Проклятые фейри

Ночами грёбанные фейри не спят, Иллуги это давно знает. С самого детства усвоил, что тёмное время суток для этих тварей – период повышенной активности, когда можно бесчинствовать, сеять хаос, убивать налево и направо. Похищенному у человеческих родителей ребёнку нужен был свет солнца, привычный для людей режим, но Иллуги насильно заставили жить по новым правилам. Фейские слуги обязаны им следовать, если жить хотят. Поэтому ко сну Иллуги готовится только на рассвете. Переодевается в ночную рубашку, умывается, гасит свечу на тумбочке возле кровати, обводя взглядом просторную комнату. Слишком роскошную для человеческого мальчишки и слишком непривычную – Иллуги сюда переселили только недавно, когда его под своё крыло взял один важный господин. Жаловаться, на самом-то деле, не на что – господин этот учтив, милосерден настолько, насколько фейри в принципе могут быть милосердными, ни разу за прошедший месяц не обидел и не посчитал Иллуги хорошей целью какой-нибудь жестокой забавы. Прошлые хозяева так добры не были. Швырялись ножами, подсыпали яд в еду, заставляли стоять на раскалённых камнях, истязали – словом, делали всё, чтобы понаблюдать, как Иллуги корчится в муках. Потому что это весело. Смотреть на страдания. Такой вот у фейри способ справиться со скукой, те ещё редкостные мудилы. Не будь Иллуги похищен в осознанном возрасте, то считал бы всё это нормой, наверное. Но, к счастью или сожалению, память о восьми годах человеческой жизни всё ещё живёт внутри, всплывая иногда картинками о ласковом взгляде матери или добродушной улыбке отца. Иллуги хотел бы вернуться. Да вот только из мира дивного народца хер сбежишь – поймают на полпути, отрежут ноги, а потом, скорее всего, зажарят и съедят. Фейри те ещё ебучие мудилы, как уже говорилось. Иллуги останавливается у окна перед тем, как лечь в кровать. Открывшийся вид кажется сказочным, будто в самой-самой, мать её, красивой сказочке про волшебных фей. Виднеется часть великолепного королевского дворца, часть города с красивыми аккуратными домиками. Много деревьев самых разных видов, много растительности. А прямо перед окном, во дворе возле фонтана, сидит девушка и поёт какую-то песню. Что-то красивое, но незнакомое. Чуткий слух Иллуги вслушивается в пение, а потом одна фальшивая нота… Девушка захлёбывается кровью. Даже смотреть не надо, чтобы понять, что кто-то из королевских отпрысков метнул ей нож в глотку прицельным броском. Иллуги старается отводить взгляд куда-то к небу и лесу вдали, но всё равно слышит, как кровожадные фейские дети тащат свою добычу в неизвестном направлении. Поделят и сожрут. В общем-то, девушке ещё повезло, легко отделалась. Наверное, в человеческом мире неосторожно привлекла какого-то фейри своим пением, тот её похитил, ну а дальше… одна ошибка, и она ошиблась. Иллуги вот почти не ошибался – только если поначалу, – но всё равно настрадался по самое не хочу. А сейчас надо лечь спать и потом дальше пытаться выжить в этом аду. К счастью, с Флинсом выживать стало заметно проще. К сожалению – или тоже к счастью, – Иллуги не настолько беспробудный идиот, чтобы доверять фейри, который относится к нему получше остальных. А ещё, как говорится, помяни черта… Ошейник Иллуги – алый, цвета крови – кто-то будто натягивает прицепленным к нему поводком, хотя ничего такого на унизительном аксессуаре не имеется. Хозяин зовёт. Судя по силе натяжения, зовёт срочно, так что времени переодеться нет. Иллуги только тратит одну секунду на тяжёлый вздох, а потом собирается с силами и шагает к двери, отделяющей его комнату от покоев хозяина. От покоев Кирилла Чудомировича Флинса, фейрийского принца во всём его блядском величии. Очень блядском. – Звали, господин? – Иллуги замирает в проходе, склоняя голову в пародии на уважительный поклон, только почтения в нём ни хера и меньше. Будь Флинс хоть принцем, хоть королём, хоть самим богом – хотя тот наверняка в беспробудном запое уже который век, раз в мире эти твари существуют, – уважать его Иллуги не будет. Только смиряться. Поэтому без отмашки и позволения поднимает голову, имея удовольствие лицезреть Флинса в весьма неподобающем виде. Узкие кожаные брюки порваны на бедре, белая свободная рубашка вся в крови, завязанные в аккуратный низкий хвост волосы растрепались. Да. Очень блядский вид. – Проходи, – холодный отстранённый тон, которым отдаётся приказ, с обычной маской чарующей галантности слабо вяжется. Его высочество не в настроении, что вкупе с потрёпанностью не так уж удивительно. – На кровать. О… трахать будет. Наверное. Иллуги с секунду неуверенно мнётся, ощущая лёгкую тревогу, но послушно шагает к кровати. Присаживается на край, складывает руки на коленях, являя собой смиренную покорность. Однако в мыслях какими только словами блядского Флинса не проклинает. Вряд ли ведь он его на кровать отправил, чтобы вместе лечь поспать. Сейчас стянет изгвазданные в крови шмотки, а потом… потом будет жопа. Вообще, раньше в таком плане Иллуги не трогали – его прошлые хозяева ловили экстаз от пыток, но в сексе заинтересованы не были. Однако ему известно, что некоторые фейри трахаться любят – с людьми, в том числе, – а некоторые особо озабоченные рабов только для этого и заводят. Поэтому Иллуги повезло в некотором роде. Попасть маленьким мальчиком к жестоким тварям без капли моральных принципов – это одно, но вот попасть маленьким мальчиком к жестоким тварям со стояками – совсем другое. Если так подумать, отдать невинность Флинсу будет не так уж плохо. Боли он за весь этот месяц никакой не причинил, может прислушаться, если попросить быть аккуратнее. Ну и, стоит признать, он чертовски красив. Иллуги не знает, сколько ему самому лет, но, скорее всего, где-то около двадцати – пубертат ещё не закончился. Поэтому, как бы он не плевался на фей, но изредка – очень-очень изредка, практически никогда – находит их красивыми и соблазнительными. Разумеется, не тех поехавших мудозвонов, которые швыряются ножами налево и направо, а таких, как Флинс. Спокойных, относительно добрых, не вызывающих желание снести им головы и сжечь тела. Поэтому, в целом, можно будет перетерпеть. Иллуги даже решает, что может побыть очень хорошим мальчиком и заранее раздеться. Расстёгивает пуговицы на ночной рубашке, хватается за подол, чтобы стянуть через голову. Но. – Ты что делаешь? – спрашивает Флинс с усталым недоумением, когда Иллуги задирает рубашку до самой груди. Становится как-то стыдно. – Я… я подумал, что вы хотите меня взять? – в голосе сквозит неуверенность, потому что Флинс смотрит на Иллуги с таким лицом, словно тот прямо перед ним решил заблеять горным козлом и начать жрать ковёр. Приходится с опозданием стыдливо опустить рубашку обратно. – Прошу прощения, господин. Я решил, что на кровать приглашён с очевидным подтекстом. – Нет, ничего такого я не имел в виду. Господин Кирилл Чудомирович стягивает с ног узкие штаны, что даётся ему с некоторым трудом. Облепили ноги второй кожей, тяжело снимаются. Испорченная вещь летит куда-то в угол рядом со шкафом, туда же отправляется окровавленная рубашка. А потом Флинс достаёт с полки чистую одежду и наспех натягивает её, приближаясь к Иллуги медленным шагом. Вот что, интересно, делать будет? Всё-таки отымеет? Сожрёт? Будет издеваться и пытать? Иллуги от неизвестности грядущего становится только тревожнее – лучше бы он знал, что с ним сделают, даже если бы в планах стояло «убить и трахнуть труп». Хотя это Флинс всё-таки. За месяц бы уже успел проявить больные наклонности, если бы таковые имелись. – Должен предупредить, – он с ногами забирается на кровать, усаживаясь позади напряжённого Иллуги. – Тебе лучше расслабиться и не дёргаться. Мне нужна твоя кровь. – А… зачем? – от вопроса никак не удержаться. Иллуги от шока распахивает глаза и затаивает дыхание, боясь пошевелиться. – То есть, простите раба сего за излишнее любопытство, но… – Потом объясню. Безапелляционный тон намекает на то, что Флинсу кровь не просто нужна, а критически необходима. Иллуги чувствует, как подрагивают руки, сжавшие его плечи, и чувствует нечеловеческий голод, одолевший его хозяина. С мелким судорожным вздохом он отклоняет голову вбок, чувствуя пальцы, сжавшие шею и переместившие ошейник к самому подбородку, чтобы не мешался. Сердце загнанно колотится в груди, собираясь пробить клетку рёбер и упорхнуть куда-то. У Флинса острые тонкие клыки – по-вампирски длинные, как две толстые иголки. В момент, когда они протыкают кожу на шее, чувствуется краткая колющая боль, но Иллуги не дёргается, помня приказ. Сидит смирно, прислушивается к ощущениям, думает. Похоже, Флинс не только блядский фейрийский принц, но на какую-то долю ещё и вампир. И это очень странно. Фейри свою чистокровность обычно чтут, не терпят полукровок и проклятых фейских детишек делают только сугубо со своим видом. Этот их пунктик на чистокровии иногда достигает уровня такого маразма, что они не гнушаются инцеста. Ну, ебучие феи в принципе про мораль и нравственность нихренашеньки не знают – людоедство, жестокость, инцест, иногда даже каннибализм. Милые сказочные создания настолько порочны по своей сути, что остаётся диву даваться – как вообще люди умудрились их образ исказить во что-то светлое. Иллуги позволяет этой мысли мелькнуть в голове, а потом разум как-то неуловимо затуманивается. В голове повисает пелена, тело наполняется взявшимся из ниоткуда удовольствием. Это, наверное, какая-то магия Флинса, присосавшегося клещом к шее Иллуги. Странно, но никакой боли не чувствуется, место укуса отзывается приятным покалыванием, отдающимся лёгким возбуждением. Не будь в голове мутной завесы невнятного наслаждения, Иллуги бы ужаснулся своей реакции. Как так, он ловит экстаз от того, что кормит ненавистного фейрийского господина? Это же что-то противоестественное. Будто сам себя предал – либо тело его предало вместе с рассудком. Иллуги пытается мыслить трезво, неловко порывается отползти, но… В тот же момент пальцы Флинса на его шее сжимаются сильнее. Сознание гаснет, будто кто-то выключил часть лампочек в освещении. Иллуги просто замирает безвольным телом, продолжает ловить дикое противоестественное удовольствие и чувствует, как в паху назревает тяжесть. Что-то совершенно ненормальное, но оно есть. А потом Флинс отпускает его шею и отстраняется, сыто причмокивая губами. Поди пойми теперь, от кровопотери ли шумно в голове и тело вялое, или же тому виной сам процесс этой кровопотери. Иллуги ошалело хлопает глазами, пытаясь прийти в себя и осознать произошедшее. Осознаёт только то, что сейчас Флинсу отдал бы своё тело безо всяких приказов. Слишком уж было… приятно. – Вкусный, – раздаётся позади тихий комментарий, по месту укуса проходится влажный длинный язык, а потом Флинс ставит подбородок на иллугино плечо, восстанавливая дыхание. – Не зря я тебя спас. Спас… убил прошлых хозяев и наколол их головы на пики возле ворот дворца. Иллуги себя спасённым не чувствует – скорее, он для Флинса что-то по типу боевого трофея, насильно отобранного у прошлых владельцев. Вроде, опять же, жаловаться не на что – Флинс ведь относится к нему куда лучше и действительно вытащил из ада, спас в некотором смысле. Но ещё этот Флинс убивает, является по натуре таким же жестоким фейри, поэтому в любой момент может показать Иллуги другую сторону. Ту самую, которую скрывает под маской обходительной вежливости. Сейчас вот, например, никаких вопросов задавать не стал – присосался к шее, словно Иллуги для него ходячий перекус на двух ногах. Флинс не относится к нему, как к личности, а как к слуге и расходному материалу. Остаётся быть благодарным за то, что даже со слугой он старается быть аккуратным. Но сути вещей это не меняет. – Вы говорили… что объясните. Простите, я не должен такое требовать… – Можешь не извиняться за каждое слово, я не требую полной покорности, – тон его голоса вкрадчивый, ласковый. Иллуги с удивлением чувствует на своём бедре пальцы, отгибающие вверх край ночной рубашки. Странное дело, но это почему-то не пугает, хотя должно. – Я только что убил свою мачеху и троих братьев. Много сил потратил, был голоден. – А за что вы… их убили? – Чтобы они не убили меня, всё просто. Полукровка, рождённый вампиршей-стригоем, бастард королевского двора, – пальцы Флинса ползут по внутренней стороне бедра всё выше, почти касаясь возбуждения. Иллуги мелко вздрагивает, когда чувствует вернувшуюся хватку на шее, а внизу – мимолётное прикосновение к мошонке. – Мне не нужна людская кровь на постоянной основе, но в моменты магического истощения она эффективнее всего восполняет силы. Удачно, что в распоряжении оказался один милый юноша. Иллуги снова оброняет судорожный вздох, когда его бедро отводят в сторону лёгким нажатием ладони. Теперь он знает про нового хозяина немного больше. Ну, как бы, про его кровавые преступления и раньше было известно – прошлых хозяев Иллуги Флинс убил примерно по тем же причинам, что и свою родню, – но вот о происхождении и сущности раньше было неизвестно. И всё сказанное – чистая правда. Фейри не способны лгать, хотя наёбывают иногда славно даже без капли лжи в словах. Странно только то, что Иллуги это всё доверили, опасная ведь информация… – Тебе лучше хранить мой секрет даже ценой своей жизни, – будто прочитав мысли, Флинс шепчет ему на ухо эти слова со всё той же вкрадчивой лаской. А потом добавляет, как ни в чём не бывало: – Иначе глотку перегрызу. Ну, да. Куда без угроз кровавой расправы в случае неповиновения. Фейри остаются ебучими фейри, даже если они относительно добродушны и галантны. Интересно, а каким Флинс мог бы быть, если бы не рос в условиях бесконечной жестокости? – Мой рот на замке, – обещает Иллуги и даже искренне. Причём причиной этой искренности стала больше не угроза, а понимание того, что лучше в этом мире быть рядом с Флинсом, чем с кем-то другим. Он – самое меньшее из возможных зол. Даже несмотря на то, что творит своими пальцами в области иллугиного паха. – Господин, а что вы… Вопрос обрывается на половине, потому что по возбуждению Иллуги проходится прохладная рука. Не больно. Приятно. Мелькает мысль, что если так дальше продолжится, то Иллуги будет не против. Правда Флинс его вроде иметь не собирался. – Награда за покорность и оказанную услугу, – поясняет он спокойным невозмутимым голосом. – Я знаю, что моя слюна делает с людьми. Знаю, чего им хочется. Мы с тобой оба застряли в этом гнилом саду, так почему бы мне не одарить слугу своей милостью в знак признательности за верность. – Вы думаете, что я вам верен? – Иллуги не замечает, как ставит одну ногу на кровать, сгибая её в колене, чтобы Флинсу было удобнее. В голове до сих пор какая-то пелена, удовольствие даже спустя время после укуса не покидает тело. – Это слишком большая милость для презренного раба. – Бесправным рабом ты был у других, я же ценю не вынужденное подчинение, а искреннюю верность, – гладко стелет, говнюк крылатый. Иллуги не замечает, что всё сильнее расслабляется под прикосновениями. – Тебе нет нужды ненавидеть меня, Иллуги. Я обещаю тебе протекцию и отсутствие жестокости с моей стороны. Последнего ты уже от других моих сородичей достаточно натерпелся. Это… подкупает. Иллуги почти смирился с тем, что мир дивного народца если и сможет покинуть, то только по частям, но где-то внутри теплится надежда стать свободным. Мысль вечно быть слугой его не прельщает, поэтому остаётся держаться за наивную веру в то, что когда-нибудь выдастся шанс покинуть грёбанный феятник и вернуться к людям. Пускай Иллуги будет весь изломанным, с кучей триггеров и букетом психологических травм, но он верит в шанс стать когда-нибудь счастливым в мире людей. А с Флинсом эта мечта кажется не такой уж несбыточной. Он уже рушит установленный порядок, убивая самых отбитых членов своей семьи. Глядишь так и до захвата власти дойдёт, а там… кто знает, может Иллуги заслужит право на помилование за свою верную службу? Рано надеяться на это, но чем чёрт не шутит. Есть ещё, конечно, шанс того, что Флинс – тварь коварнее всех своих сородичей вместе взятых. Будет заливать в уши про доверие, протекцию и беззаботную жизнь в обмен на верность, а сам затянет ошейник на шее Иллуги ещё туже да так, что тот и не заметит. Но пока что всё кажется прозрачным. «Будь мне верен, а я не буду с тобой жесток, как мои собратья». Можно попробовать сыграть по таким правилам, а потом уже смотреть по ситуации. Как уже говорилось, за прошедший месяц Флинс Иллуги никак не обидел, поэтому лёгкое доверие к нему уже начинает пускать корни. В этом поехавшем сказочном мирке доверять кому-то сложно, но почему бы не рискнуть? – А текущими действиями вы скрепляете сей маленький контракт? – несмело уточняет Иллуги, когда Флинс парой жестов выдвигает ящик тумбочки в метре от них и магией призывает оттуда какой-то флакон точно в свою ладонь. Ловко. Правда когда из флакона выдавливается прозрачный гель прямо на бледные фейские пальцы, Иллуги не сдерживает очередного судорожного вздоха. – Господин… вы ведь не собирались… – Не собирался, но ты уже возбуждён, порочное человеческое создание, – вкрадчиво, ласково. Эти медовые елейные речи Иллуги то ли бесят, то ли заставляют расслабляться всё сильнее. Сложно понять. – Можешь отказаться, у тебя есть на это право. Будь Иллуги менее распалён и не так разнежен словами про вознаграждение за верность наряду с прочей красивой мишурой, то, наверное, отказался бы. Но сейчас отказ будто бы не так и нужен. «За» и «против» внутри разделились поровну, по пятьдесят процентов с каждой стороны. Сбежать хочется так же сильно, как и остаться, потому что Иллуги ненавидит эту фейскую дрянь даже при учёте того, что никакого зла ему до сих пор не причинили. Фейри ведь, такой же ебучий, как и остальные. Однако его грёбанная волшебная слюна, его сладкие речи, его обходительность на контрасте с жестокостью остальных… Кажется, Иллуги крепко попал. – Я в вашем распоряжении, господин. Можете делать, что захотите, – он прикрывается безвыходностью своего положения и нежеланием отказывать хозяину, что, собственно, тоже имеет вес. На словах Флинс, может, и звучит добрым заботливым господином, но разок откажешь – снова начнётся адское месиво с ножами и ядами. Лучше не рисковать. – Могу я просить об отсутствии боли? – Можешь, но пообещать её отсутствие я не смогу, – Флинс отстраняется ненадолго, усаживаясь в изголовье кровати, а потом тянет Иллуги к себе. Стягивает с него рубашку, оставляя обнажённым, усаживает в своих ногах и властным движением разводит в стороны его колени. Широко, до лёгкой боли. – У нас, тварей сказочных садов, немного иные понятия о боли и удовольствии. Но если что, можешь кричать. …спасибо хотя бы на этом. Иллуги одновременно тревожно, волнительно и на некоторую долю любопытно. С одной стороны, Флинс всё ещё упрямо зовётся в мыслях блядской ненавистной феей, но, с другой, его отношение к Иллуги стало яснее после разговора. Всплывают в голове крамольные мыслишки, мелькавшие в юношеском разуме на протяжении последних недель. Имеет свой вес воздействие вампирской слюны. И, конечно же, то, как Флинс действовал всё это время Иллуги тоже нехило подкупает. Боль если и есть, то только легчайшая, на грани с удовольствием. Возможно, за время служения прошлым хозяевам Иллуги к ней слишком привык, и оттого сейчас может наслаждаться слабыми проявлениями. Возникают только вопросы к собственному моральному облику, но у Иллуги он давно исказился до невозможности. Вокруг него больше десятилетия царила жестокость и нравственность отсутствовала как понятие. Если бы ему раньше кто сказал отсосать в обмен на свободу от пыток где-нибудь на неделю – Иллуги бы встал на колени и отсосал. Может, отгрыз бы член в процессе, но это уже по ситуации. Стоит признать, если бы он в этом мире не положил огромный хуй на мораль и нравственность, то свихнулся бы давным-давно. Напрочь. Легче стать циничным расчётливым ублюдком, чтобы хоть как-то выживать и дальше лелеять свою наивную мечту на возвращение к человечеству. Словом… если отдаться Флинсу равно показать ему ту самую верность и заслужить к себе хорошее отношение, то Иллуги не против. Тем более, у него крепко стоит. На взятом Флинсом флакончике виднеется незамысловатая надпись. Лубрикант. Из человеческого мира. Иллуги плавится от ощущения проникающих внутрь пальцев, тяжело дышит, обмяк в руках Флинса податливой куклой, но в мыслях смеётся – эти сучьи дети воруют вещи из человеческого мира, ну каков цирк. Смазку, блять. Интересно, Флинс её самолично умыкнул в какой-нибудь аптеке или с собратьями подрался за трофей? Нет, Иллуги знал, что фейри не только людей пиздят – понравившиеся человеческие вещи тоже. Однако… ну, серьёзно? Смазка? Что, смазывать дырки каким-нибудь растительным скользким нектаром или маслом уже не так сексуально? Приходится сдерживаться изо всех сил, чтобы не начать обречённо посмеиваться. Будь ситуация иной, Иллуги бы обязательно заржал на почве сдающих нервов, но его тут немножечко ебут. Ладно, лучше сконцентрироваться на процессе, а то когда ещё Иллуги перепадёт адекватный ненасильственный половой акт, где о нём хотя бы чуть-чуть, но стараются заботиться. Флинс держит его ноги широко разведёнными, блокируя их собственными бёдрами. Пальцами одной руки – прохладными и по-паучьи тонкими – толкается внутрь тесной иллугиной задницы, растягивая не грубо, но настойчиво. Второй ладонью оттягивает его ягодицу в сторону, дышит где-то возле уха, и Иллуги снова чувствует. Чувствует хозяйский голод, вызывающий сноп мурашек вдоль хребта. Не так уж Флинс отстранён, каким хотел казаться, да? – Молчишь, маленькая пичужка, – а что ещё делать? Стонать? Песни петь? – Низкая чувствительность, я полагаю. – После стольких пыток от ваших сородичей она действительно притупилась, – но даже так Иллуги расщедривается на шумный вздох, когда длинные пальцы Флинса задевают что-то внутри. Так приятно… – Можно ещё?.. – Должен же я как-то искупить вину своего народа, – его треклятый шёпот обжигает ухо Иллуги кошачьей коварной лаской. Ещё острее это чувствуется вкупе с тем, как пальцы внутри давят на чувствительную точку, массируют её, даруя острое удовольствие. Ну, тут можно и не молчать. – Вот так… пой, маленький соловей. Мне нужно знать, как твоему телу больше нравится. Тело Иллуги пока что в полном восторге от всего происходящего. Принимает следом за двумя пальцами третий, четвёртый. Отзывчиво реагирует на поцелуй в плечо и поглаживание по стоящему члену. Может, чувствительность и низкая, но Флинс с филигранной точностью определяет после нескольких проб, где и как Иллуги лучше коснуться, чтобы застонал. Насмехаться больше не тянет. Циничный голосок в разуме ненадолго затыкается. Есть только Иллуги, струны его нервов и Флинс, играющий на таком странном музыкальном инструменте с виртуозным мастерством. Иллуги всё нравится, правда. До тех пор, пока на сжимающей его задницу ладони не отрастают бритвенно-острые когти. Первая боль от саднящих царапин заставляет его зашипеть и попытаться вырваться на свободу – жест, скорее, панический, чем неуважительный. Судя по всему, Флинс начал медленно переходить к истинной форме, и остаётся считать секунды до того, как на второй руке появятся такие же опасные коготки. Если это случится прямо внутри Иллуги, то… несдобровать его заднему проходу. Приходится унижаться. – Господин, только не внутри… – голос срывается на отчаянный шёпот, а от ощущения ещё парочки глубоких царапин на ягодицах хочется взбрыкнуть и рвануть подальше. – Не надо когтей, умоляю… – Боишься боли? – тихий смешок, но пальцы Флинс всё-таки достаёт, оглаживая напоследок тревожно сжимающиеся мышцы ласковым касанием. Только после этого когти отрастают и на второй руке. – Мне бы и самому не хотелось цепляться за тебя когтями, если честно. Потом трудно достать. Иллуги представляет картинку в голове, и, кажется, на голове у него прибавляется седых волос. Как хорошо, что Флинс всё же аккуратный. Как хорошо, что он не сделал главной целью причинить Иллуги боль. На спину его переворачивают даже бережно, аккуратно. Гладят по бёдрам, тискают за задницу, оставляя мелкие царапины, но это… это гораздо лучше того, что могло бы быть, если бы Флинс просто решил Иллуги поиметь без примечаний награды за верность и прочей чепухи, которую он нёс. Всё в порядке. Всё под контролем. Всё… У Иллуги в тихом ужасе расширяются глаза, когда Флинс стаскивает с себя одежду и принимает истинный облик окончательно. На голове вьются тонкие дьявольские рога, украшенные золотыми цепочками. Вытягиваются уши, становясь заострёнными. Кожа бледнеет до неестественного голубоватого оттенка – тонкая, полупрозрачная и холодная на ощупь. Но главное – крылья. Четыре огромных крыла лазурного оттенка. Длинные, тонкие, мотыльковые – когда Флинс держит их сложенными, то они напоминают красивый тонкий плащ с неясным узором. Но вот в раскрытом виде… – Неужели мой истинный вид так чудовищен, маленький соловей? – интересуется Флинс насмешливо. Во рту у него мелькают острейшие клыки, от вида которых Иллуги тревожно сглатывает ком в горле. Он серьёзно собрался с этой тварью трахаться? Совсем последние мозги растерял. – Подумаешь, крылышки, рожки… – Клыки, способные кость прокусить… – тихонько добавляет Иллуги, тут же сжимаясь. Как бы сейчас не прилетело за неуважение. – Простите. Сей недостойный не должен… – Твои извинения мне порядком надоели. Не собирается тебя никто убивать за лишнее слово, сказал же. Пускай голос Флинса прозвучал спокойно, но Иллуги нотку ворчливости смог уловить. Раз ворчит, значит раздражён. Лучше правда засунуть извинения себе в задницу… или в другое место, потому что задница сейчас немного занята другим. Спасибо Флинсу, он не жалеет смазки. Не удалось разглядеть, но по ощущениям становится ясно, что на его члене нет каких-то шипов или ещё какой опасной херни – обычный член, человеческий. Не растягивающий до боли толщиной, но длинный. Иллуги чувствует, как внутри снова задевается та приятная точка, отчего сбито ахает, вцепляясь пальцами в простыни. Глаза старается держать закрытыми. – Секунду, – Флинс почему-то не спешит двигаться, протягивая руку и запуская её под подушку, на которую Иллуги уложен головой. Возле уха раздаётся пронзительный неразборчивый писк, заставляющий всё-таки открыть глаза, а там… – И что мы тут делаем? Иллуги пару раз хлопает глазами, глядя на то, как Флинс парой когтистых пальцев сжимает мелкую крылатую дрянь. Пикси. Пронырливые фейри низшего ранга, но безобидные по большей части. Только шпионить могут и устраивать мелкие пакости. Эта мелкая феечка тут была, скорее всего, с целью именно пошпионить. Как её вообще Флинс заметил? – Ах, моя сестрица прислала… – тонкий комариный писк для слуха Иллуги остаётся неразборчивым, но фейри другого фейри способен понять на любых частотах. – Досадная ситуация, должен сказать. Иллуги, это не ты её сюда принёс? – Нет, что вы… господин, я даже не заметил… – Иллуги бы попытался отползти подальше, но в него всё ещё по самое основание вставлен член, а крепкая когтистая рука сжимает за талию. – Господин, ваше высочество… – Он тебе помогал? – от ощущения впившихся в кожу когтей Иллуги застывает в неподвижности, стараясь даже не дышать. Ну не может же сейчас его только начавшаяся относительно спокойная жизнь полететь в пекло из-за одной маленькой ебучей феи? Флинс предательство точно не простит. Предательство никто не прощает. Но, к счастью, через несколько секунд пронзительного писка хватка на боку ослабевает. – Ну да, пользоваться помощью людей – это постыдно и недостойно нашего славного рода. Прошу прощения, что оскорбил таким предположением. Иллуги не успевает обрадоваться тому, что его в предательстве никто не заподозрит, как Флинс вдруг резко отпускает пикси и перехватывает ладонью. Хруст маленьких костей оказывается неправильно громким. Что-то внутри Иллуги ломается от осознания: его господин только что… раздавил в сильной руке одну из своих подданных. Как комара или надоедливую мошку. Живую, осознанную, пусть и дрянь редкостную. С одной стороны, шпионскую гниду ничуть не жаль, но, с другой… Флинс невозмутимо откидывает останки мёртвой пикси куда-то в сторону, а потом этой же рукой – этой же! – поудобнее берёт Иллуги за талию и начинает двигаться в нём. Кажется, на его коже остаётся пыльца с крыльев мёртвой феи. Зато другая фея, живая и с крыльями куда более огромными, раскрывает их, нависая над Иллуги жутковатым мотыльком-переростком. Как-то больше не до смеха. Какой же твари он дал себя выебать, уму непостижимо… – Тебе жаль её? – Флинс тянет уголок губ в улыбке, обнажая клыки и ставя рядом с плечом Иллуги руку для опоры. В ответ удаётся только качнуть головой и тяжело сглотнуть от ощущения двигающегося внутри члена. – Если бы она донесла моей сестре, то уже завтра о моём происхождении знало бы всё королевство. Меня бы разорвала толпа недовольных, а ты… как думаешь, что было бы с тобой, пичужка? – Иллуги неосознанно тянет руки к плечам Флинса, а ногами обнимает его талию. Цепляется, приближает к себе, боится его потерять – потому что тогда настигнет зло куда большее. – Вот так, правильно… не предавай меня и всё будет хорошо… Грудь сдавливает отчаянием и злостью на свою судьбу. Это очень странно – хотеть одновременно ебаться и плакать, но Иллуги каким-то образом чувствует оба желания. Возможно, если бы не слюна Флинса, первого бы ему не хотелось, но по итогу всё имеется разом. И Иллуги тоже имеется. Быстро, ритмично, глубоко. Ладно… ладно. О жестокости Флинса, о своей тяжёлой судьбе, о выборе меньшего зла – обо всём этом лучше потом подумать. Сейчас же ничего не важно, кроме удовольствия – хоть какого-то, сука, удовольствия в этом дьявольском мире! Иллуги прогибается в спине, неосознанно скребёт по плечам Флинса ногтями, чувствует больнючий укус за ключицу, но даже не думает возражать. Пускай. Фейри не могут без жестокости. Поэтому лучше принять её в малых количествах, чем лишиться покровителя и попасть в персональный ад… лучше так, да. Ебучие фейри. Ебучий Флинс. Ебучее вообще всё в этом проклятом мире, как же Иллуги его ненавидит. – Ну же, соловей, спой ещё… – прохладная ладонь протискивается между их животами и оглаживает член Иллуги, заставляя его подавиться стоном. – Я тебя не обижу. Никто тебя не обидит, пока я рядом… Иллуги всхлипывает. Варится одновременно в отчаянии, благодарности и удовольствии, давит рыдания, корит себя за удовольствие от секса с ненавистным чудовищем, но от действий этого же чудовища звенит натянутой струной – напряжённой, готовой порваться от натяжения. Как же хорошо и как же плохо. Отвратительная смесь. А потом в какую-то секунду становится хорошо настолько, что кажется, будто Иллуги ненадолго впустили в рай, где нет ни боли, ни жестокости… наслаждение хлещет по нервам оголённым проводом, из горла рвётся тихий вскрик, а в основании шеи смыкаются острые флинсовы зубы, но под натиском удовольствия даже боль не чувствуется. Зато спустя несколько секунд Иллуги не выдерживает. Судорожно дёргается от подступивших рыданий, сжимается в комок и отворачивается в сторону, пока Флинс рядом прохладно посмеивается без капли теплоты. Жестокий, чудовищный, блядский фейрийский принц, довольный тем, как весело поигрался со своей новой игрушкой. От поцелуя в плечо хочется вскинуться и проклясть его на всех языках мира. От ощущения вытекающего из заднего прохода семени хочется накинуть себе петлю на шею и покончить со всем самым простым способом. Но, что забавно, от ласкового поглаживания по волосам внезапно становится спокойнее. Какое же всё в этом мире запутанное и ненормальное, даже собственный разум давно перестал подчиняться адекватной логике. Ладно. Положенный на мораль хрен стал ещё крупнее, но это последнее, о чём в грёбанном феятнике стоит беспокоиться. Выжить бы и сбежать, остальное не важно. И слабая к Флинсу благодарность тоже не важна. Ни за что и никогда Иллуги его не полюбит, клянётся. Жаль только, что люди склонны врать даже самим себе. *** Кирилл просовывает меж губ человеческую сигарету, прикуривая от огонька с указательного пальца. Затягивается дымом, позволяет ему отравить нежные хрупкие лёгкие, а потом – выдыхает. Спасибо пикси, что воруют для него всякие человеческие штуки из внешнего мира, иногда от них бывает толк. Как и от самих людей, впрочем. Взгляд переводится вбок, где на соседней половине кровати в лучах рассветного солнца, пробивающегося сквозь незашторенное окно, спит этот дивный человеческий юноша. На ресницах поблёскивают слёзы, губы обиженно поджаты, будто он даже во сне продолжает проклинать дивный народец, брови слегка нахмурены. Кирилл несколько секунд изучает это забавное человеческое существо взглядом, а потом парой пальцев касается его виска, даруя спокойный безмятежный сон безо всяких кошмаров. Пускай думает, что рядом с ненавистным фейри ему спится спокойнее, чем в выделенных покоях – глядишь, сам приползать начнёт, приняв сей феномен за подсознательное доверие или ещё какую-нибудь чепуху из разряда человеческой психологии. Следом за исцелением разума Кирилл касается плеча Иллуги, шепча тихое заклинание, от которого след его глубокого укуса зарастает прямо на глазах. В их мире даже на людях шрамы быстро затягиваются, поэтому после всех пыток на Иллуги не осталось ни единого шрама. Смысла в последнем жесте не было, вроде как, но... захотелось. Кирилл снова затягивается людской отравой. Смотрит в потолок, размышляет. Стоит признать, в сближении с человеческим созданием у него помимо озвученных мотивов есть иные, куда более коварные, но сути это не меняет. Иллуги должен ему довериться. Должен бояться и любить одновременно, поэтому метод кнута и пряника – лучший вариант. Не избаловать слугу чрезмерной заботой, но и не заставить себя ненавидеть лишней жестокостью. Поэтому приходится жертвовать другими. Малютка пикси убирает останки своей сестры, бездушно напевая что-то милое про цветущий вереск. Неудивительно. Родственные связи им непонятны, а вот верность господину уже имеет вес. Маленьких фей на протяжении всего пребывания Иллуги в комнате пряталось по углам примерно дюжина. А одну, шпионку и предательницу, они по его приказу засунули под подушку. Хорошо, что Иллуги не понимает их тонкий писк, иначе по истошным «лучше бы сразу убили, чем видеть это!» заподозрил бы неладное. – Вы так коварны, ваше высочество, – льстиво пищит где-то недалеко от уха одна из подчинённых Кирилла. – Подгадали момент, когда мальчишка бы не смог сбежать. – Но в следующий раз связывайте незаметнее. Если бы он пригляделся, то заметил, что она под подушкой лежала обездвиженная. – Всенепременно, господин, – маленькая фея ахает тоненьким голоском, подлетает ближе и целует Кирилла в нос, заставляя насмешливо фыркнуть. Льстивая маленькая тварь, даже от сигаретного дыма не поморщилась, хотя известно, как он им противен. Иллуги рядом тихо вздыхает, натягивая на голые плечи тонкое одеяло и привлекая к себе внимание. Не сказать точно, зачем Кириллу он нужен, но человек со светлым сердцем в этом оплоте греха и порока может сыграть в грядущей войне не последнюю роль. Мало кому ещё хватит храбрости и решимости без выгоды для себя помочь Кириллу совершить государственный переворот. Надо только направить гнев Иллуги в нужное русло, помочь обрести силу, а там... идеальный герой-спаситель для красивой сказки. Ну и, стоит признать, он просто Кириллу чем-то нравится. Светлый, чистый... А мотыльки склонны лететь на свет.