Утренняя математика

Утро в доме пахло кофе и хлоркой — последнее въелось в стены так же надёжно, как и запах сигарет, который Эндрю упорно игнорировал. Нил стоял у кухонного островка и смотрел на Эндрю со стороны. Тот двигался с арифметической точностью: насыпал зёрна, включил кофемашину, достал сковороду. Ни одного лишнего жеста. Даже когда Эндрю разбивал яйцо одной рукой, не глядя, Нил замер в восхищении, смешанном с раздражением. — Если ты сейчас расскажешь мне, как именно ты умудряешься делать яичницу так, чтобы она не подгорала, но при этом желток оставался жидким, я… — начал Нил, сжимая в пальцах кусок тоста. Эндрю не обернулся. Голос прозвучал так же плоско, как поверхность столешницы: — Умрёшь от скуки через пять секунд. Это математика, Джостен. Огонь, масло, время. Ты не умеешь ждать. — Я умею ждать, — возразил Нил, хотя оба знали, что это ложь. — Я просто не вижу смысла. — Именно. Эндрю щёлкнул лопаткой, переворачивая яичницу идеально ровным овалом. Нил стиснул зубы и нажал на рычажок тостера с такой силой, будто пытался выбить из него правду. Тост выстрелил — и, описав дугу, шлёпнулся на пол масляной стороной вниз. Нил уставился на него с выражением, которое обычно приберегал для упущенных передач: смесь паники и убийственного самоосуждения. — Идиотский механизм, — выдохнул он. Эндрю поставил сковороду на остывающую конфорку. Подошёл к столу, бесшумно, как кот, и водрузил перед Нилом тарелку с горячим тостом — идеально поджаренным, без единого пятна. — Откуда… — начал Нил. — У меня всегда есть запасной. Ты не единственный, кто планирует катастрофу. Нил протянул руку к упавшему тосту на полу — инстинктивно, потому что в его голове еда не пропадала зря. Пальцы почти коснулись кромки, когда запястье перехватила ладонь Эндрю. Сухая, горячая и железная хватка, не оставляющая пространства для спора. — Если тронешь, тебе придется опять перемывать руки. Садись уже. Нил поднял глаза. Эндрю смотрел ровно, без намёка на усмешку, и лишь потом отпустил его запястье, но Нил остался сидеть неподвижно. Он посмотрел на тарелку — горячий тост, желток, который вот-вот лопнет от одного прикосновения вилки, чёрный кофе в любимой кружке Эндрю (такой же чёрной, как его настроение). Блондин всегда оберегал его, пусть и не признавал, что Нил для него по-настоящему дорог, и от этой мысли Джостен слегка улыбнулся. — Садись, — повторил Эндрю, но не приказом, а скорее констатацией факта. Сам он опустился на подоконник, взял свою кружку и достал пачку сигарет, закуривая. Нил сел. Откусил тост — хрустящий, тёплый. Желток потек по тарелке, и Нил вытер его хлебом так аккуратно, будто подписывал контракт. Они ели молча. За окном просыпался Пальметто, где-то хлопнула дверь машины. Эндрю выкупил половину сигареты и погасил о край пепельницы, даже не взглянув на Нила. — Завтра будешь сам делать тосты, — бросил он, глядя в окно. Нил усмехнулся в кружку. — Я не умею ждать. — Знаю. Поэтому я всё равно буду стоять у плиты и наблюдать, как ты проваливаешься. Нил не ответил. Но внутри, под рёбрами, что-то тёплое расползлось медленнее, чем желток на тарелке. Он не просил помощи. Эндрю не предлагал. Но запасной тост всегда лежал где-то в хлебнице.