Три дня в Вавилоне

Александр не пил уже несколько дней. Это было самое странное, что случилось при дворе за последние годы, — обычно он пил вино часто. Он лежал на ложе, укрытый до подбородка, и трясся — мелко, неостановимо, так что зубы стучали, а пальцы сжимали шёлк. — Принесите вина, — велел он хрипло. Голос был чужим, будто принадлежал кому-то другому. — Холодного. Много. Врач принёс кубок. Александр схватил его обеими руками, но пальцы не слушались — кубок упал со звоном на пол, вино растеклось по пурпуру тёмным пятном, похожим на кровь. — Ты дрожишь, — сказал Птолемей, стоя в дверях. — Ты никогда не дрожал. — Мне холодно! Холодно! — огрызнулся Александр. — Я мерзну, как... как... Он не договорил. Зубы снова сцепились и застучали, как бы он ни старался сдержать стук. Тело выгнуло дугой, и он застонал — низко, протяжно, как раненый зверь. Птолемей подошёл. Тронул лоб. Отшатнулся. — Он горит, — сказал он врачу. — Сделайте что-нибудь! Врач развёл руками. У него был такой вид, будто он уже знал приговор. — Царь слишком много пил, — тихо сказал он. — Дни и ночи. Месяцы. Тело не может справиться с вином. А теперь ещё и лихорадка. Я не могу... — Можешь, — перебил Птолемей. — Всё ты можешь! Или я отрежу тебе голову и поставлю на твоё место человека, который сможет. Он не шутил. Врач побледнел, но лишь промолчал. Александр тем временем смотрел в потолок и шептал: — Гефестион... ты здесь? Я чувствую... запах... как в Миезе после дождя... Кипарисы... Ты принёс воду? Никто не ответил. Птолемей опустил голову и вышел в коридор, чтобы не слышать бред больного. На второй день бред усилился. Александр метался по ложу. К утру Александр перестал узнавать лица. Он смотрел на Пердикку и называл его Филиппом — именем своего отца. Он смотрел на факелы и говорил, что это звёзды опустились слишком низко, что фреска на стене — это Луна. — Я плыву, — сказал он, лёжа на спине и двигая руками, будто грёб. — Вода тёплая. Красная. Как вино. Я плыву, а ты... ты стоишь на берегу и смеёшься. Почему же ты смеёшься? Я тону, Гефестион! Он закричал — так громко, что за дверью вздрогнула стража. Тело выгнулось, спина оторвалась от ложа, рот раскрылся в беззвучном крике. А потом он упал обратно, обессиленный, и затих. — Воды, — прошептал он. — Холодной. Той, из ручья. Помнишь? Мы сидели у воды, и ты сказал... ты сказал, что я слишком громкий. Что я спугнул рыбу. А я так смеялся... Громко... Он улыбнулся в темноту, затем лицо исказилось в гримасе боли. Рука дёрнулась, ища чужую ладонь. Нашла воздух. Сжалась. — Не уходи... — шепнул он. — Не уходи, я прошу! Я не хочу оставаться один! Врач подошёл, сунул ему в рот ложку с отваром. Александр выплюнул и закашлял. Повернул голову к стене и больше не говорил. Только раз, уже к полуночи, он сказал отчётливо, ясно, как когда-то в юности: — Ты был прав. Насчёт всего. И замолчал. На третий день он лежал неподвижно. Грудь слабо вздымалась от дыхания, ресницы подрагивали. По комнате разносился его шёпот. Пердикка лишь наблюдал и слушал голос Александра, опустив голову. Когда шёпот стих, он вышел, оставив холодное тело на ложе. А снаружи солнце палило, зной не щадил. Город шумел.