Генезис

Сколько Майрон помнил себя, он всегда был выше прочих и талантами, и умом. Доля, отмеренная ему, была куда больше, чем та, что досталась его собратьям. Пока те готовы были довольствоваться крохами знания, даваемыми им, и едва в силах были осознать их, дотронуться до секретов мироздания и его глубины, он стремился постигнуть самую его суть. Не жалея усердия он раскладывал сущее на малейшие части, следя за ними, пытаясь осознать связи и их появление. Мир был соткан не только из музыки - он состоял из малейших частиц, складывавшихся дивным образом в живых существ и материалы. Мелкими брызгами они разлетались при ударе молота о металл, кружили искрами в воздухе, и, пока были ещё раскалены, соединялись вновь. Сколько угодно изучая красоту и гармонию мира, нельзя было постигнуть их. Дивное пение не объясняло тех вещей, что приучил себя замечать он. Не им полнился расплавленный металл, текший густой рекой и раздувавшийся пузырями в тигле, а после застывавший новыми формами. Не оно заставляло бежать капли воды по его поверхности в разные стороны, шипя и взрываясь, и не оно скрепляло одни сплавы и разрушало другие. И не красоту мира, уже созданного единым, хотел познать он, а малейшие части его, его идею, сами причины, почему существует он, почему существует его душа и души его собратьев, почему столь различны между собой создания Его. Товарищи, прочие ученики валар, не могли стать ему друзьями и соратниками. С одной стороны зависть, а с другой гордость вливали яд в души, стоило тем сблизиться чересчур. Майрон не зря получил своё имя - он был прекрасен телом и рассудком. Сознавая это, он не был готов дать кому-либо опередить себя, раз не был создан для того, чтобы оставаться вторым среди равных. Все, что он мне получить от Аулэ, он уже получил. Мастерству его не было достойных соперников кроме умения самого мастера. Но тот так и не смог утолить иной жажды ученика - истины и правды, которой полагал её Майрон. Когда впервые на пороге кузни он увидел тёмного вала, то не решился заговорить с ним. Но все чаще и чаще тот приходил к Аулэ и его кузнецам и после оставался у Майрона, как он говорил, для беседы. Может, он сразу разглядел душу, где семена его слов коснутся благодатной почвы и прорастут подпитываемые изнутри. Может, на это ушло время. Но так или иначе Майрон впервые нашел в нём того, кто мог быть его учителем и повелителем, а не конкурентом, которому он был обязан уступать из-за своей природы. Того, кто готов был делиться с ним своими мыслями и воспоминаниями о своём сотворении. Майрон не любил своего собеседника, во всяком случае так, как понимал он это со слов испытывавших подобное. Для него до сих пор любовь так и оставалась ещё одной загадкой. Любовь была связью душ, переплетением их, тех частей, постигнуть которые он не мог, не зная, есть ли они в нем. Но он проникся уважением к Мелькору. Не как к равному - подобного он бы не смог уважать и выносить рядом с собой, а как к тому, кто мог помочь ему стать выше всех прочих, кроме себя самого. Разве нельзя было, став учеников сильнейшего из валар сильнейшему из майа тягаться потом со слабейшими из них? И он последовал за тьмой, раз свет не мог дать того, что она. Мелькор открывал ему новые грани бытия, новые его тайны и закоулки, скрытые ото всех, кроме них. При нём Майрон стал великим. Теперь он не был одним из многих, пусть и самым из них выдающимся. Он был единственным. Правой рукой короля Арды, его учеником, полководцем и стратегом, к чьим советом тот прислушивался и которым следовал, словно его господин готов был поверить, что в чем-то слуга может превзойти его и всех кого бы то ни было. Только теперь Майрона заинтересовали и души. Но не их дивные переливы и гармония, причудливое течение, которое уже вернее можно сравнить с музыкой, а то, как он волен менять их. Вслед за душами могли меняться и тела. Он смог добиться того, чтобы орки стали крупнее и свирепее - для этого хватило вселить в них ярость и злость. Смог и того, что страх из них исчез. Для этого хватило лишить рядовых из них памяти навсегда, чтобы любое ранение казалось им первым, а следующее они уже вновь ждали как безболезненное. С эльфами,ещё не искаженными, было сложнее. Но Майрону нравилось смотреть на их души и тела и, нанося увечья первым, видеть, как в судороге дергаются вторые. Лишней грязь он не желал. К чему были сотни пыточных, когда своей волей он мог сломать чужую и причинить немыслимые муки? Все результаты ложились тонкими строками в тетради и складывались на полки в покоях. Своим прежним привычкам Майрон не изменял. Как и прежде, он носил цвет господина, бывший алым и ставший теперь чёрным. Он знал, как дрожали его подопытные в камерах, только слыша вдалеке шорох его плаща по камням коридора, и вздрагивали, когда ключ дважды мерно проворачивался в замке. Следить за ними в камерах сложно не было - сперва помогали летучие мыши, а после души, оказавшиеся лучшими проводниками, чем он мог представить себе. Колоссальная энергия таилась в каждой из них, способная на куда большее, чем то, что он с ними делал, заставляя колебаться в унисон с лишними стрелками на часах в своём кабинете. И Майрон знал, что со временем сумеет придумать этой силе применение. Когда он впервые увидел феаноринга, порученного его личным заботам - своеобразный подарок учителя за прекрасные успехи, то едва мог скрыть радость от этого. Впервые он видел достаточно сильную душу здесь, в Эндорэ. И уже понимал, насколько же сложным будет калечить её. Но истинный творец радуется испытаниям. Ему давно приелись синдар, едва способные выдержать его взгляд, и мориквэнди, кидавшиеся пару дней на любого входившего, а после лежавшие бессильными клубками в углах. Перед ним был нолдо, гордый и уверенный. Даже сейчас король не повернулся к нему, а так и остался стоять у стены кутузки, словно не замечал его вовсе. В бою Майрон успел понять, что тот достаточно умен - нет, глупостью его гордость не была, вовсе не была. Быть может, удастся склонить короля, как некогда его самого склонили? Неужели не сможет он убедить феаноринга в том, что тот выбрал неверный путь? Майрон неторопливо подошёл к пленнику и заглянул в серебристые глаза. - Здравствуй, Майтимо. Ведь так называют тебя? На этот раз его ждала неудача. Пленник, тот, на кого он возлагал столь много надежд, оказался иным. Он был умен, как полагал Майрон, он был смел, был горд, бесспорно, но было в нём нечто, что заставляло его раз за разом выбирать безнадежный конец, а не измену, как он называл переход на другую сторону. Что-то было в его душе, что-то кроме тех же искорок, что летели от раскаленного металла и так покорно плавились заново в руках Майрона. Что-то, во что Майрон не верил никогда - отголоски первой песни звучали в его голосе и сияли в глазах чистым пламенем. Но немало ещё времени пройдет, пока пламя наберет силы. Вошёл к нему король юношей, стремившимся к добру и правде, а спасся тем, кто уже не мог знать, что было добром, и что было правдой, и твердившим себе и прочим о них только то раз за разом, что помнил из прежних дней. Майрон знал, что старания его не пропали напрасно, и тонкая нить раскаленной меди тянулась от его груди к едва бившемуся сердцу эльфа. И он желал до конца наблюдать за тем, как будут разрастаться от неё паутиной трещины в свете, и как заглохнет, задохнувшись болью, музыка, постичь которую он не смог.