Вкус прощания

Грузовой контейнер освещал тусклый свет одиноко висящей на потолке лампы. На старый стол с потертой столешницей падала длинная тень от высокого человека, стоящего посреди комнаты и склонившегося над разложенными на изъеденном молью одеяле вещами. Он спешно заталкивал свои скудные пожитки в некое подобие походной сумки, то и дело бросая тоскливые взгляды на валявшиеся в углу комнаты бутылки из-под дешевого алкоголя. Он обязательно выпьет чего-нибудь покрепче, как только скроется от всевидящего ока Портовой Мафии и заметет следы. Вещи были собраны, пора было покидать обжитую им свалку — по-другому назвать это место просто язык не поворачивался. Кровать скрипнула под его весом, когда он сел на край матраса и взял в руки старый телефон с разбитым в мелкую крошку стеклом. Экран ярко вспыхнул в руках, и на дисплее высветилась заставка — невысокий парень с огненно-рыжими волосами в темном плаще и шляпе. Его глаза застилала кроваво-красная пелена, а на лице и запястьях, насколько хватало глаз, вырисовывались витиеватые багровые полосы. В руках парня были темно-красные сферы, пожирающие пространство вокруг, а сам он завис в воздухе посреди полуразрушенной улицы, усеянной горой трупов. Это фото было сделано в самый разгар битвы, и Дазай считал его особенно удачным. Его палец на мгновение завис над контактом «Чиби». Это был последний вечер, когда он еще мог позвонить своему горе-напарнику и услышать его надоедливый голос. Несколько долгих минут Дазай сидел, не решаясь ни набрать номер, ни навсегда отключить телефон, чтобы позже разбить его окончательно или утопить где-нибудь в водах Токийского залива. Они невзлюбили друг друга — и это еще мягко сказано — с первого же взгляда. Вся их совместная работа в мафии сопровождалась бесконечными ссорами и соревнованием — кто обиднее подъебет другого и кто кому сделает больнее. Но сейчас этот рыжий ублюдок — последнее, что у него оставалось, кроме, разумеется, алкоголя. Потому что единственный человек, который действительно имел значение… Дазай развернулся и достал из бокового кармана сумки фотографию, сделанную в их последнюю встречу в баре «Люпин». Аккуратно уложенные красновато-оранжевые волосы, глубокие темно-карие глаза, легкая щетина на подбородке и чересчур серьезное лицо человека, который никогда не разделял его черного юмора. Человека, который был единственным проблеском света в его тоскливой жизни. Человека, которого больше нет… Он словно знал, что тот день станет для них троих последний. Отчаянно сопротивлялся, не желая в это верить, но знал. И вот, этот день настал. Глаза защипало, и Дазай поспешно убрал фотографию обратно в сумку. Он резко поднялся с кровати, игнорируя оглушительный скрип пружин, и пошел к выходу из грузового контейнера, именуемого домом. Бывшим домом. Он всегда знал, что это временное убежище, но сегодня это стало ясно, как никогда. Может, именно поэтому он отказался от комнаты в общежитии мафии? Это значило бы некое подобие стабильности, которой в его жизни никогда не было. Это значило бы, что он останется здесь надолго. А он никогда не хотел здесь оставаться. Сегодня ночью все мосты будут сожжены, пути назад не будет, но до того момента он должен попрощаться с последним человеком, который, само собой, ничего для него не значил, но с которым почему-то он не мог не попрощаться. Попрощаться так, чтобы тот не понял, что эта встреча — последняя. Дазай вышел из грузового контейнера, оставив на кровати вещи, готовый к тому, чтобы захватить их на обратном пути, когда в спешке будет покидать это чертово место. По темным улицам, пропахшим тухлятиной, чьей-то мочой и блевотиной, он направился в сторону общежития мафии и уже через пятнадцать минут стоял перед дверью в квартиру своего напарника — разумеется, самого хренового из всех тех, кого мог дать ему Мори. Интересно, какова будет его реакция, когда он увидит Дазая у себя на пороге? Раздался звонок в дверь, слышный по обе стороны, и Дазай прислонился к косяку, ожидая, когда дверь наконец откроют. Ждать пришлось недолго — это рыжее нечто никогда не спало в это время и всегда реагировало быстро на подобного рода выходки. — Какого хрена ты здесь делаешь, Дазай? — донеслось до него раньше, чем дверь открылась, давая взгляду упасть на рыжую макушку. Ее обладатель смотрел снизу вверх на вошедшего, яростно сверкая голубыми глазами на долговязого напарника, с ног до головы замотанного в бинты. — Разве непонятно, Чиби? Пришел проверить, не сдох ли ты тут без меня, — на губах Дазая появилась озорная усмешка. — Это я должен проверять, не подох ли ты где-нибудь в луже собственной блевотины, суицидальное чмо. — О, не волнуйся, я как раз собирался опробовать новый метод самоубийства, — хмыкнул Дазай и, оттеснив Чую в сторону, прошел в квартиру, закрыв за собой дверь и по пути стряхнув с себя обувь. — Вали на хуй отсюда! Лицо Дазая пронзила резкая вспышка боли, и он отлетел обратно к двери. Держась за почти сломанный нос, из которого наверняка уже шла кровь, он сполз по стене на пол и приподнял голову, исподлобья взглянув на Чую. Дазай хотел сказать что-нибудь едкое, но не успел он придумать, чем в очередной раз подъебать Чую, как тот, резко развернувшись, ушел вглубь квартиры, в сторону кухни, оставив Дазая одного сидеть на холодном полу и истекать кровью. Слизнув солоноватую вязкую жидкость с верхней губы, Дазай поднялся на ноги и поплелся следом за напарником. Перед входом на кухню он задержался, наблюдая за сильными плечами рыжего, скрытыми под тонкой тканью домашней футболки, и мускулистыми руками, уверенно орудующими у плиты. Огненные пряди волос, собранных в небрежный пучок, ярко блестели в свете ярких ламп. Тыльной стороной ладони Дазай еще раз вытер кровь, тонкими струйками стекающую из носа, и медленно вошел на кухню, тихо ступая по деревянному полу. Когда он был уже у самой спины Чуи, готовый наброситься на него с громким криком, тот резко обернулся и чуть снова не зарядил кулаком Дазаю в нос, но тот вовремя успел перехватить руку. Чуя замер в опасной близости от лица Дазая, пойманный за руку без возможности освободиться. Кулаки рыжего плотно сжались, а губы расползлись в злобном оскале. Из-за спины появилась вторая рука с зажатой в ней лопаткой и этой же самой лопаткой зарядила Дазаю под ребра. На этот раз Дазай не успел уклониться от удара и, разжав пальцы, с тихим стоном отлетел к стене, больно ударившись об нее затылком. — Жрать будешь? — как ни в чем не бывало, спросил Чуя. — Не голоден, — отозвался Дазай, потирая ушибленные ребра. Чуя всегда готовил вкусно, но сегодня есть не хотелось. Не после того, что произошло… — Понял, значит, делаю и на тебя, — с отвращением вздохнул Чуя и развернулся обратно к плите. Дазай тихо фыркнул, но не стал возражать. Он запрокинул голову назад, облокотившись о холодный кафель, и прикрыл глаза. Под ребрами расползалась ноющая боль, перетягивая все внимание на себя и позволяя, наконец, не думать. По комнате разнесся аппетитный яичный запах, и Дазай приоткрыл глаза, мельком взглянув на орудовавшего у плиты напарника. Длинные пальцы ловко выковыривали из скорлупы остатки яичного белка, а их обладатель безостановочно вертелся у плиты, старательно избегая смотреть назад, на валяющегося на полу Дазая. — Иди лапищи свои помой, мусорное отродье, — бросил через плечо Чуя. — А ты у нас прям такой чистоплотный. Дазай закатил глаза, но все же нехотя поднялся на ноги, согнувшись от боли в ребрах, и, держась за бок, поплелся в сторону раковины. Чуя брезгливо отодвинулся в сторону, пропуская его к крану, из которого тонкой струей уже текла вода. Дазай дернул ручку вверх до упора и подставил руки, заляпанные собственной кровью из носа, под воду. — Еще сильнее нельзя было включить, долбоеб? — шикнул на него Чуя, уменьшая напор. — Не мои же деньги, — хмыкнул Дазай, старательно оттирая застывшую грязь с ладоней. — Я тебе сейчас эти руки туда засуну, откуда ты их в жизни не достанешь, придурок! — О, с нетерпением жду, Чу. — На хуй пошел. — На твой? — Дазай ехидно прищурился. — Я тебе сейчас дам… — Чуя вновь замахнулся, чтобы его ударить, но его рука была поймана в цепкую хватку Дазая раньше, чем успела коснуться уже не раз сломанного в подобных стычках носа. — Успокоился? — как ни в чем не бывало, спросил Дазай, слегка расслабляя пальцы, и закрыл свободной рукой кран. Чуя резко выдернул свою руку из его хватки и с отвращением стряхнул, словно испачкался в чем-то омерзительно грязном. — Садись жрать, идиот, — процедил он и развернулся спиной к Дазаю. Тот не стал возражать и молча сел за стол, вальяжно закинув ногу на ногу. Он так часто бывал в этой квартире, что она стала для него практически вторым домом. Чуя же, напротив, бывал у Дазая редко, брезгуя посещать это богом забытое место. Наверное, Дазай на его месте поступал бы так же. Да он бы и в этой квартире предпочел не появляться, но кто-то ведь должен был приводить напарника в чувства после использования порчи? А сегодня… Сегодня просто было исключение из правил. Чуя поставил перед ним тарелку с лапшой, обжаренной с яйцом и политой соевым соусом. Сам он сел напротив и с аппетитом принялся уплетать свою порцию, даже не смотря в сторону напарника. Дазай нехотя взял в руки палочки, повертел их в руках, с подозрением косясь на еду и пытаясь понять, сможет он сегодня поесть, или его стошнит от одного вида этой самой лапши. Безусловно, Чуя готовил вкусно — очень вкусно, — но сегодня был не тот день… — Так какого хрена ты приперся? — оборвал его тягучий поток мыслей Чуя. Дазай замер с палочками занесенным над тарелкой. Он хотел бы ответить честно, но это было невозможно сделать, не выдав себя. Простое «хотел увидеть тебя» звучало бы слишком открыто и искренне. Он на такое был не способен, да и Чуя бы в это не поверил. Что уж говорить, сам Дазай бы в это не поверил, но какого хрена он тогда здесь? — Мне жрать было нечего, а в магазин идти лень, — лениво протянул Дазай первое, что пришло ему в голову. Стол резко дернулся, словно кто-то со всей силы толкнул его, и Дазай заметил, как побелели пальцы Чуи, сжимавшие палочки. — Я тебе что, блять, столовая? — И гостиница, — поддержал его Дазай. — Какого хрена, Дазай? Только не говори, что ты еще и на ночь останешься! — А почему бы… — Дазай задумчиво склонил голову набок и прищурился, с упоением рассматривая яростный блеск в голубых глазах. — Нет! — перебил его Чуя. — Да. — Нет. — Да. — Нет. — Ну, Чуечка. — Я тебе не Чуечка, козлина! В Дазая полетела грязная тряпка, валявшаяся до этого на подоконнике, и приземлилась точно в лицо. Он зажал ее двумя пальцами и с отвращением отодвинул от себя, обиженно надув губы. — Ну все, теперь ты точно обязан разрешить мне остаться. — Да какого?.. — За моральный ущерб, Чуя. Дазай прицелился и кинул тряпку обратно на подоконник, попав точно туда, где она и была. — Да пошел ты… — процедил Чуя и откинулся на спинку стула, взяв тарелку с лапшой в руки. — Так и быть, мразь. — Как грубо, — хмыкнул Дазай и, все же подцепив палочками уже остывшую лапшу, поднес ее ко рту. — Ты как будто не рад. — Конечно, не рад, — Чуя сверкнул на него глазами исподлобья и, отставив пустую тарелку на стол, поднялся на ноги. — Придешь, как закончишь. И если свет опять не выключишь, придушу. — О, всегда мечтал умереть от твоих рук, Чу, — Дазай широко улыбнулся, глядя в голубые глаза напарника. — Иди на хуй, ублюдок! — Я уже понял, что ты меня хочешь, милый, — игриво ответил Дазай. — Завали ебало, Дазай! Скулу обожгло дикой болью, и Дазай шумно выдохнул, приложив руку к обожженной щеке. — Еще одно слово — и реально убью, — пообещал Чуя и скрылся в темноте коридора. Дазай потер горящую щеку, на которой наверняка завтра появится синяк, и вернулся к еде. Соевый соус обжигал язык, а лапша оставляла на губам маслянистый привкус. Оставшись в одиночестве, Дазай опять вернулся мыслями к событиям минувшего вечера. Еще несколько часов назад он был жив, но в одно мгновение погиб от рук Андре Жида, равного ему по силе. Он никогда не убивал с тех пор, как вступил в мафию, и потому не имел ни единого шанса на победу. Мори не мог не знать об этом, но все равно отправил именно его, зная, что он умрет, зная, как это повлияет на Дазая, словно специально хотел спровадить свою правую руку из мафии… Ода Сакуноске. Одасаку. Дазай никогда не забудет это имя. Он уйдет из мафии, перестанет убивать, сожжет до тла все воспоминания о прошлом — все, лишь бы хоть как-то заглушить ту боль, что разрасталась у него в груди. Она была гораздо сильнее, чем та, что расползалась под ребрами или на скуле от ударов рыжего выродка. Она была везде, и ее невозможно было заглушить ничем. Дазай был уверен, что на этот раз даже алкоголь не поможет, но он все равно напьется, как в последний раз, стремясь забыться где-нибудь на дне Йокогамы, а, возможно, и сдохнуть, что тоже было бы неплохо. Очень даже неплохо. Дазай отставил от себя пустую тарелку и поднялся из-за стола. Выключив свет, он направился в комнату Чуи. Тот лежал в темноте, укрытый теплым одеялом, и мирно сопел. Чуя всегда засыпал быстро. Стоило ему опустить голову на подушку — и он уже спит. Дазай же всю жизнь мучился бессонницей. Она была, сколько он себя помнил, но именно в мафии все стало гораздо хуже. В особенности тогда, когда он вынужден был убивать, придерживаясь образа садиста-психопата. Он передернул плечом. Омерзительно. Кровать тихо скрипнула под ним и прогнулась, когда он лег на край, придвинувшись вплотную к Чуе. Почему-то именно рядом с этим рыжим дебилом он чувствовал себя хоть немного спокойнее и даже мог проспать чуть больше трех часов. Но Чуя об этом, конечно, не знал. И никогда не узнает. Дазай опустил голову на подушку и вдохнул лавандовый запах шампуня, которым были пропитаны мягкие волосы Чуи. Он запустил в них руку, и рыжие пряди заструились между пальцами. Чуя нервно зашевелился, и Дазай поспешно убрал руку, отодвинувшись чуть в сторону. Когда Чуя успокоился, Дазай лег обратно и прикрыл глаза. Мысли, бешено роящиеся у него в голове, наконец, успокоились и стали тягучими, вязкими, утягивая его в глубокий сон. На какое-то время Дазай даже подумал, что хочет остаться, но… Это было бы глупо. И нерационально. Чуя — не тот, ради кого стоило оставаться в мафии. Был ли Одасаку тем? Дазай не знал, но, раз он всерьез задумался об уходе только сейчас — очевидно, да. Дазай резко поднялся, прогоняя с глаз остатки сна. Единственное, что он позволил себе напоследок, — это в последний раз взглянуть на Чую. Его рыжие волосы мягко светились, отражая лунный свет из окна, а лицо было спокойным и умиротворенным, словно не он был обладателем самого опасного дара — или проклятия, — способного разнести в щепки весь город. И… Черт, его чуть пухлые губы были до боли соблазнительны. Они притягивали взгляд Дазая, почти гипнотизируя его. Он слишком давно хотел это сделать, чтобы… Он быстро наклонился и на секунду прижался губами к губам Чуи. В груди разлилось неизвестное доселе тепло, посылающее в мозг тысячи разноцветных импульсов, кружащих голову и сводящих с ума. Губы Чуи были сухими, слегка потрескавшимися, но такими теплыми и… родными. Дазай глубоко вдохнул его запах, словно стремясь запечатлеть его на всю оставшуюся жизнь, которую проведет без этого несносного кретина, и, наконец, оторвался от его лица. Он встал рывком и направился к выходу. Пора было срочно сматывать. Он и так задержался дольше, чем планировал. Дазай тихо вышел в коридор общежития, прикрыв за собой дверь, и тенью двинулся вдоль высоких стен. На губах все еще чувствовался незабываемый вкус чужого тепла, и Дазай на мгновение закрыл глаза, прокручивая в голове секундную сцену. Сколько еще раз он будет вспоминать это недоразумение? Ответа он не знал, но наверняка не десятки и даже не сотни раз. Ночная прохлада обожгла лицо, остужая все еще горящую щеку, о которой Дазай уже совсем забыл. Быстрым шагом он двинулся вдоль здания общежития к частной парковке организации. Их наверняка засекли здесь вместе, и… Нет, это не для безопасности напарника — уже бывшего, — но нельзя было оставлять и малейшего подозрения, что они за одно. Под покровом ночи Дазай проник на парковку и прикрепил взрывчатку, которая, конечно же, по счастливой случайности оказалась в кармане его плаща, к бензобаку машины рыжего. У него было ровно пять минут, чтобы собрать манатки и скрыться с места преступления. Тихо выйдя за пределы парковки, Дазай помчался в сторону своего так называемого дома по безлюдным улицам Йокогамы. Через десять минут Дазай был уже далеко за пределами территории мафии. Держа на плече потрепанную сумку, он оглядывал улицу, пропахшую сигаретным дымом, крепким спиртным и запахом спермы, который, казалось, был повсюду. Глаз то и дело цеплялся за одиноко слоняющихся бомжей. Одни сидели на ступеньках, держа рядом с собой темные бутылки чего-то крепкого, другие распластались прямо на асфальте в лужах собственной блевотины. Дазай переступил через тело пьяного в стельку старика и подошел к двери дешевого бара. Внутри оказалось шумно. Громкая музыка била по ушам. За стойкой стоял молодой бармен, а перед ним сидел совсем еще юный паренек — на вид, не старше четырнадцати. Да, именно этого Дазай и ожидал. — Вам что-то налить? — спросил его бармен, как только Дазай подошел к стойке. — Да, чего-нибудь покрепче, пожалуйста.

***

Чую разбудил оглушительный взрыв, раздавшийся где-то совсем невдалеке от окон его комнаты. — Дазай, что за хуйня там творится? — сонно морщась, он повернулся в ту сторону, где, по его предположениям, должен был лежать напарник, но вместо долговязого тела обнаружил только… пустоту, — Дазай?.. Он резко вскочил на ноги и включил свет в комнате, но Дазая нигде не было. Быстро одевшись, Чуя вылетел на улицу и направился в ту сторону, откуда послышался взрыв. Эти вещи наверняка были связаны. Они просто не могли быть не связаны. Глаза Чуи широко распахнулись от шока, когда он увидел собственную машину, объятую языками пламени. Он ошарашенно уставился в небо, куда поднимались тонкие струйки дыма, но, тут же взяв себя в руки, достал телефон. Номер Дазая, само собой, оказался недоступен. И через полчаса тоже. И через час. Чуя даже не побрезговал проверить, но в своей конуре Дазая также не оказалось. — Предатель… — процедил он, возвращаясь к себе домой. Он сжимал кулаки, оставляя на ладонях красные вмятины. На губах почему-то чувствовался солоноватый привкус крови, происхождение которого Чуя никак не мог понять. И это бесило. Бесило, что Дазай — а это наверняка был именно он — подорвал его машину и подло сбежал. Дезертировал, поджав хвост, как последняя сволочь. Чуя был уверен, что, когда этот прекрасный день настанет, когда Дазай, наконец, съебет из мафии, он будет на седьмом небе от счастья. Но этого не случилось. Почему-то внутри стало пусто, как никогда прежде, как будто от него самого оторвали огромный кусок. Чуя сидел на кухне и просматривал фотографии из галереи, на большей части из которых был запечатлен этот бинтованный урод. На одном он был пьян и бездумно смеялся, на другом — подъебывал Чую, на третьем — стоял с направленным на свою жертву пистолетом, всаживая с десяток пуль в уже мертвое тело, а на лице его, как всегда, сияла садистская улыбка. Чуя всегда знал, что она не была настоящей, но именно сегодня почему-то захотелось разбить телефон об стену, стерев навсегда из памяти фальшивую ухмылку этого бинтованного уебища. Чуя снова набрал Дазая, но, получив в ответ лишь голос автоответчика, сообщающий, что абонент находится вне зоны действия, запустил телефон об стену и резко встал из-за стола. Он подошел к шкафу и достал из самой глубины бутылку «Шато Петрюс» 1989 года, которую пообещал себе открыть в это ужасно-прекрасный день. Плеснув в бокал бордово-красную жидкость, Чуя поднял его на уровень глаз. На стекле блеснул лунный свет, и Чуя прикрыл глаза. — С освобождением меня… — его голос слегка дрогнул, и он поспешил запить подступающий к горлу ком вином. Горькая жидкость обожгла слизистую, унося с собой остатки самообладания, и по щеке скатилась скупая слеза.

***

В то же время где-то в дешевом отеле Дазай напивался, как в последний раз, хлестая виски прямо из горла. — Наконец-то, я избавился от тебя… — на губах появилась кривая усмешка, но глаза влажно поблескивали в тусклом свете одинокой лампы.