отдали его на знамя блошиному цирку. Джейме улыбнулся, чувствуя, как краснота наконец-то отступает с его лица. Рейнис забралась на скамью и теперь тянулась к брату, чтобы поцеловать его в лоб. Завтра будут новые тренировки, новые шутки и новые поводы для смущения. Но здесь, в тени старого дуба, с Элией, чей тихий ум был острее клинка Эртура, и с двумя драконьими детенышами, он чувствовал себя дома. Его домом были не стены и не золото Утеса Кастерли. Его домом были эти люди. Где-то в замке, на балконе библиотеки, Рейгар Таргариен, только что отложивший в сторону свиток, повернулся к стоящему у двери Эртуру Дейну. — Как думаешь, он уже у Элии? — спросил принц с мягкой улыбкой. — Разумеется, — ответил Эртур, и в его фиолетовых, как небо над Дорном, глазах мелькнула тень улыбки. — Лимонные пирожные будут ужасно кислыми. Я слышал, он лично ходил на кухню. — Хороший мальчик, — заключил Рейгар. — Из него выйдет толк.

***

Ночной ветер гулял по коридорам Красного замка, заставляя пламя факелов трепетать, словно пойманные в силки души. Джейме стоял на посту у дверей королевской спальни — белый плащ, золотые доспехи, неподвижное лицо. Идеальный страж. Идеальная статуя. Внутри у него все кипело. Из покоев доносились звуки. Сначала — мольбы, тихие и сломленные. Потом крик. Потом тишина, которая была страшнее любого крика. Эйрис Таргариен, Второй своего имени, король андалов и Первых людей, владыка Семи Королевств и Хранитель державы, насиловал свою жену. Снова. Пальцы Джейме сжались на рукояти меча. Золотого меча, который он когда-то мечтал обнажать во имя чести и славы. Ха. Честь. Он вспомнил слова Эртура, сказанные ему в первый же день: «Мы защищаем короля, Джейме. Не судим его. Защищаем». Тогда это казалось благородным. Теперь — гнилой насмешкой. Он уже дернулся к двери — по-настоящему дернулся, готовый выбить резные створки плечом и положить конец этому безумию, — когда чья-то ладонь легла на его наплечник. — Не надо, — тихо сказала сир Артур Дейн, возникая из тени, словно сам Рассветный меч, который он носил, умел прятать своего владельца от глаз. — Ты знаешь, что будет. Не с ним. С тобой. С твоим отцом. С твоей семьей. С Элией. С детьми. Джейме выдохнул сквозь зубы. Его трясло. — Я слышал это в Дорне, — сказал Артур, и в его обычно бесстрастном голосе прорезалась старая, застарелая боль. — Когда гостил у Левина. Крики из спальни моей сестры. Только там кричала не королева. Там кричала Эшара. Ей снились кошмары. Она просыпалась и плакала, а я стоял под дверью и ничего не мог сделать. Потому что нельзя убить сон, Джейме. И нельзя убить безумие, которое поселилось в голове у короля. — Однажды он перейдет черту, — прошептал Джейме. — И я… — Когда он перейдет черту, — перебил Артур, — я сам подам тебе меч. А пока — стой. Это приказ твоего лорда-командующего. Это приказ друга. Джейме закрыл глаза. Крики за дверью стихли окончательно. Спустя минуту дверь распахнулась, и Эйрис вышел — растрепанный, с безумным огнем в лиловых глазах, застегивая на ходу мантию. Он даже не взглянул на стражей. Прошел мимо, бормоча что-то о драконьем огне и предательстве в Западных землях, и скрылся в конце коридора. — Иди к ней, — сказал Артур одними губами. — Я посторожу. Джейме не нужно было просить дважды. Королева Рейла лежала на смятых шелковых простынях, и в свете единственной свечи ее лицо казалось восковой маской. Но глаза были открыты. И сухи. Она давно перестала плакать — в этом Джейме успел убедиться за месяцы своей службы. — Ваше Величество, — он опустился на одно колено у кровати. — Позвольте позвать мейстера. Или служанку. — Нет, — ее голос был тихим, но твердым. — Никого. Только… Джейме. На столике. Мазь. Там, в нефритовой баночке. Подай мне. Он нашел баночку, но когда протянул королеве, ее руки так дрожали, что она едва не уронила ее. Тогда Джейме, забыв о всяком протоколе, сел на край постели и сам зачерпнул прохладную мазь. — Позвольте мне, — сказал он, и это был не вопрос. Рейла посмотрела на него долгим взглядом. Потом отвернула рукав ночной сорочки, открывая синяки — темные, уродливые, расцветающие на тонкой коже, словно гнилостные цветы. Джейме сглотнул. Он видел раны на турнирах. Он наносил раны сам. Но это… это было другое. Он начал наносить мазь — осторожно, едва касаясь, словно держал в руках не руку королевы, а крыло бабочки. — У тебя нежные руки, — сказала Рейла. — Как у твоей матери. Джейме замер. — Вы знали леди Джоанну? — его голос дрогнул. Он почти не помнил ее. Только запах — что-то цветочное, легкое. И смех. Смех он помнил лучше всего. — Знала ли я ее? — Рейла издала звук, отдаленно напоминающий смех. — Мы вместе росли при этом дворе, Джейме. Когда Эйрис еще не был… таким. Когда твой отец был просто подающим надежды юношей, а не Львом Утеса. Джоанна была моей фрейлиной. Моей подругой. Она замолчала, глядя куда-то в темноту, и Джейме продолжил втирать мазь, боясь спугнуть эти воспоминания. — Она была остра на язык, — продолжила Рейла, и ее губы тронула настоящая, живая улыбка. — Однажды при дворе гостил дорнийский принц. Он позволил себе вольность в мой адрес — какую-то пошлую шутку. Джоанна подошла к нему, улыбаясь, и сказала: «Милорд, у вас такое красивое ожерелье. Оно так чудесно оттеняет цвет ваших глаз и полное отсутствие мозгов за ними». Весь двор смеялся, а принц не знал, куда деться. Твой отец, тогда еще просто сир Тайвин, стоял в углу и смотрел на нее так, словно она была Единой, явившейся спасти его. Ты очень на нее похож, Джейме. — Я похож на отца, — машинально поправил он. — Лицом — да. Но все остальное — от нее. Ее смелость. Ее дерзость. То, как ты сейчас сидишь и лечишь раны своей королевы, забыв о правилах и приличиях, — это Джоанна. Она тоже никогда не могла пройти мимо чужой боли. Джейме молчал. В горле стоял ком. Мать умерла, рожая Тириона. Мать умерла, и с ее смертью в Утесе Кастерли умер смех. Тирион… он не видел брата с тех пор, как надел белый плащ. Серсея… Серсея. При мысли о ней его пальцы дрогнули, и Рейла едва заметно поморщилась. — Простите, Ваше Величество. — Ничего. Ты думаешь о своей сестре, — это был не вопрос. Рейла слишком хорошо знала, как выглядят лица тех, кто потерял что-то важное. — Она не пишет мне, — глухо сказал Джейме. — С тех пор как я стал гвардейцем. Я думал, что служу высшей чести, а она… она сказала, что я предал ее. Предал наш дом. Предал отца. И уехала в Утес, не попрощавшись. — Она хотела, чтобы ты остался с ней, — кивнула Рейла. — Близнецы Ланнистер. Золотые львята. Весь двор говорил о вас. Джейме усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Мы были единым целым. А теперь она смотрит на меня как на врага. Как на предателя. Я приехал в Утес Кастерли через месяц после посвящения. Думал, что смогу объяснить. Она закрыла дверь перед моим носом. Кричала, что я выбрал меч вместо нее, что я променял ее на кучку белых плащей и безумного короля. Что я больше ей не брат. Он закончил с одной рукой, и Рейла молча протянула другую. Синяков на ней было меньше, но они были глубже. — Ты не перестал быть ее братом, — сказала королева, когда он вновь принялся за работу. — Просто она боится. Она думала, что вы всегда будете вместе, а ты вырос и ушел. Ей нужно время, чтобы понять, что любовь не становится меньше от того, что человек надел белый плащ. — Она не хочет понимать. Она хочет, чтобы я страдал так же, как страдает она, — Джейме горько усмехнулся. — И я страдаю. Каждую ночь. — Хорошо, что ты можешь говорить об этом, — Рейла коснулась его запястья, останавливая движения. — Твой отец никогда не говорил о Джоанне после ее смерти. Он просто закрылся. Стал камнем. Не становись камнем, Джейме. Он кивнул, не доверяя своему голосу. — Расскажите еще, — попросил он. — Про нее. Про то, какой она была. И Рейла рассказывала, пока свеча не догорела до основания. О том, как Джоанна организовала тайный маскарад для фрейлин и сама нарядилась воином. О том, как она спорила с мейстером Пицелем о лекарских травах и победила. О том, как танцевала на свадьбе и затмила саму невесту, хотя была уже на седьмом месяце беременности. Джейме впитывал каждое слово, как сухая земля впитывает дождь. В ту ночь он ушел из покоев королевы другим человеком. У него была частица матери. У него была почти что мать в лице Рейлы. И у него была работа. До лета оставалось два месяца, когда Элия объявила, что готовит праздник в честь прибытия дорнийского посольства. Джейме помогал ей с приготовлениями больше, чем того требовал долг, — просто чтобы быть рядом с ней, с детьми, в маленьком мирке, который они создали вдали от трона и безумия. — Танцы, — сказала Элия, вписывая что-то в пергаментный свиток. — Обязательно. Дорнийцы не простят, если не будет танцев. Значит, нужен оркестр. И нужно, чтобы все танцевали. Включая угрюмых королевских гвардейцев. Джейме поднял бровь. — Я не танцую. — Теперь танцуешь, — отрезала Элия. — Приказ принцессы. Эшара уже дала согласие. — Эшара? — его голос предательски дрогнул. Вот оно. Имя, которое он старался не произносить вслух с тех пор, как приехал в столицу. Эшара Дейн. Фиалковые глаза. Черные волосы, струящиеся по плечам, словно ночная река. Смех, от которого у него подкашивались колени еще в Харренхолле, до того, как все пошло прахом. — Эшара, — подтвердила Элия с совершенно невинным видом. — Моя фрейлина. Ты ее знаешь. Выглядит как сон, танцует как богиня. Ты будешь ее партнером на первом танце. — Я откажусь. — Откажешься, — согласилась Элия, — и Рейнис будет плакать. Она уже нарисовала вас вместе. Показать рисунок? Джейме посмотрел на клочок пергамента, который Элия извлекла из рукава. Кривоватые фигурки, одна в золотом, другая в фиолетовом, держащиеся за руки под чем-то, что, вероятно, должно было быть луной. В углу коряво выведено: «Сир Жейме и тетя Ашара». Он проиграл. Разумеется, он проиграл. Праздник удался. Дорнийцы привезли с собой пряные вина и музыку, от которой ноги сами пускались в пляс. Элия сияла, принимая родню. Рейнис носилась между столами, таская сладости для младшего брата. Эйгон хлопал в ладоши, не понимая причины веселья, но радуясь вместе со всеми. И только Джейме стоял у колонны, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Сир Джейме, — Эшара возникла словно из воздуха. Шелк ее платья переливался в свете свечей, оттеняя ту знаменитую бледную кожу, о которой слагали песни. — Кажется, вы обещали мне танец. — Принцесса Рейнис обещала за меня, — выдавил он. — Значит, вы не смеете ослушаться принцессу, — она улыбнулась, и мир сузился до этой улыбки. — Это делает вам честь. Он взял ее за руку. Ладонь была теплой, а пальцы — тонкими, но сильными, как у всех Дейнов, с детства державших меч. Музыка началась. Медленная, тягучая, дорнийская. Танец был проще, чем Джейме боялся, — меньше шагов, больше плавных движений. Эшара двигалась так, словно музыка была ее второй кожей. — Ты напряжен, — сказала она, когда их руки сплелись в очередной фигуре. — Расслабься. Это просто танец. — Я никогда не любил танцы, — признался Джейме. — Слишком много глаз. Слишком много суда. — Тогда смотри только на меня. Она сказала это просто, без кокетства, и Джейме вдруг понял, что действительно может — просто смотреть на нее и забыть обо всем остальном. О том, что Серсея не ответила на три его последних письма. О том, что король смотрит на него с подозрением, бормоча о «львах в овечьей шкуре». О том, что каждую ночь он стоит под дверью, за которой совершается зло. — Твой брат спас меня сегодня, — сказал он, не зная, зачем вообще заговорил об этом. Эшара кивнула, и ее улыбка стала мягче. — Артур пишет мне о тебе. Говорит, что ты лучший мечник, которого он видел за десять лет. И что у тебя доброе сердце, которое ты упорно пытаешься спрятать за дерзостью. — Я не… — Джейме запнулся. — Он так сказал? — Он сказал: «Эшара, если когда-нибудь ты встретишь человека, в котором золото снаружи и золото внутри — держись за него». Не знаю, правда ли в тебе золото внутри, сир Джейме. Но снаружи — безусловно. Она рассмеялась, и это был смех Эшары Дейн — тот самый, из-за которого мужчины бросались с утесов, если верить придворным сплетням. Джейме почувствовал, как краска заливает лицо. Опять. Проклятье. Проклятые Дейны — что Эртур, что Эшара — будто сговорились заставлять его краснеть. Но это было другое смущение. Не обидное, не унизительное. Теплое. Почти счастливое. Они танцевали еще два танца. Когда музыка смолкла и Эшара, присев в реверансе, растворилась в толпе, Джейме почувствовал странную пустоту. Словно у него отняли что-то, о существовании чего он не подозревал мгновением ранее. Позже, стоя на посту у королевской спальни — слава Семерым, этой ночью король был в другом месте, в другом настроении, — Джейме думал о матери. О том, что рассказала Рейла. О Джоанне Ланнистер, которая танцевала на свадьбах, спорила с мейстерами и защищала подруг. Которая вырастила льва, а он теперь охраняет дракона. — Я бы хотел, чтобы ты была здесь, мама, — прошептал он в темноту. — Я бы хотел, чтобы ты сказала мне, как выдержать все это. Но темнота молчала. И только ветер с Узкого моря, пахнущий солью и далекими землями, отвечал ему шумом волн, разбивающихся о скалы под Красным замком. Где-то далеко, в Харренхолле, шли приготовления к турниру. Джейме еще не знал, что этот турнир изменит все. Что безумие короля перейдет черту. Что белый плащ окрасится в алое. Но пока он стоял на посту, белый плащ был чист, а в ушах еще звучала дорнийская музыка, и ладони помнили тепло рук Эшары Дейн, и где-то в мире еще жила надежда, что все может быть хорошо.

***

Каменные ступени Красного замка были скользкими от крови. Джейме бежал. Бежал так, как не бегал никогда в жизни — ни на турнирах, ни в битвах, ни в ту ночь, когда решил надеть белый плащ. Его шаги эхом разносились по коридорам, где еще вчера смеялась Элия, где Рейнис рисовала свои трогательные картинки, где маленький Эйгон, пухлый и серьезный, цеплялся за его плащ и гулил что-то на своем младенческом языке. Он уже знал. Знал с того самого мгновения, когда услышал крики. Знал, когда увидел дым над городом — не дикий огонь, нет, просто дым от пожаров, обычных пожаров, которые устраивает армия, берущая столицу штурмом. Армия его отца. Армия Ланнистеров, пришедшая под знаменами дружбы и открывшая ворота предательством. — Элия! — его голос сорвался на крик, когда он ворвался в детскую. — ЭЛИЯ! Дверь была выбита. Внутри царил хаос — опрокинутая колыбель, разбросанные игрушки, скомканные шелковые простыни. И тело. Первое тело — у стены, в луже того, что еще недавно было кровью принцессы Дорна, его названной сестры, женщины с тихим смехом и острым умом, которая штопала его раны и его душу, которая смотрела на него с материнской нежностью и говорила: «Ты — наш, Джейме, навсегда наш». Она лежала, глядя в потолок невидящими темными глазами. И рядом с ней — маленький сверток. Слишком маленький. Слишком неподвижный. Эйгон. Его Эйгон, который только вчера смеялся, когда Джейме изображал львиный рык. Джейме рухнул на колени. Мир сузился до этой комнаты, до этого ужаса, до этой невозможной реальности. И тут он услышал звук. Тихий всхлип. Из-под кровати. — Рейнис! — он метнулся к кровати, отшвырнул край покрывала. Она была там. Маленькая, сжавшаяся в комочек, с мокрым от слез лицом. Ее черные, как смоль, кудряшки прилипли к щекам. Она смотрела на него огромными, полными ужаса фиалковыми глазами — глазами своего отца. — Сир Джейме, — прошептала она. — Мама сказала прятаться. Мама сказала не выходить. А потом она увидела его лицо. И поняла. Она вылетела из-под кровати быстрее, чем он успел протянуть руки. Вцепилась в его доспех — тот самый, что был еще теплым от крови ее деда-короля, но она не знала этого, не понимала, она просто прижималась к единственному живому человеку в этой комнате, который любил ее. — Я хочу к маме, — рыдала она. — Я хочу к папе. Пожалуйста, пожалуйста, сир Джейме, я буду хорошей, я не буду больше прятаться, только пусть мама встанет… Он схватил ее. Прижал к груди так крепко, что, наверное, сделал ей больно, но она не жаловалась. Она обхватила его шею руками — крошечными руками, которые рисовали его в золотых доспехах, которые вплетали цветы в волосы Элии, которые держали Эйгона за пухлые пальчики. — Не смотри, — хрипло приказал он, прижимая ее голову к своему плечу. — Закрой глаза, Рейнис. Не смотри. Он выбежал из комнаты. Не оглянулся. Не мог. Если бы он оглянулся, он бы остался там навсегда — стоять на коленях над телами, пока и его не убили бы. Коридоры. Повороты. Лестницы. Его белый плащ — запятнанный алым, но не их кровью, нет, кровью Эйриса, которую он смыл, но она все равно осталась, она всегда будет оставаться — развевался за спиной. Где-то гремели шаги. Где-то кричали. Джейме не разбирал дороги, он просто бежал, повинуясь инстинкту, который был древнее, чем Утес Кастерли, древнее, чем сам род Ланнистеров. Тайный проход. Он нашел его, потому что король когда-то хвастался своими потайными ходами, своей сетью шпионов, своим всеведением. Безумный король, который теперь был мертв от его руки, и плевать. Плевать. Все плевать. Джейме влетел в темный коридор и замер. Там, в полумраке, стоял лорд Варис. Паук. Мастер над шептунами. Человек без лица и без привязанностей. Его лысая голова блестела в свете единственного факела, а пухлые ручки были сложены на животе в жесте вечной, отвратительной безмятежности. Джейме встал между ним и девочкой. Если бы у него был свободный меч — его меч был в ножнах, но он мог обнажить его за долю секунды, — он бы убил Вариса, не раздумывая. Без суда. Без чести. Просто убил бы. Но Варис смотрел не на него. Варис смотрел на принцессу Рейнис, которая тихо всхлипывала, уткнувшись в плечо Джейме. — Спрячу, — сказал Паук. Всего одно слово. Джейме не шевелился. — Ты — человек моего отца, — прорычал он. — Ты открыл ему ворота. Ты привел его сюда. — Я человек королевства, — ответил Варис, и в его голосе не было обычной елейной мягкости. — И маленькие девочки не должны умирать за грехи отцов и матерей. Отдай ее мне. Я спрячу. Ты замети следы. Это был приказ. Короткий, как удар ножа. И Джейме, который никогда не подчинялся никому, кроме своего короля, кроме своего принца, кроме своей королевы — подчинился. Потому что в голосе Вариса звенело что-то, чего он никогда раньше не слышал. Правда. Он опустил Рейнис на каменный пол. Она не хотела отпускать его, цеплялась за доспех, плакала, звала маму, папу, Эйгона. Джейме опустился перед ней на колени — в который раз за этот бесконечный день — и взял ее лицо в ладони. — Рейнис, — сказал он, и его голос, его собственный голос, был таким спокойным, что он сам себе удивился. — Ты помнишь, что я тебе обещал? В саду. Когда мы играли в прятки. Я обещал, что всегда буду тебя защищать. Всегда. Она кивнула, глотая слезы. — Сейчас ты пойдешь с этим человеком. Он друг. Он спрячет тебя. А я приду за тобой. Обещаю. Я всегда выполняю обещания, помнишь? — Как тогда с кислыми пирожными? — прошептала она. — Именно так. — Джейме выдавил улыбку. Улыбку, которая стоила ему всей оставшейся жизни. — Лимонные пирожные были очень кислыми, правда? Она почти улыбнулась. Почти. — Я люблю тебя, маленькая принцесса, — сказал он, целуя ее в лоб. — А теперь иди. Варис взял ее за руку — мягко, почти нежно — и повел в темноту. Джейме смотрел им вслед, пока их фигуры не растворились во мраке. Потом повернулся и пошел обратно. Нужно было заметать следы. Нужно было лгать. Нужно было выжить, чтобы выполнить обещание. И всю дорогу, пока он разбрасывал окровавленные простыни в другом крыле замка, пока выкрикивал ложные приказы стражникам, пока создавал иллюзию, что девочка мертва, — всю эту дорогу в его голове звучал другой голос. Рейгар. Той ночью. Перед отъездом. Джейме помнил каждую деталь. Глубокую ночь, запах дождя, факелы во дворе Красного замка. Армия собиралась выступать на рассвете. Принц Драконьего Камня уходил на войну, которую не хотел, за отца, которого презирал. Джейме стоял у конюшен, сжимая в руках поводья коня Рейгара. Обычно этим занимались конюхи, но он пришел сам. Ему нужно было сказать… что-то. Попрощаться. Попросить прощения. Что угодно. Рейгар вышел из темноты — высокий, прекрасный, с серебряными волосами, схваченными в простой хвост, в доспехах, украшенных рубинами, которые будут сниться Джейме в кошмарах до конца жизни. — Ты пришел проводить меня, — сказал принц. Не вопрос. — Я хотел… — Джейме запнулся. — Я должен быть с вами. Там, на Трезубце. Сражаться рядом. Не здесь, не с… — Не с моим отцом, — закончил Рейгар. — Я знаю. Ты не представляешь, как я хотел бы взять тебя с собой, Джейме. Твой меч стоит сотни обычных клинков. Но кто-то должен остаться здесь. Кто-то, кому я доверяю. — Прикажите мне ехать с вами, — Джейме ненавидел, как жалобно прозвучал его голос. Как у мальчишки. — Пожалуйста. Я не могу больше… — Можешь, — Рейгар положил руку ему на плечо. — Ты — сир Джейме Ланнистер, Львиный Меч, самый молодой рыцарь Королевской гвардии в истории. Ты можешь все. А потом он сделал то, чего Джейме не ожидал. Он притянул его к себе и обнял. Крепко. Не как принц обнимает стража. Как старший брат — младшего. Как друг — друга. — Защити нашу семью, Джейме, — прошептал Рейгар ему на ухо, и его голос дрожал. Впервые на памяти Джейме голос Рейгара Таргариена дрожал. — Элию. Рейлу. Рейнис. Эйгона. И себя. Защити их. Обещай мне. — Обещаю, — сказал Джейме, даже не думая. Рейгар отстранился, заглянул ему в глаза — свои фиалковые, печальные, полные чего-то, что Джейме тогда не понял. Сейчас он знал, что это было. Это было предчувствие. — Я вернусь, — сказал принц. — Мы еще станцуем на свадьбе Рейнис, и ты будешь краснеть, как мальчишка, когда Эшара снова пригласит тебя на танец. А Эртур будет стоять в углу с этим своим невозмутимым лицом и отпускать шуточки, от которых ты захочешь провалиться сквозь землю. Джейме засмеялся. Против воли, сквозь страх — засмеялся. — Вы невозможны, — сказал он. — Я знаю. Береги их, львенок. Рейгар вскочил на коня. Армия двинулась. Джейме стоял и смотрел вслед, пока последние рубины не растворились в предрассветном тумане. Теперь Рейгар был мертв. Роберт Баратеон размозжил ему грудь боевым молотом на берегах Трезубца. Рубины рассыпались по воде, и люди до сих пор искали их, называя Рубиновым бродом. Человек, который обнимал его, который смущал его, который назвал своей семьей, — мертв. Человек, который читал древние книги, который играл на арфе так, что плакали даже кони, который говорил «Эртур, ты слишком суров к мальчику», улыбаясь своей печальной улыбкой, — мертв. Элия — мертва. Эйгон — мертв. Возможно, Рейла с Визерисом и нерожденным дитя — тоже мертвы. Джейме слышал, что их отправили на Драконий Камень, что флот Станниса Баратеона вот-вот возьмет остров, что… Он остановился. Прислонился лбом к холодной каменной стене. — Я не смог, — прошептал он в темноту. — Рейгар. Я не смог. Прости меня. Прости. Ответа не было. Только тишина Красного замка, нарушаемая далекими криками и шагами солдат. Запах дыма. Запах крови. Запах конца всего. Джейме оттолкнулся от стены. Выпрямился. Вытер лицо — когда он успел заплакать? — рукавом белого плаща. Он не смог защитить Элию. Он не смог защитить Эйгона. Он не смог защитить Рейлу — пока не знал, но боялся. Он не смог защитить королевство. Он не смог защитить даже себя. Но Рейнис была жива. Где-то в глубине потайных ходов лорд Варис уводил ее в безопасное место. И пока она жива, обещание, данное Рейгару той дождливой ночью, еще не было окончательно нарушено. Он спасет ее. Чего бы это ни стоило. — Я еще увижу, как ты танцуешь на своей свадьбе, маленькая принцесса, — сказал Джейме в пустоту коридора. — И Эшара пригласит меня на танец. И я буду краснеть. И ты будешь смеяться. И все будет хорошо. Обещаю. Он расправиил плечи. Поправил меч. И пошел навстречу новой власти, новому королю, новому миру. Лев выжил. Львенок стал Львом. И у Льва были свои тайны, свои клятвы и своя маленькая принцесса, которую он поклялся защитить ценой собственной жизни. Где-то далеко, в глубине тайных ходов, Варис оглянулся на бегущую рядом с ним девочку. Рейнис больше не плакала. Она бежала, крепко сжимая руку странного лысого человека, и в ее огромных глазах горела та же яростная искра, которую Джейме видел в глазах ее отца. — Мы еще вернемся, — прошептала она. И это было обещание.

***

Они нашли его сидящим на Железном троне. Джейме не помнил, как там оказался. Помнил только, что ноги не держали. Помнил кровь — она уже засыхала на золотых доспехах, превращаясь в бурую корку. Помнил меч, который он так и не вложил в ножны. Меч, убивший короля. Меч, нарушивший клятву. А потом пришли они. Эддард Старк вошел в тронный зал, и с ним — его северяне, закованные в серую сталь, пропахшие кровью и победой. Джейме поднял глаза и встретил взгляд лорда Винтерфелла. Холодный. Осуждающий. Праведный. — Цареубийца, — сказал Старк. Всего одно слово. Как плевок. Джейме улыбнулся. Это была та самая улыбка, которую он будет носить до конца своих дней, — острая, насмешливая, прячущая все, что внутри. — Лорд Старк, — ответил он с ленцой, хотя внутри все дрожало. — Вы опоздали. Я уже уладил вопрос с королем. Можете не благодарить. Северяне напряглись. Старк посмотрел на него так, словно перед ним была не человек, а кусок грязи на белоснежном мраморе. Джейме было плевать. Он смотрел на этих людей и думал только об одном — о маленькой фигурке, которую Варис уводил в темноту. О ребенке, который все еще дышал. Честь? Клятвы? Мнение Севера? Пыль. Все пыль. Он уже собирался уйти — просто подняться и уйти, оставить их с их победой, с их новым королем-оленем, — когда Старк заговорил снова. — Я отправляюсь на юг. В Дорнийские марки. Моя сестра… — он запнулся, и на миг в этом ледяном человеке промелькнуло что-то живое. — Моя сестра Лианна. Она в башне. Башне, которую называют Башней Радости. Мир Джейме остановился. Башня Радости. Он слышал это название. От Рейгара. Той самой ночью, перед отъездом, когда Рейгар обнимал его и просил защитить семью. — Там будут мои люди, — продолжил Старк. — Твои собратья по Белому Плащу. Сир Эртур Дейн. Сир Герольд Хайтауэр. Сир Освелл Уэйнт. Они не отдадут Лианну без боя. Я знаю это. Джейме уже вскочил на ноги. Плевать на улыбку. Плевать на маску. Эртур. Эртур жив. Эртур все это время был там, на юге, у какой-то проклятой башни, и он ничего не знает. Он не знает об Элии. Об Эйгоне. О Рейгаре. — Я еду с вами, — сказал он, и это прозвучало не как просьба. Как приказ. Старк удивленно поднял бровь. — Ты? Цареубийца? С нами? — Я не спрашивал разрешения, Старк. — Джейме шагнул к нему, и что-то в его лице заставило северян схватиться за мечи. — Там мой лорд-командующий. Там мои братья. Я поеду с вами, и я скажу им то, что должен сказать. Без меня вы просто устроите резню. Со мной — возможно, сумеете договориться. Старк долго смотрел на него. В серых глазах читалось презрение, смешанное с чем-то еще. С чем-то похожим на понимание. — Ты дашь слово, что не обнажишь меч против нас. — Даю слово, — легко согласился Джейме. Меч. Слово. Клятвы. Все это было такой ерундой по сравнению с тем, что ждало его на юге. Они выехали через три дня. Джейме ехал молча, не вступая в разговоры, не реагируя на косые взгляды северян. Перед глазами стояла Элия. Перед глазами стоял Рейгар, живой и смеющийся, шепчущий: «Защити нашу семью». Перед глазами стояла Рейнис, маленькая Рейнис, которая верила, что он за ней придет. Дорога до Дорнийских марок заняла неделю. Неделю, в течение которой Джейме почти не спал. Каждую ночь он просыпался от одного и того же кошмара — разбитая дверь детской, темные глаза Элии, смотрящие в никуда. Наконец впереди показалась башня. Старая, круглая, приземистая. Башня Радости. Как горько звучало это название теперь. И перед ней, в тени зубчатой стены, стояли трое. Джейме увидел его первым. Белый плащ, запыленный после долгого стояния на страже. Черные как смоль волосы, схваченные в низкий хвост. Фиалковые глаза, которые он узнал бы из тысячи. Рассветный меч за спиной — бледный как молоко, острый как правда. Эртур Дейн. Живой. Джейме не думал. Не размышлял. Не вспоминал о договоренностях, о чести, о том, что Старк и его люди смотрят на него. Он просто сорвался с места. — ЭРТУР! Крик разорвал тишину. Джейме бежал к нему, бежал так же, как тогда по коридорам Красного замка, — отчаянно, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни. Белый плащ, уже не белый, а серо-бурый от грязи и засохшей крови, развевался за плечами. Эртур шагнул навстречу, и в его лице — в этом всегда невозмутимом, спокойном лице — промелькнуло изумление. А потом тревога. Потому что Джейме не бросился бы к нему, нарушая все мыслимые правила, если бы не случилось что-то страшное. Джейме врезался в него на полном ходу. Обхватил руками — не как рыцарь рыцаря, а как брат брата. Вцепился в белый плащ и заговорил, задыхаясь, глотая слова, проглатывая слезы, которые все-таки прорвались наружу. — Элия мертва, — выдохнул он в плечо Эртура. — Элия мертва, Эйгон мертв, их убили, Григор Клиган и Амори Лорх, люди моего отца, я не успел, я слышал крики и бежал, но не успел… Он чувствовал, как каменеет тело Эртура. Как напрягаются мышцы под белым плащом. Но он не мог остановиться. Слова лились потоком — все, что копилось в нем с того страшного дня. — Рейгар мертв, — продолжил он, и голос сорвался. — Трезубец. Роберт Баратеон убил его. Рубины рассыпались по воде. Я не был там, я не мог сражаться рядом, он не взял меня, он сказал — защити семью, — а я не смог, Эртур, я не смог их защитить… — Рейнис, — выдохнул Эртур. Его руки, которые держали Джейме за плечи, дрогнули. — Что с Рейнис? — Жива, — Джейме поднял глаза, мокрые от слез, и посмотрел прямо в фиалковые глаза Эртура. — Она жива. Я спрятал ее. Варис помог. Она в безопасности. Я не знаю где, но она жива. Облегчение, промелькнувшее в лице Эртура, было мимолетным. Его тут же сменила боль — страшная, глубокая, древняя, как сам Дом Дейнов. — Элия, — прошептал он. — Моя принцесса. Мой маленький принц Эйгон. — Рейла и Визерис неизвестно где, — продолжал Джейме, все еще вжимаясь в плечо Эртура. — Они на Драконьем Камне. Но флот Станниса уже вышел. Я не знаю, успеют ли они бежать. Я ничего не знаю. Он замолчал, переводя дыхание. А потом сказал то, что, возможно, было самым страшным: — Сейчас у власти Баратеон. Роберт. Новый король. Я… — он отстранился и посмотрел на свои руки. — Я убил Эйриса. Старк называет меня Цареубийцей. Эртур молчал. Долго. Целую вечность. Позади стояли Герольд Хайтауэр и Освелл Уэнт — застывшие, бледные, пораженные. Где-то дальше, у края поляны, ждал Старк со своими людьми. Но здесь, в центре этого маленького мирка, были только двое — Лев и Звезда. — Ты убил короля? — спросил наконец Эртур. Его голос был ровным. Слишком ровным. — Да. — Джейме не отвел взгляда. — Он хотел сжечь город. Диким огнем. Весь город — полмиллиона человек. Он приказал мне принести голову моего отца. Он… он мучил Рейлу, Эртур. Каждую ночь. Я слышал ее крики. Я стоял под дверью и слушал. Эртур закрыл глаза. Когда он их открыл, в них стояли слезы — впервые на памяти Джейме. Эртур Дейн, Меч Заката, лучший рыцарь Семи Королевств, плакал. — Рейгар, — сказал он. — Рейгар говорил мне. Перед отъездом. Он знал, что может не вернуться. Он просил меня, если с ним что-то случится… — Эртур замолчал. Сглотнул. — …защитить то, что останется. В этот момент из башни донесся крик. Женский крик. Полный боли. Старк дернулся вперед, узнав голос сестры. Но Эртур преградил ему путь. — Там рожают, — сказал он, и голос его снова стал твердым. — Лианна Старк. Она рожает дитя Рейгара. Мир снова замер. Джейме смотрел на Эртура, на Старка, на башню. Ребенок. Еще один ребенок Рейгара. Последний. — Если ребенок выживет, — медленно произнес Старк, — Роберт… — Роберт убьет его, — закончил Джейме. — Как убили Эйгона. Как убили Элию. Дети Таргариенов — угроза его трону. — Мы не допустим этого, — сказал Эртур, и Рассветный меч в его руке засиял ярче. — Я дал слово Рейгару. Я не нарушу еще одну клятву. — Мы тоже давали клятвы, — Хайтауэр выступил вперед. — Но король мертв. Принц мертв. Кому мы служим теперь? — Ему, — Эртур кивнул в сторону башни, откуда снова донесся крик. — Или ей. Тому, кто родится. Старк смотрел на них всех, и в его серых глазах шла битва — честь против чести, долг против долга. — Моя сестра, — сказал он наконец. — Я хочу видеть мою сестру. Эртур кивнул. Опустил меч. — Иди. Но помни — ребенок под моей защитой. И под защитой сира Джейме. — Он впервые за долгое время посмотрел на Джейме не как на мальчишку, а как на равного. — Ты спас Рейнис. Ты спас дочь Рейгара. Ты выполнил клятву, Джейме. — Я не выполнил, — голос Джейме дрогнул. — Элия. Эйгон. — Ты не мог их спасти. Никто не мог. — Эртур положил руку ему на плечо — точно так же, как когда-то в оружейной, когда они были просто старшим и младшим братьями по оружию. — Но Рейнис жива. И этот ребенок будет жить. Мы позаботимся об этом. Джейме кивнул. Потом посмотрел на башню и вдруг понял, что плачет. Снова. Слезы текли по лицу, смывая дорожную грязь и засохшую кровь, и он ничего не мог с этим поделать. — Я скучаю по нему, — сказал он тихо. — По Рейгару. По его дурацким подколкам. По тому, как он хлопал медленно и говорил: «Посмотри, как он раскраснелся». Я думал, что возненавижу его за это, а теперь… теперь я отдал бы что угодно, чтобы еще раз увидеть, как он смеется. — Я тоже, — просто ответил Эртур. — Я тоже. В башне снова закричала Лианна Старк. Эддард, не оглядываясь больше ни на кого, побежал к входу. Джейме и Эртур остались стоять — два Белых Плаща, два рыцаря без короля, два брата, потерявшие почти всех, кого любили. Но у них оставался долг. И оставалась надежда — хрупкая, как новорожденный ребенок в башне, где умирала женщина. — Мы еще станцуем на свадьбе Рейнис, — прошептал Джейме. — Я обещал ей. — И я буду отпускать шуточки, от которых ты захочешь провалиться сквозь землю, — отозвался Эртур. И сквозь слезы, сквозь боль, сквозь руины всего, во что они верили, его губы тронула тень улыбки. — Обещаю.

***

Прошли годы. Много лет. Достаточно, чтобы белый плащ окончательно стал золотым, чтобы мальчишеские черты заострились, чтобы мир вокруг изменился до неузнаваемости. Джейме Ланнистер стоял на стене Винтерфелла, глядя вниз, во двор, где тренировались северяне. Его золотая рука — насмешка судьбы, вечное напоминание о том, кем он был и кем стал, — мерцала в бледном северном солнце. Внизу, во дворе, юноша лет семнадцати отрабатывал удары мечом. Джон Сноу — так его называли. Бастард Эддарда Старка. Позор лорда Винтерфелла. Мальчишка без имени и прав. Джейме смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Он помнил тот день у Башни Радости. Помнил крик Лианны, стихший слишком рано. Помнил Старка, вышедшего из башни с ребенком на руках — крошечным, сморщенным, с пушком темных волос на голове. «Мой бастард», — сказал тогда Эддард, и в его серых глазах была решимость, граничащая с безумием. «Он — моя кровь. Мой грех. Мой позор». Эртур тогда долго смотрел на ребенка. На сына Рейгара. На последнего принца из дома Таргариенов, которого мир будет знать как Джона Сноу. А потом кивнул — медленно, тяжело — и сказал: «Увези его на Север. Спрячь. Если кто-то узнает…» Он не закончил. Все знали, что будет, если кто-то узнает. Джейме уехал на юг, к своему новому королю, к своей сестре-королеве, к своей золотой клетке. Эртур исчез — одни говорили, что он уплыл в Эссос служить Дейнерис Таргариен, другие — что он вернулся в Звездопад и стал тенью в башне, хранящей память о павших. Рейнис росла где-то далеко, под чужим именем, с чужим лицом, и Джейме получал весточки от Вариса раз в год — «девочка жива, девочка в безопасности, девочка помнит». А теперь он стоял на стене Винтерфелла и смотрел на Джона Сноу. «Ну и в каком месте, — думал Джейме, и в мыслях его звучала старая, почти забытая язвительность, — в каком, скажите на милость, месте этот мальчик похож на Старков?» Он прищурился, разглядывая юношу. Темные волосы — да, черные как смоль, как у Лианны, как у половины Севера, это правда. Но все остальное… Джон Сноу сделал выпад, и его противник — какой-то молодой парень из дома Карстарков — отшатнулся. Джейме замер. Это движение. Плавное, почти ленивое, но в то же время смертоносное. Он видел его раньше. Много раз. На тренировочном дворе Красного замка, когда сереброволосый принц снисходил до спарринга и двигался так, словно музыка, под которую он танцевал, была слышна только ему одному. Джон Сноу повернул голову, и Джейме перехватил его взгляд. Темные глаза. Не серые, как у Старков. Не синие, как у Лианны, если верить descriptions. Темные. Глубокие. Фиалковые — почти черные в тени, но в ярком свете дня отливающие тем самым оттенком, который Джейме помнил до сих пор. Глаза Рейгара. — Семь проклятых адов, — прошептал Джейме одними губами. — Он же вылитый Рейгар. Те же скулы — высокие, точеные, придававшие лицу ту самую неземную красоту, от которой придворные дамы когда-то падали в обморок. Тот же разрез глаз — чуть раскосый, с тяжелыми веками, придававшими взгляду вечную задумчивость. Тот же рот — с чуть приподнятыми уголками, словно он знает что-то, чего не знает никто другой. Лицо было чуть более вытянутым, чем у Рейгара, — возможно, наследие Старков. Возможно, просто прихоть природы. И волосы — темные, как вороново крыло, а не серебряные, как у всех Таргариенов. Но все остальное… Джон Сноу поднял меч, и Джейме увидел, как он стоит — с легким наклоном корпуса, перенеся вес на левую ногу, готовый к атаке. Стойка Рейгара. Он не мог ее видеть, не мог ей учиться. Это было у него в крови. Это было в костях, в мышцах, в самой сути. — Лорд Ланнистер, — раздался голос за спиной. Джейме обернулся. К нему подходил сам Эддард Старк — старше, суровее, с сединой в темных волосах и вечной тревогой в серых глазах. — Я не лорд, — автоматически поправил Джейме. — И никогда им не был. Спасибо вашему другу Роберту за это. — Ты смотрел на Джона, — Старк проигнорировал его колкость. Он всегда игнорировал колкости. — Смотрел. — Джейме снова повернулся к двору. — И думал о том, какие же все на Севере слепые. Старк напрягся. Джейме почувствовал это — едва заметное движение, словно рука лорда Винтерфелла дернулась к мечу, которого при нем не было. — Он твой бастард, — продолжил Джейме с нарочитой небрежностью, — от какой-то южной женщины, если верить слухам. Эшара Дейн, говорят одни. Простая селянка, говорят другие. Ты никогда не называешь ее имени, и это всех интригует. — Это не твое дело, Ланнистер. — О, я знаю. — Джейме улыбнулся. — Но я смотрю на него и думаю: ну в каком месте, кроме цвета волос и чуть более вытянутого лица, он похож на Старков? Где эти ваши пресловутые лошадиные черты? Где серые глаза? Где… — Довольно, — оборвал его Старк. Голос был ледяным. Но в нем звенела тревога. Та самая тревога, которую Джейме научился распознавать за годы при дворе. Тревога человека, у которого есть тайна. Они замолчали. Внизу Джон Сноу помог подняться своему поверженному противнику, и на его лице мелькнула улыбка — та самая, знакомая до боли, печальная улыбка, которую Джейме столько раз видел в своих снах. Улыбка человека, который знает больше, чем говорит. Улыбка человека, рожденного под знаком пророчества. — Как ты его назвал? — спросил вдруг Джейме, хотя знал ответ. Знал с того самого дня у башни. Старк молчал. — Я не враг тебе, Старк, — тихо сказал Джейме. — Я знаю, что ты думаешь иначе. Знаю, что для тебя я навсегда останусь Цареубийцей, человеком без чести. Но я любил его. Рейгара. Я любил его, и я любил его детей, и я спас одну из них, и дал бы правую руку — я отдал ее, впрочем, по другому поводу, но это неважно, — чтобы спасти остальных. Я не предам тебя, Старк. Я просто хочу знать. Эддард смотрел на него долгим взглядом. В серых глазах боролись недоверие, старая ненависть, усталость от многолетней лжи и что-то еще. Что-то похожее на понимание. — Джейхерис, — сказал он наконец. Едва слышно. — Джейхерис Таргариен. Так его назвала Лианна. Перед смертью. В честь Старого Короля. Она сказала: «Он должен быть Джейхерисом. Мудрым. Хорошим. Не таким, как все мы». Джейме закрыл глаза. Джейхерис. Сын Рейгара. Сын Лианны. Последний принц. — Джейхерис Сноу, — горько усмехнулся он. — Хорошо звучит. Почти как начало какой-то дурацкой баллады. — Он никогда не узнает, — сказал Старк. — Никогда. Это единственный способ сохранить ему жизнь. — Знаю. — Джейме открыл глаза и снова посмотрел на юношу во дворе. Тот уже закончил тренировку и теперь разговаривал с молодым Роббом Старком, который подошел к нему с кувшином воды. Сын и бастард. Брат и кузен. Как запутанно. — Я слышал, он едет на Стену, — сказал Джейме. — В Ночной Дозор. Старк кивнул. — Это его желание. Я не мог отказать. — На Стену… — Джейме покачал головой. — Последний Таргариен будет мерзнуть на Стене среди воров и насильников. А где-то в Эссосе его тетка высиживает драконов и собирает армию, чтобы вернуть Железный трон. Что бы сказал Рейгар? — Рейгар мертв, — отрезал Старк. — Да, — согласился Джейме. — Как и Элия. Как и Эйгон. Как и Лианна. Мы все, кто выжил, просто пытаемся выполнить их последние просьбы. Ты растишь Джейхериса как бастарда, потому что Лианна просила защитить его. Я ношу белый плащ, хотя он давно уже не белый, потому что Рейгар просил защитить семью. Эртур где-то в Эссосе, с Дейнерис, потому что он дал клятву дому Таргариенов. Мы все — сломанные игрушки, Старк. Игрушки мертвых принцев и мертвых королей. Он оттолкнулся от стены и пошел прочь, не дожидаясь ответа. Но у лестницы остановился. Оглянулся. Джон Сноу смотрел на него. Их взгляды встретились — на одно короткое мгновение. И Джейме вдруг увидел то, чего не видели остальные. Робб Старк что-то говорил, хлопая кузена-брата по плечу, но Джон не слушал. Он смотрел на золотого рыцаря, стоящего на стене, и в его темных, почти черных глазах мелькнуло что-то странное. Что-то похожее на узнавание. — Он знает, — прошептал Джейме. — Или чувствует. Сам не понимая. Потом юноша отвел взгляд. Мгновение прошло. Джон Сноу снова стал бастардом Винтерфелла, у которого нет ничего, кроме меча, волка и дороги на Стену. Джейме спустился во двор. Прошел мимо него — достаточно близко, чтобы заметить, как напрягся юноша. Как сжались его пальцы на рукояти учебного меча. — Хорошая стойка, — бросил Джейме, не останавливаясь. — Твой отец хорошо тебя обучил. Он не сказал, которого отца имеет в виду. Не сказал, что знает обоих. И пошел дальше, оставляя за спиной Винтерфелл, его тайны, его бастарда и его лорда. Оставляя позади прошлое, которое никогда не отпустит. Унося с собой образ юноши с темными глазами Рейгара и улыбкой Лианны, который никогда не узнает, кто он на самом деле. Если только мир снова не перевернется. Если только драконы не вернутся. Если только Рейнис не выйдет из тени. Джейме вскочил на коня и выехал за ворота Винтерфелла. Ему нужно было на юг. К Серсее. К королю. К войне, которая никогда не кончается. Но перед тем как покинуть Север, он остановился на холме и в последний раз посмотрел на замок. — Я присмотрю за ним, Рейгар, — сказал он в серое небо. — За всеми ними. За твоим сыном. За твоей дочерью. За твоей сестрой в Эссосе. Я не смог спасти Элию. Не смог спасти Эйгона. Не смог спасти тебя. Но их — смогу. Клянусь. Где-то далеко, на другом конце мира, Эртур Дейн стоял на балконе пирамиды в Миэрине и смотрел на сереброволосую девушку, кормившую драконов. Он тоже думал о Рейгаре. О Джейме. О Джоне. О девочке, которую они спасли вместе с Варисом. О том, что однажды все эти разрозненные нити сойдутся в одну, и тогда начнется настоящая песнь — Песнь Льда и Пламени, как любил говорить Рейгар. Но до этого было еще далеко. А пока снег падал на Винтерфелл, и Джон Сноу, который на самом деле был Джейхерисом Таргариеном, смотрел вслед золотому всаднику, исчезающему в северной метели. И что-то в его сердце — что-то, чему он не знал названия, — сжималось от странной, необъяснимой тоски.

***

Северный ветер завывал за стенами Винтерфелла, бросая в окна пригоршни колючего снега. В Большом Зале потрескивал огонь в гигантском очаге, отбрасывая пляшущие тени на каменные стены, украшенные знаменами с лютоволком Старков. За высоким столом сидели лорд Эддард Старк, его семья, его люди — и его гости. Джейме Ланнистер чувствовал себя глубоко, непоправимо, отвратительно не в своей тарелке. Он не хотел ехать на Север. Он вообще не хотел покидать Королевскую Гавань, где по крайней мере все было понятно — Серсея, интриги, испорченный воздух и испорченные люди. Но Роберт вдруг решил, что королевский визит в Винтерфелл — это блестящая идея. «Хочу увидеть край, где вырос Нед! Хочу выпить с ним северного эля! Хочу поохотиться на этих ваших лютоволков!» — ревел король, хлопая по столу так, что кубки подпрыгивали. И вот они здесь. Уже вторую неделю. Застряли из-за метели, которая превратила Королевский Тракт в непроходимое белое море. И каждую минуту этой второй недели Джейме чувствовал на себе взгляд. Взгляд темных, почти черных глаз. Джон Сноу. Бастард Винтерфелла. Юноша семнадцати лет, с длинным лицом, темными кудрями и манерой смотреть так, словно он заглядывает прямиком в душу и находит там что-то забавное. Смотрел. Всегда смотрел. Когда Джейме тренировался во дворе с мечом — левой рукой, потому что правая была золотой насмешкой, — Джон Сноу стоял у колонны и смотрел. Когда Джейме завтракал, стараясь не встречаться ни с кем глазами, Джон Сноу сидел через два места от Робба Старка и смотрел. Когда Джейме пытался уединиться в библиотеке — библиотеке Винтерфелла, где пахло старым пергаментом и пылью веков, — Джон Сноу возникал в дверях с книгой в руках и садился напротив, делая вид, что читает. Но он не читал. Он смотрел. И не просто смотрел. Улыбался. Чуть заметно, уголками губ — той самой улыбкой, от которой у Джейме каждый раз что-то переворачивалось внутри. — Ты заметил, что твой бастард меня преследует? — спросил он как-то у Эддарда Старка, столкнувшись с ним в коридоре. Старк поднял бровь — это северное, сдержанное выражение лица, которое могло означать что угодно от «мне нет дела» до «я сейчас тебя ударю». — Джон никого не преследует, — ответил лорд Винтерфелла ровным голосом. — Он просто любопытен. — Любопытен? Он смотрит на меня так, словно я — загадка, которую он намерен разгадать. Это нервирует. — Ты Цареубийца, сир Джейме. — В голосе Старка мелькнула старая, застарелая сталь. — Возможно, он просто пытается понять, что ты за человек. — Я и сам не знаю, что я за человек, — пробормотал Джейме и ушел, не дожидаясь ответа. Но это была неправда. Он знал, что он за человек. Он был человеком, который подвел всех, кого любил. Человеком, который спас полмиллиона жизней и получил за это прозвище, ставшее плевком в лицо. Человеком, который смотрел на Джона Сноу и видел Рейгара — Рейгара с темными волосами, Рейгара с чуть более длинным лицом, Рейгара в волчьей шкуре вместо драконьей чешуи. И именно поэтому ему хотелось бежать. Бежать без оглядки из этого замка, где каждый взгляд Джона Сноу был как нож в сердце. Но метель не утихала. И Джон Сноу не переставал смотреть. Все началось с тренировочного двора. Джейме стоял в углу, отрабатывая удары левой рукой по деревянному манекену. Получалось паршиво. Золотая рука блестела на зимнем солнце, и каждый удар отдавался болью в запястье — в том самом запястье, которого больше не было. Он рычал сквозь зубы, проклиная все на свете — Локка, Злого Шута, свою собственную глупость, из-за которой он вообще оказался в плену у этих головорезов. — У вас слишком жесткая стойка, сир Джейме. Голос раздался за спиной. Джейме резко обернулся. Джон Сноу стоял в двух шагах, скрестив руки на груди, и смотрел на него с тем самым выражением — любопытство, легкая усмешка, что-то еще. — Прости? — переспросил Джейме. — Стойка. Вы ставите ноги слишком широко. Это было правильно для правой руки, но для левой нужно сместить вес. Вот так. И Джон Сноу — бастард, мальчишка, щенок — шагнул вперед и продемонстрировал. Его движения были плавными, текучими, смертоносными. Джейме смотрел и чувствовал, как внутри все сжимается. Он уже видел эту стойку. Много лет назад. На тренировочном дворе Красного замка, когда Рейгар Таргариен снисходил до спарринга с младшими рыцарями. — Ты учишь меня фехтовать? — Джейме приподнял бровь, пытаясь скрыть замешательство за маской сарказма. — Мальчишка, который еще даже не был в настоящем бою? Джон не смутился. Его темные глаза блеснули. — Я много тренировался, — сказал он просто. — И я видел, как вы сражаетесь. Вы все еще быстрее большинства рыцарей, даже левой рукой. Но если вы не измените стойку, то однажды пропустите удар, от которого не сможете оправиться. А это было бы… — он запнулся, подбирая слово, — …несправедливо. — Несправедливо? — Джейме фыркнул. — Мир несправедлив, мальчик. Пора бы уже усвоить. — Я усвоил. — В голосе Джона промелькнуло что-то темное, что-то северное, что-то очень старое. — Но это не значит, что я должен с этим мириться. Они стояли друг напротив друга — золотой рыцарь и темноволосый бастард — и воздух между ними искрился. Джейме вдруг понял, что улыбается. Против воли. Потому что этот мальчишка говорил в точности как Рейгар. Потому что эта серьезность, это упрямство, это «я должен с этим мириться» — все было оттуда, из прошлого, из воспоминаний о человеке, который читал пророчества и верил, что может изменить мир. — Ладно, — сказал он, опуская тренировочный меч. — Покажи мне эту свою стойку. Но если я пойму, что ты учишь меня ерунде, я вызову тебя на спарринг и… — И что? — Джон улыбнулся. Широко, открыто, по-мальчишески. — Побьете меня левой рукой? — Я все еще Ланнистер. Мы всегда платим долги. — Я запомню. Час спустя Джейме, мокрый от пота и снега, сидел на скамье у стены и смотрел, как Джон Сноу поднимает с земли тренировочный меч. За этот час мальчишка успел: поправить его стойку (и был прав, проклятье), показать три новых приема (откуда он их знает?), рассмешить его (рассмешить! Джейме Ланнистера! в Винтерфелле! на глазах у изумленных северян!), а потом, когда Джейме в очередной раз выронил меч из левой руки, просто сел рядом и сказал: — У вас сильная рука, сир Джейме. Вам просто нужно время. — Время, — горько повторил Джейме. — У меня было время. Годы. Я все еще не могу держать меч так, как раньше. — Вы держите его иначе, — согласился Джон. — Но иначе — не значит хуже. Просто по-другому. Джейме повернул голову и посмотрел на него. Джон сидел, подставив лицо скупому северному солнцу, и снежинки таяли на его темных ресницах. В этом свете его глаза казались еще темнее — почти фиалковыми, почти как у… — Почему ты это делаешь? — спросил Джейме хрипло. — Что именно? — Помогаешь мне. Разговариваешь со мной. Преследуешь меня по всему замку. Я Цареубийца, помнишь? Человек без чести. Твой отец презирает меня. Весь Север презирает меня. А ты… Джон помолчал. Потом пожал плечами. — Я не знаю, — сказал он, и в его голосе прозвучала растерянность, почти детская. — Просто… когда я вижу вас, я чувствую что-то. Что-то странное. Как будто я должен быть рядом с вами. Как будто… Он замолчал, не в силах подобрать слова. — Как будто что? — надавил Джейме, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. — Как будто я знаю вас, — выдохнул Джон. — Очень давно. Очень близко. И мне хочется… — он снова замолчал, и его щеки, бледные северные щеки, чуть порозовели. — Вам это покажется глупым. — Я пережил много глупостей. Говори. — Мне хочется обнять вас и утешить. Джейме замер. Слова ударили его, как молот Роберта Баратеона ударил Рейгара на Трезубце, — прямо в грудь, выбивая воздух, оставляя только боль и изумление. — Что? — переспросил он. — Я знаю, это странно, — Джон заговорил быстрее, смущаясь все больше. — Вы — взрослый мужчина, рыцарь Королевской гвардии, вы убили короля, вы сражались в сотне битв. А я — бастард, который даже не был на настоящей войне. Но когда я смотрю на вас, я вижу… грусть. Огромную, глубокую грусть, которую вы прячете за улыбками и колкостями. И мне хочется сделать так, чтобы эта грусть исчезла. Хочется рассмешить вас. Хочется… — он беспомощно развел руками. — Я не знаю. Я странный. Все так говорят. — Ты не странный, — сказал Джейме, и его голос дрогнул. — Ты просто… ты просто Таргариен. Последнее слово он произнес одними губами, беззвучно. Джон не услышал. Но что-то в лице Джейме, должно быть, изменилось, потому что Джон нахмурился. — Что вы сказали? — Ничего. — Джейме встал, стараясь скрыть дрожь в руках. — Мне нужно идти. Спасибо за урок, Сноу. — Джон, — поправил юноша. — Меня зовут Джон. — Джон, — повторил Джейме, и это имя обожгло ему губы. Потому что он знал другое имя. Настоящее. Джейхерис. Джейхерис Таргариен. Сын Рейгара и Лианны. Последний принц. Мальчик, который смотрел на него глазами отца и говорил «мне хочется обнять вас и утешить». Он ушел. Почти убежал. На следующий день Джон Сноу снова появился. На этот раз — в библиотеке, где Джейме пытался спрятаться от всего мира. Он сидел в дальнем углу, за стопкой пыльных книг по истории Севера, и делал вид, что читает. На самом деле он просто смотрел на страницу перед собой и думал о том, как все сложно. Как все запутанно. Как мальчик, которого он должен был бы ненавидеть — потому что Рейгар оставил Элию ради Лианны, потому что эта история началась с любви, которая разрушила королевство, — как этот мальчик оказался единственным человеком в Винтерфелле, который смотрел на него без презрения. — Опять ты, — сказал Джейме, не поднимая головы. — Опять я, — согласился Джон. Он сел напротив, положил на стол книгу — «Сказания о Старых Богах», как успел заметить Джейме, — и замолчал. Тишина длилась минут десять. Джейме чувствовал на себе взгляд. Тот самый взгляд. — Ты будешь просто сидеть и смотреть на меня? — не выдержал он. — А что мне еще делать? — Не знаю. Пойти тренироваться. Поиграть со своим лютоволком. Пообщаться с братьями. У тебя, кажется, большая семья. Джон усмехнулся. — Вы говорите как леди Кейтилин. Она тоже всегда находит мне занятия подальше от замка. Джейме поднял голову. В темных глазах Джона мелькнула тень — старая, знакомая тень. Тень ребенка, который знает, что он лишний. Тень бастарда. — Твоя мачеха тебя не любит? — спросил он, хотя знал ответ. Он видел леди Старк в Большом Зале. Видел, как она смотрит на Джона. Как на грязь под ногами. — Она считает, что я — позор ее мужа, — пожал плечами Джон. — Другие бастарды получают подарки и внимание. Я получаю холодные взгляды и напоминания о том, что я не настоящий Старк. — Он помолчал. — Но это ничего. Я привык. — Привык, — повторил Джейме. — К тому, что тебя ненавидят за то, чего ты не совершал. — Вроде того. Джейме захлопнул книгу. Посмотрел на Джона долгим, изучающим взглядом. Потом сказал: — Знаешь, меня тоже ненавидят за то, чего я не совершал. Джон наклонил голову. — За убийство короля? — За убийство короля. Все думают, что я сделал это из трусости. Из желания выслужиться перед отцом. Из подлости, присущей всем Ланнистерам. — Он горько усмехнулся. — Никто не спрашивает, почему я это сделал. — Почему? — спросил Джон. И Джейме, против воли, рассказал. Не все — только часть. Про дикий огонь. Про приказ сжечь город. Про полмиллиона человек, которые должны были умереть. Про то, как он стоял над телом короля и понимал, что только что обрек себя на вечное презрение. Джон слушал. Не перебивал. Не задавал вопросов. Просто слушал, и его темные глаза становились все серьезнее, все мрачнее. Когда Джейме закончил, в библиотеке повисла тишина. — Почему вы никому не рассказали? — спросил наконец Джон. — А зачем? Кто мне поверит? Цареубийце? Ланнистеру? Человеку, который сидел на Железном троне, когда пришли северяне? — Я верю. Джейме моргнул. Эти два слова — простые, искренние — ударили его сильнее, чем любой меч. — Ты даже не знаешь меня, — сказал он. — Я знаю, — возразил Джон. — Я же говорил. Я чувствую. — Он прижал руку к груди. — Вот здесь. Как будто мы связаны. Как будто вы — часть моей семьи, которой у меня никогда не было. Джейме открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Твоя семья — Старки, — выдавил он. — Старки — семья моего отца. — Джон посмотрел прямо на него, и в его взгляде было что-то древнее, что-то, что старше самого Винтерфелла. — Но есть что-то еще. Что-то, что я не могу объяснить. Магия. Кровь. Не знаю. Джейме встал. Книга упала со стола, но он не обратил внимания. — Мне нужно идти, — сказал он. — У меня… дела. — Вы всегда убегаете, — заметил Джон. — Почему? — Потому что ты напоминаешь мне кое-кого, — бросил Джейме через плечо и вышел. Эддард Старк сидел за высоким столом и наблюдал. Это была его обязанность как лорда Винтерфелла — наблюдать за порядком в замке. Но в последние дни он наблюдал за одним конкретным явлением, которое порядка не нарушало, но было настолько странным, что он не мог отвести глаз. Его бастард — его племянник, его кровь, мальчик, которого он поклялся защищать ценой собственной чести, — преследовал Джейме Ланнистера с упорством лютоволка, идущего по следу. Сначала Эддард думал, что это случайность. Джон — любопытный юноша, а Ланнистер — знаменитый рыцарь. Вполне естественно, что бастард хочет посмотреть на Цареубийцу вблизи. Но потом он заметил, что это не просто любопытство. Джон сидел рядом с Ланнистером за завтраком. Джон искал Ланнистера на тренировочном дворе. Джон заходил в библиотеку именно тогда, когда там был Ланнистер. Джон смотрел на Ланнистера с выражением, которое Эддард не мог расшифровать, — смесь нежности, веселья и какой-то глубокой, непонятной привязанности. А Ланнистер? Ланнистер, который никогда не терял самообладания, который отбивался от насмешек всего двора остротами и улыбками, — Ланнистер краснел. Запинался. Отводил взгляд. И убегал. — Милорд, — сказал сир Родрик Кассель, старый мастер над оружием, подходя к столу. — Вы заметили? — Что именно? — Ваш бастард и Ланнистер. Они… — Родрик запнулся, подбирая слова. — Это странно. — Я заметил, — сухо сказал Эддард. — Что вы думаете? Эддард долго молчал. Потом ответил: — Я думаю, что кровь — это странная штука, сир Родрик. Она помнит то, чего не помнит разум. Родрик нахмурился, явно не поняв. Но Эддард не стал объяснять. Он смотрел, как его бастард — нет, не бастард, никогда не бастард, — выходит во двор, где Ланнистер снова тренировался с мечом. Как Джон подходит к нему. Как говорит что-то, от чего Ланнистер вздрагивает. Как они начинают смеяться — оба. Джейме Ланнистер смеялся. В Винтерфелле. Рядом с Джоном Сноу. Это было так же невероятно, как снег в Дорне. Эддард вспомнил Башню Радости. Вспомнил, как Ланнистер стоял рядом с Эртуром Дейном, и оба они плакали. Вспомнил слова Ланнистера о Рейгаре — «я любил его». Тогда Эддард не поверил. Подумал — очередная ложь Ланнистеров. Но теперь… Теперь он видел, как Джейме Ланнистер смотрит на Джона Сноу. Смотрит с болью. С нежностью. С виной. С тоской по человеку, который умер пятнадцать лет назад. «Он знает, — понял вдруг Эддард. — Конечно, знает. Он был там, у башни. Он видел ребенка. Он слышал имя». И все же Ланнистер молчал. Все эти годы. Никому не рассказал. Даже Серсее. Даже Роберту. Молчал и носил свой секрет, как носил свой белый плащ — запятнанный, ославленный, но все еще хранящий остатки давно утраченной чести. Эддард Старк смотрел на эту картину — Ланнистер смеется, Джон поправляет его стойку, их плечи почти соприкасаются — и не знал, кому сочувствовать. Джону, который не понимал, почему его так тянет к человеку с дурной славой и золотой рукой? Который чувствовал зов крови, но не мог его объяснить? Который смотрел на Джейме Ланнистера и видел отражение собственной души, но не знал почему? Или Ланнистеру, который каждую минуту в Винтерфелле проводил рядом с живым призраком? Который смотрел на Джона и видел Рейгара — Рейгара, которого он не смог спасти, Рейгара, чьих детей он поклялся защищать, Рейгара, чей сын теперь стоял перед ним и говорил «мне хочется обнять вас и утешить»? Который не мог ни ответить на эту привязанность, ни объяснить ее, ни убежать от нее — потому что Джон Сноу следовал за ним, как тень, как память, как совесть? — Семеро, — прошептал Эддард, потирая переносицу. — Во что вы превратили мою жизнь? Ему хотелось пойти к ним. Сказать Джону правду — «этот человек был другом твоего отца, он спас твою сестру, он не враг тебе». Сказать Ланнистеру спасибо — «ты хранил наш секрет пятнадцать лет, ты смотрел на сына Рейгара и молчал, и я, возможно, был к тебе несправедлив». Но он не мог. Сказать правду — значит подвергнуть Джона опасности. А безопасность Джона была важнее всего. Важнее справедливости. Важнее благодарности. Важнее истины. Поэтому Эддард Старк просто сидел и смотрел. И не знал, плакать ему или смеяться, когда на третий день Джон явился в Большой Зал с решительным видом, подошел к Ланнистеру — который как раз завтракал, пытаясь сделаться как можно более незаметным, — и громко, на весь зал, заявил: — Сир Джейме, я хочу, чтобы вы рассказали мне о турнире в Харренхолле. Ланнистер поперхнулся. Буквально поперхнулся куском хлеба и закашлялся. Леди Кейтилин поджала губы. Робб удивленно поднял брови. Теон Грейджой, сидевший дальше по столу, издал смешок, быстро подавленный суровым взглядом Эддарда. А Джейме Ланнистер, рыцарь Королевской гвардии, Цареубийца, Лев Утеса Кастерли, поднял на Джона взгляд, полный такого отчаяния, что Эддард почти пожалел его. Почти. — Зачем тебе? — прохрипел Ланнистер, откашлявшись. — Интересно. — Джон уже садился рядом, не спрашивая разрешения. — Говорят, это был величайший турнир в истории. Говорят, там были все — Рейгар Таргариен, Эртур Дейн, Белый Бык. И вы. — Я был мальчишкой, — отрезал Ланнистер. — Меня только что посвятили в гвардию. Я ничего особенного не делал. — Неправда, — Джон улыбнулся, и в этой улыбке было что-то такое знакомое, что Эддард снова увидел Лианну. — Мой отец говорит, вы были самым молодым рыцарем Королевской гвардии в истории. Это уже кое-что. — Твой отец слишком добр. — Мой отец никогда не говорит о вас доброго слова, — простодушно заметил Джон. — Поэтому я и спрашиваю. Если уж сам лорд Старк вас не любит, значит, вы интересный человек. В зале повисла тишина. Теон Грейджой уже не смеялся — он смотрел на Джона с изумлением. Леди Кейтилин замерла с кубком в руке. Робб, который обычно понимал брата с полуслова, выглядел так, будто Джон только что объявил, что собирается стать мизинцем Петиром Бейлишем. А Джейме Ланнистер… Джейме Ланнистер, который пятнадцать лет отбивался от насмешек всего королевства, который пережил плен, потерю руки, презрение собственного отца, ненависть собственной сестры — Джейме Ланнистер покраснел. Покраснел так, как краснел много лет назад под насмешками Рейгара и Эртура. Краска залила его лицо, поползла на шею, исчезла под воротником белого плаща. Он открыл рот, чтобы ответить колкостью, но слова застряли в горле. — Ты… — начал он. — Ты невыносим. — Спасибо, — сказал Джон. — Я стараюсь. — Ты похож на… — Джейме замолчал. — На кого? — Ни на кого. Забудь. Джон наклонил голову и посмотрел на Ланнистера с той самой улыбкой — мягкой, понимающей, почти нежной. — Вы всегда так реагируете, когда кто-то говорит вам что-то приятное? Краснеете и пытаетесь убежать? — Я не пытаюсь убежать. — Вы уже пять минут смотрите на дверь. — Мне просто душно. — На улице снег. — Северный снег слишком теплый. Джон рассмеялся. Искренне, звонко, по-мальчишески. И Эддард увидел, как что-то в лице Джейме Ланнистера треснуло. Маска сарказма, маска безразличия, маска Цареубийцы — все это треснуло, и под ней мелькнуло лицо человека. Просто человека. Уставшего, одинокого, израненного. Человека, который потерял всех, кого любил, и вдруг нашел кого-то, кто смотрит на него без презрения. — Ладно, — сказал Ланнистер, и голос его звучал иначе. Тише. Мягче. — Турнир в Харренхолле. Что ты хочешь знать? — Все, — сказал Джон. — Расскажите мне все. Эддард Старк смотрел, как его племянник пододвигает скамью ближе к Ланнистеру, как Ланнистер, вздохнув, начинает говорить — сначала неохотно, потом все более оживленно, — и думал о том, что мир устроен странно. Два человека, которые никогда не должны были встретиться, сидели рядом в Большом Зале Винтерфелла. Джейхерис Таргариен, скрытый под именем Джона Сноу. Джейме Ланнистер, скрытый под маской Цареубийцы. Кровь дракона и кровь льва, сплетенные невидимой нитью, которая тянулась через пятнадцать лет, через войну и предательство, через смерть и ложь. — Что ты делаешь? — спросил Эддарда голос разума. — Ты должен остановить это. Это опасно. Но Эддард не двинулся с места. Он смотрел, как Джон смеется над рассказом о том, как юный Джейме пытался произвести впечатление на Белого Быка и выставил себя дураком. Как Ланнистер, забывшись, улыбается в ответ — не той острой улыбкой, которой он парировал насмешки, а настоящей, теплой, почти забытой. Как между ними возникает что-то — мост через пропасть вражды между домами, через кровь и предательство, через все то, что разлучило их задолго до того, как они встретились. «Кому сочувствовать?» — спросил себя Эддард. И не нашел ответа. Обоим, решил он наконец. Обоим. Потому что Джон нашел в Ланнистере отражение отца, которого никогда не знал, — и не понимал этого. А Ланнистер нашел в Джоне призрак лучшего друга, которого потерял, — и не мог от этого убежать. И где-то там, за морями, в Миэрине, Эртур Дейн стоял рядом с Дейнерис Таргариен и смотрел на запад. Он не знал, что происходит в Винтерфелле. Но чувствовал — что-то изменилось. Что-то сдвинулось в великом равновесии льда и пламени, льва и дракона. А в Винтерфелле, в библиотеке, куда они переместились после завтрака, Джейме Ланнистер рассказывал Джону Сноу о Харренхолле. О том, как Рейгар Таргариен играл на арфе. О том, как Эртур Дейн смеялся над его попытками танцевать. О том, как Элия Мартелл улыбалась, глядя на них. — А каким был принц Рейгар? — спросил Джон. — На самом деле? Джейме долго молчал. Потом сказал: — Он был невозможным человеком. Читал пророчества, играл на арфе, верил в лучшее. И у него была ужасная привычка говорить вещи, от которых я краснел до корней волос. — Как я? — спросил Джон, улыбаясь. — Да, — тихо сказал Джейме. — Как ты. И в этом «да» было все. Память. Боль. Любовь. И странная, неожиданная надежда на то, что песня еще не спета. Что лед и пламя еще встретятся. Что мертвые не совсем мертвы, пока живые помнят их. Джон Сноу смотрел на Джейме Ланнистера и чувствовал, как внутри разливается тепло. Ему хотелось обнять этого человека. Просто обнять и сказать: «Все будет хорошо». Он не знал, почему. Не знал, откуда это чувство. Но знал, что оно правильное. А Джейме Ланнистер смотрел на Джона Сноу и видел Рейгара. Темноволосого, северного, волчьего Рейгара. И думал: «Я не смог спасти тебя. Но его — спасу. Чего бы это ни стоило». За окнами Винтерфелла выла метель. Льды сковывали реки. Где-то за Стеной просыпалась древняя тьма. Но здесь, в маленькой библиотеке старого замка, лев и дракон сидели рядом, и нить судьбы, сплетенная пятнадцать лет назад, становилась все крепче.