Болезнь
Когда я стоял под дождем, я думал только о ней. Не о карамельных волосах, которые пахли цветами, а о их структуре. Они были мягкими и вьющимися, постоянно лезли ей в глаза и мешались, но мне нравилось запускать в них пальцы и чувствовать, как некоторые пряди зацеплялись, а затем соскальзывали прочь. А запах цветов, был не просто запахом, это был аромат дешевого шампуня вперемешку с табачным дымом. Точно, именно такой коктейль мне въелся в память. Хоть я и не любил когда она курила. Я грезил о ее смехе, когда она не мило смеялась, а чуть взвизгивала и морщила нос, закрывая глаза. Она была прекрасна. Или даже не так. Она была живой, отчего меня сводило с ума.
Она думала и рассуждала вслух, я безумно это любил и скучаю по заполняющему тишину голосу, который бы рассуждал на тему, почему коты смотрят в пустоту. Ее мысли были столь странны, что от того прекрасны. В университете за ней ходили толпы, но повезло мне. Как бы трагично это не было, но с течением времени мне стало ее не хватать. И вроде ничего не изменилось. Она все также на ужин готовила мои любимые котлеты, а на завтрак оставляла контейнер с яичницей и йогуртом, помня, что по утрам мне в глотку ничего не лезет. Вечерами мы смотрели фильмы в жанре комедия, а в выходные занимались чем-то общим. Она любила выращивать растения, а я любил то, что любила она. Мы пересаживали герань, фикус и еще несколько растений. Мы это любили.
Ее было так много в моей жизни, что мне стало мало. Я хотел больше. Хотел, чтобы она не отходила от меня, я хотел видеть ее всегда и везде. Я хотел, чтобы ее дыхание стало моим дыханием, чтобы наши мысли сплелись в один бесформенный комок.
Когда я стоял под дождем на похоронах, я думал только о ней.
О ее изящном теле с изгибами. Хотя нет. Ее тело это не просто «изящно», это чуть угловатые ключицы, которые я покрывал поцелуями, прикусывая молочную кожу. Это родинка между грудями. Шрам на животе от перенесенной операции по удалению аппендицита. Ее тело - собирательный образ, храм. Меня пленили ее чуть загорелые длинные ноги. А она любила, когда я медленно водил по ее конечностям кончиками пальцев, смотря что-то по телевизору. Я задыхался, пытаясь почувствовать ее запах женского тела, который в ее последние минуты пах железом и чем-то горько-лекарственным. Страх.
Я не удержался. Я готов был обливаться ее еще теплой кровью, размазать по телу эту ключевую часть жизни и думать, что так мы с ней стали единым целым. Это было не про драму. Эта была необходимость.
Я был зависим и убит. Убит ее же словами о каком-то там расставании. Она спокойно преподнесла это за завтраком, говоря, что устала и что-то там еще. Мне до этого был мало ее запаха? Мало ее тепла? А что будет дальше? Я был не согласен, меня это злило и хотелось разнести всю квартиру в тот же час. Но я только улыбнулся и кивнул, говоря что-то вроде «понимаю». Но рука сама потянулась к вазе с белыми розами, которые я ей подарил пару дней назад, чтобы исправить некоторые моменты в наших отношениях. Удар приходится точно в затылочную часть черепа, так тупо и тяжело, с характерным хрустом. Это было неотвратимо. Времени оставалось мало. И острым лезвием тесака для мяса, который отыскал в кухонной тумбе, надавливал на все артерии, чтобы ее кровь захлестнула меня с головой, но давление падало в ее хрупком теле, кровь лишь медленно и лениво выползала из сосудов.
И я размазал себя ею. Втирал в кожу лица, шеи, мазал по рукам, что успевал собрать. Мало. Надел ее платье из корзины для грязного белья, помню, что мы три дня назад мы ходили в кино, она была в нем. Оно пахло ее дешевым шампунем и табаком, а на ткани где-то виднелись выпавшие волоски с ее головы. И тогда мне стало по-настоящему хорошо.
