психологизм

В воздухе стоит выраженный запах мокрого асфальта, и всё, что слышно – как об него разбиваются крупные дождевые капли. Илья ведет пальцами по подоконнику, на который налило из открытого окна, и негромко вздыхает. За балконной дверью веселятся его друзья и коллеги, отмечая какую-то дату, о которой Илья ничего не знает (им же только повод дай). Яцкевич изначально не хотел ехать сюда – не то состояние, – но Андрей настоял, сказал, что для него это важно. После такого Илья отказать не мог. Да что там – он в целом не особо мог отказывать, друзьям тем более. Только грусть никуда не девалась даже на праздниках, и в итоге Яцкевич ушел искать уединения на балконе, чтобы не портить настроение остальным присутствующим здесь людям. Холодные капли, которые он так усердно гонял по подоконнику, создают неприятное покалывающее ощущение на кончиках пальцев, но не дают потеряться в воспаленных мыслях. Да, о мыслях. Илья был заебан до полусмерти – не только бесконечной работой, но и своим неугомонным подсознанием, которое постоянно подкидывало ему темы для саморефлексии. Она всегда была безрадостной. Яцкевич, не вынеся долгого стояния на ногах (а слабость была его частой спутницей, учитывая постоянные загоны), сползает спиной по стене, запускает руки в волосы и сильно сжимает. Боль приводит в чувство, заземляет, возвращает в реальность – вот, что он успел выучить за годы самокопания. Нет в этом мире ничего стабильнее человеческой боли. Жаль, что с собой у Ильи ничего острого нет, но может, это и к лучшему – на нем белые шмотки, и пятна крови, которые обязательно проступят на рукавах в силу его неаккуратности, вызовут лишние вопросы. Вместо совсем уж радикальных действий Яцкевич задирает рукав и сильно жмет на незажившие порезы, тут же жмурясь от неприятных ощущений. Становится чуть легче. Илья рвано выдыхает, опуская голову на согнутые в локтях руки и размазывая по ним проступившие слезы. Слишком много эмоций – в последнее время они навалились единым комом. Съемки откровенно шли по пизде, потому что каждый второй пытался сделать нечто смешное, что начинало подбешивать зрителей. В комментариях к последним роликам было слишком много претензий: "дохуя перезавозите", – их краткое содержание. Илья знал, что воспринимает критику слишком близко к сердцу, но ничего с этим поделать не мог, а говорить старающимся друзьям, что нужно убавить пыл – всё равно что оскорблять их. Ситуация, конечно, не безвыходная, и будь Яцкевич чуть пободрее, он бы непременно с ней справился, только вот ее усугубляло кое-что еще... Внезапно дверь открывается, выпуская немного теплого воздуха, а затем закрывается – на балконе материализуется еще один человек. Он, не смотря на Илью, открывает пачку сигарет, раздраженно убирает упавшие на лицо темные волосы и чиркает зажигалкой. Эстетично выдыхает в открытое окно и как бы случайно оборачивается назад, вмиг натыкаясь взглядом на Яцкевича. – Еб твою мать! – испуганно орет Коваль, подскакивая на месте. – Блять, Илюх, нормальный, нет? Мне в историю болезни только инфаркт осталось добавить, меня уже в больницах узнают! Они мне скидочную карту сделали! Дима пытается отдышаться и тут же закашливается собственным сигаретным дымом. Илья смотрит на это, никак не комментируя. Коваль забавный, красивый, на съемки ходит с удовольствием и роль играет хорошо, без перезавозов, которых Яцкевич теперь побаивается. И так органично Дима смотрится в полумраке балкона, на фоне ливня, что с ним хочется поговорить по душам. Но Илья одергивает себя, напоминая, что не должен напрягать друзей своими высосанными из пальца проблемами. Это всего лишь глупая романтизация. – Ты чего здесь сидишь-то? – Коваль косится на его все еще открытые запястья и выгибает бровь, когда Яцкевич быстро закрывает их рукавами. Нет, он не мог увидеть. Здесь темень, да и прошла всего доля секунды... Точно не мог. – Устал от шума, – отмахивается Илья. – И поэтому выбрал в холоде и голоде сидеть здесь, а не запереться у Кокошки в спальне, – кивает Дима. – Нет-нет, я совсем не ставлю твои слова под сомнение, я просто описываю ситуацию, так сказать, констатирую факт... Не хочешь – не делись, – и он пожимает плечами, вновь отворачиваясь к окну. Илья вздыхает и поднимается со своего места, в этот раз следя, чтобы рукава не задрались и не показали чужим глазам то, что им видеть не следует. Он встает рядом с Ковалем, опираясь локтями на подоконник и пару секунд смотря на мокрые деревья, чуть сгибающиеся под напором ветра. Ему так хотелось и так больно было спрашивать у Димы совета, но обстановка была весьма располагающая к душевному разговору. Да и Коваль курил медленно, словно ждал, что Илья с ним заговорит. И Илья заговаривает. – Слушай, а ты... любил когда-нибудь по-настоящему? – спрашивает он, сглатывая ком в горле, и тут же принимается заламывать пальцы в ожидании ответа. – Ага, – глубокомысленно кивает Дима. – В седьмом классе. Она была внеземной красоты, как нимфа, как фея... ей было около 57, и она преподавала нам биологию, – переходя от мечтательного тона к поставленному голосу стендап-комика, заявляет он. – Блять, – Илья закрывает лицо ладонью и пытается изобразить смех, только вот ему не смешно совсем. В голосе Коваля звучала насмешка, он абсолютно точно решил просто простебать Яцкевича за его нелепый вопрос. Опять кто-то над ним смеется, а ему нужно изображать невероятное веселье. – Прости, я не удержался, – улыбается Дима, слегка хлопая друга по плечу. – Глубокий вопрос, так сходу и не ответишь. Наверное, нет, так, как в фильмах описывают настоящую любовь... так у меня никогда не было. – Ясно, – коротко кивает Илья, поджимая губы. Говорить дальше ему уже не особо хочется. Потому что он сам влюблен, пиздец как болезненно влюблен в человека, который никогда не ответит ему взаимностью. Ну потому что камон. Саша... Саша умеет слушать и слышать, подбирать нужные слова и выводить на эмоции так профессионально, как и подобает настоящему психологу. И Яцкевичу, с его-то клубком непроработанных чувств, рядом с Ермолаевым всегда было необыкновенно комфортно. Хотя он сто раз видел, как Саша общается с людьми, от которых ему нужна честность. Возможно, он уже вытащил из Ильи всю необходимую информацию, пока тот пялился на его глаза, руки, острую линию подбородка или куда-нибудь еще. Впрочем, это было неважно. Даже если Саша знает, как сильно его любят, это знание никак не исправит ситуацию в пользу Ильи. А самое обидное было то, что Яцкевич постоянно находился с ним рядом, а сделать ничего не мог. Даже сейчас. Сейчас Саша находится за стенкой, в ничтожных десяти метрах от Ильи, а тот никогда в жизни не переступит порог балкона и не объявит, что им нужно поговорить. Даже если (вдруг с чего-то) напьется вусмерть. – Тебя триггерит тема отношений? – очень внезапно спрашивает Коваль откуда-то справа, заставляя Яцкевича вздрогнуть от неожиданности и неопределенно качнуть головой. Да, наверное, триггерит. Илья ненавидит разговаривать про всю эту нежную херню, потому что внутри ему невероятно сильно хочется ее попробовать. Просто не с кем. Парни сто раз обсуждали девчонок, поцелуи, объятия, секс, втягивая Яцкевича в эти диалоги и иногда даже допрашивая. И каждый раз Илья внутреннее умирал. – Я влюблен, – вместо адекватного ответа на поставленный вопрос признается он. – Я бы тебя поздравил, но смотрю на твой скорбный еблет и хочу посочувствовать, – отвечает Дима, докуривая. – Это не конец света, поверь мне. – Ты не понимаешь, – Илья обреченно качает головой и вновь прячет лицо в сгибе локтей, ставя их на подоконник. – Я как будто умираю. Блять, какая глупость, он построил собственную империю, крутил по счетам баснословные бабки (многие даже не знают, как эти цифры называются), закатывал глаза, пересчитывая нолики, а авторских прав у него было больше, чем страниц в "Войне и мире". Но самого главного авторского права – на умопомрачительного психолога из своей же команды – не было. Да даже на адекватные отношения права не было. Потому что он постоянно в работе, потому что катастрофически страдает по Саше, потому что никто не хочет ебаться с его тревожными траблами. Целая совокупность факторов вырисовывается. При желании можно найти еще. Глупость же, да? Несусветная. – Пошли отсюда, Илюх, – Коваль сам одергивает задравшийся рукав его кофты, но не насмешливо, а скорее сочувственно. – Ты на этом балконе скатишься в депрессию, точно тебе говорю. Посмотри – это место выглядит как эпицентр всей безысходности в СНГ. Яцкевич слабо ему улыбается и позволяет утянуть себя к друзьям. *** Саша пьет что-то слабоалкогольное, наблюдая, как Андрей поет Ирине хвалебную песнь, и не желая скатываться во что-то подобное. Илья медленно тянет из стакана яблочный сок и листает что-то в телефоне, даже не смотря в его сторону, но у Ермолаева возникает навязчивое ощущение, что Яцкевич сел как можно дальше от него. Дима Коваль еле-еле вытащил Илью с балкона уже под конец тусовки, когда все начали разъезжаться по домам. Остались только хозяева квартиры и эти трое – и то, комик уже накидывал кофту, благодаря за приглашение и отходя в сторону входной двери. Вид у Яцкевича оставляет желать лучшего. Под глазами пролегли темные тени, не заметить которые было сложно, потому что он за последнюю неделю спал от силы часов двадцать. И почти ничего не ел – следовательно, похудел до проступающих ребер, теперь их можно было пересчитать, даже не прикасаясь. Саша с консультациями или душевными разговорами никогда к Илье не лез, да и не собирался. Хотя волнение за друга усиливалось с каждым днем. – Парни, – кричит Дима из прихожей, чтобы Ермолаев с Яцкевичем вышли к нему. – Вам бы... бля, Сань, на пару слов. Они вдвоем отходят от Ильи, даже не догадываясь, что наличием "секретов" могут его обидеть. – Ты его видел вообще? – с какой-то претензией интересуется Коваль, кивком головы указывая на Яцкевича. – Мало того, что его мучают внешние обстоятельства, к чему мы в принципе привыкли, так он еще и сам себя закапывать начал. – Вы с ним об этом на балконе разговаривали? – серьезно уточняет Саша. – Он назвал причину? – Невзаимная влюбленность, если честно, полная хуйня, со всеми же было, – мгновенно сдает друга Дима. Наверное, понимает, что Ермолаеву можно об этом знать. Как другу, как психологу, как умному человеку, как кому угодно. – Не обесценивай, – Саша слабо улыбается. – Илья ранимый, а если эту влюбленность подмешать в коктейль из его обычных эмоций, которые он давит, смесь получится ядерная. Так к чему ты ведешь? – Вам нужно поговорить, причем тебе – с применением всего того, о чем вам на психфаке рассказывали, – настойчиво произносит Дима. – Я не использую психологические уловки на друзьях, он не мой пациент, я не его специалист, это против моей этики, – качает головой Ермолаев, чуть ли не берясь загибать пальцы. – Саня, нахуй этику, – Коваль щелкает пальцами перед его лицом, мол, ало, очнись! – Твоему другу медленно приходит пизда, так исправь это, пока не поздно. – К тому же... я хочу, чтобы Илья сам понял, что ему нужна помощь, иначе никакая терапия не даст плодов, – продолжает Саша. – Так что вмешиваться еще рано. – Да? – с явным сомнением переспрашивает Дима, провожая скептическим взглядом проносящегося мимо Яцкевича. – А мне кажется, самое время. Ермолаев чешет нос, задумываясь, и в этот момент Коваль решается на еще один шаг, весьма рискованный. – Мне нужно сказать тебе еще кое-что, – сообщает он. – Илья меня не похвалит, конечно, но ты же психолог, в твоих силах разобраться с этим. Он режется. – Чего? – ахуевает Саша, поворачивая к нему голову. Судя по изменениям в его лице, это в корне меняло дело. – У него порезы на руках, я сам видел, сегодня на балконе, – поясняет Дима, вздыхая. – Он забылся, не уследил. Видимо, захлестнули эмоции. Это прям совсем пиздец, не? – Это прям совсем пиздец, – подтверждает Ермолаев. – Я надеялся, что его подавленная агрессия не выльется в селфхарм, хотя вероятность была ебать какая высокая. Спасибо, Дим, я поговорю с ним. Коваль кивает и тянется к дверной ручке с завершающим "я пошел". Когда дверь хлопает, Саня решительно идет в сторону спальни – именно там пару минут назад скрылся Илья. – Можно? – спрашивает он, стуча в дверь. – Нет, – доносится ответ. – Я думал, ты с Димой уехал. – Почему я должен уехать с Димой? – недоумевает Ермолаев. – Я с тобой поеду. Ты разрешишь мне зайти? Яцкевич, судя по тяжелому вздоху, принимает в этот момент какое-то очень сложное решение. Через несколько секунд он говорит неуверенное "да". Саша застает его в самый разгар ебаной слабости – Илья, конечно, толком не плакал, но мокрые дорожки на щеках видно все равно. Сработал накопительный эффект – всё то, что Яцкевич так долго в себе копил, начало понемногу вытекать за края. – Илюш, можем поговорить с тобой? – осторожно подбирается к нему Ермолаев, садясь рядом на кровать. Илья на эти слова смешно морщит нос. – Серьезно? – и звучит как провинившийся ребенок, которого отец сейчас будет отчитывать за плохую оценку. – Я не хочу. – Не серьезно, – Саша слабо улыбается, подмечая напряженность и закрытую позу. – Просто поговорим. Ты устал? – Да, – признается Илья. – Почему не ляжешь? – Ермолаев указал ладонью на кровать. – Не думаю, что Андрей будет против. – Не хочу, – качает головой Яцкевич, еще сильнее прижимая к себе скрещенные на груди руки. – Ты ушел на балкон, чтобы отдохнуть от шума? – Да, – это было даже не совсем вранье. Илья сходил с ума, когда рядом был Саша, а текущая ситуация и вовсе казалась ему ебанутым сюрреализмом. Он сбежал от шума, да... и от чужих манящих глаз. – Звук дождя действительно помогает успокоиться, очень тебя понимаю, – улыбается Ермолаев, не замечая, как от этой улыбки Яцкевич начинает кусать губы (или всё-таки замечая?). Илья понятия не имеет, к чему этот разговор в итоге приведет, но он осознает, что Саша в шаге от того, чтобы врубить психолога. Это пугает и завораживает одновременно. – Можешь поделиться, что ты сейчас чувствуешь? – это привычный вопрос. Илья сто раз слышал, как Саша задает его, даже сам отвечал. Далеко не единожды. – Напряженность, – честно признает он. – И ужасную усталость. Внутри меня как будто... что-то взрывается. Ермолаев понимающе кивает. – Это нормально. В последнее время ты много работаешь, что похвально. Ты молодец, Илья. Но работа напрягает, поэтому нужно отдыхать, – терпеливо разъясняет он. – Это не только из-за работы, – Яцкевич двигается ближе, сгибая колени, и сотую долю секунды хочет положить голову на плечо Ермолаева, но вовремя вспоминает, что не имеет на это права. От этого осознания снова хочется плакать. А еще хочется коснуться Саши – так невыносимо хочется, что приходится сжать ладони в кулаки, оставляя ногтями следы-полумесяцы. – Можешь рассказать, от чего еще? – подталкивает Ермолаев. – Просто... я не могу понять, что чувствую к человеку, – осторожно начинает Илья. – Такие эмоции... не понимаю. – А мне кажется, что ты понимаешь, – серьезно замечает Саша. – Да... наверное, – Яцкевич сглатывает, жмурясь от чужой уверенности. Она кажется ему такой... вау, блять, вот что ему кажется. От Сашиной уверенности что-то внизу живота скручивается в узел. А узлов у Ильи внутри и до этого было предостаточно. – Помнишь, я говорил тебе, что эмоции никогда не сгорают внутри человека? – продолжает Ермолаев. – Им нужен выход. И, если грамотного выхода им не давать, они начинают вредить. – Помню. – Тогда ты ответил, что я не прав. Сейчас ты думаешь по-другому. Саша не спрашивает, и Илья прекрасно понимает, почему. Потому что у него есть основания, чтобы быть уверенным в своих словах. Он знает. И Яцкевич знает, что он знает. – Можешь показать руки? – вот и всё. Илья в какой-то момент понял, что этот разговор куда-то сюда и приведет. Но, несмотря на это, вопрос его поразил и пиздец как напугал. – Нет, не могу, – шепчет он, еще ниже натягивая рукава, хотя Саша даже движения не сделал в его сторону. – Нет, нет, не покажу. – Что это изменит? – Ермолаев не давит, он словно искренне интересуется. – Илья, ты понял, что я в курсе. Что изменится, если я это увижу? – Ты будешь ругаться, – совсем как ребенок шепчет Яцкевич. – Скажешь, что это плохо, что я не должен был... а я не знаю, что мне еще делать, – он жмурится, пытаясь сдержать накатывающую истерику. – Я не вижу выхода, я... – Я не буду ругаться, – мягко отвечает Саша своим невозможным голосом. – Мы просто обработаем их, я принес перекись. Не хочу, чтобы ты какую-то заразу занес. Илья поднимает на него взгляд, цепляясь за чужую уверенность, как за последнюю соломинку, и несмело тянет руки вперед. Ермолаев сам задирает рукава, стараясь своими медленными действиями не спугнуть. Как бы паничка не ебнула... – Умница, – хвалит он, оглаживая изрезанные запястья и прикладывая к ним смоченную хлоргексидином ватку. – Просто обработаем и всё... Несколько долгих минут Саша водит ваткой по рукам Ильи, а затем отпускает. – Что ты сейчас чувствуешь? – он повторяет уже звучавший вопрос. – Я запутался, – признается Яцкевич. – Ты так говоришь... блять, ласково, и мне кажется, что я этой хуйни не заслужил совсем. Я всегда один. Меня никто никогда не называл ни котенком, ни солнышком, и я убеждал себя, что мне это совсем не нужно... – А в итоге оказалось, что нужно? – Необходимо, – Илья закрывает лицо руками. – Мне так нужно обнимать кого-то, я устал справляться со всем один. Я хочу спрятаться, прямо сейчас, блять, я как комок нервов, мне нужен кто-то... стабильный. Саш, я умираю? – Нет, – Ермолаев позволяет себе улыбку. – Ты сильный человек, Илюш. Но сильным людям иногда нужно падать в чужие объятия. Иди сюда. Он тянет Илью к себе, позволяя уткнуться носом куда-то в ключицу. – Ты говорил о человеке, к которому испытываешь что-то неведомое, – спокойно произнес Саша. – Этот человек... как ты его видишь? – Он серьезный, уверенный, красивый, – почти задыхаясь, перечислил Яцкевич. – Ты слышал песню Монеточки... – "Селфхарм"? – понимающе улыбнулся Ермолаев. – Да... – Лиза как-то сказала, что это не совсем песня про любовь. "Селфхарм" – это разные стороны каждого из нас в разные моменты жизни. Иногда мы колемся, иногда грустим, иногда с нами комфортно. Ты тоже четверг 16:00, как и твой человек. А иногда вы оба недолеченный невроз. Это нормально, – разъяснял Саша, гладя Илью по волосам. – Саш, а ты... не понял еще? – и сердце от вопроса замирает. Яцкевич весь сжимается, ожидая ответа, словно сейчас должно произойти что-то страшное. – Что этот человек – я? – не меняя тона, уточняет Ермолаев. – Илюш, я психолог, конечно, я понял. И здесь Илью прорывает – он начинает плакать бесконтрольно, словно плотина, сдерживающая реку, была резко подпилена подлым бобром. Слезы просто текут по лицу, переходя на Сашину футболку, выносят все воспаленные эмоции, которые Яцкевич так долго копил в себе. – Прости, – шепчет он Ермолаеву в шею. – Пожалуйста, прости... я не должен... сейчас, – Илья шмыгает носом, пытаясь остановиться. – Сейчас я успокоюсь и уеду, тебе не нужно на это смотреть, прости, правда, это наверное так мерзко выглядит... Я пойму, если ты не захочешь больше сниматься со мной. Сейчас я... – Не нужно, – Саша не дает ему отстраниться, положив ладонь на затылок. – Плачь, пожалуйста, это не мерзко. Ты большой молодец, что дал волю эмоциям, это ценно. Всё хорошо, солнце, слышишь меня? Я рядом, я не ухожу, тебе не за что извиняться. – Я упаду сейчас, – шепчет Илья, хватаясь за чужую футболку. – Я держу тебя, – отвечает Ермолаев. – Ты не должен успокаивать меня после моего признания, – Яцкевич горько усмехается и всё-таки отлипает, чтобы вытереть мокрые глаза, хотя Саша продолжает придерживать его за плечи. – Можно я опять?.. – Можно, – кивает собеседник, позволяя снова прижаться к себе. – Солнце, это взаимно. Пожалуйста, перестань ненавязчиво выпроваживать меня из комнаты, я хочу остаться с тобой. Илья смотрит на него, долго-долго, полными слез глазами, и эмоции сначала вихрем кружат ему голову, а потом как-то странно ложатся вниз, оседают легким туманом, как листья осенью, когда стихает ветер. – Что ты чувствуешь? – слабо улыбаясь, спрашивает Саша в третий раз за эту длинную ночь. – Спокойствие? – удивленно отвечает Яцкевич и жмется к нему еще сильнее. – Жаль, что оно обманчиво, – кивает Ермолаев. – Ты выплеснул немного накопившегося, и тебе стало легче. Но еще много осталось. Мы решим эту проблему, тебе не о чем переживать. – Я правда тебе нравлюсь? – решается Илья. Саша понимает, что тревожнику нужны постоянные подтверждения его значимости. Того, что его всё ещё любят, что он всё ещё важен, что его не бросят и тому подобное. – Да, – уверенно отвечает Ермолаев. – Я люблю тебя, солнце, – и целует в нос, который Илья тут же забавно морщит. Что он чувствует? Что-то непонятно-хорошее, совсем не смелое, щекочущее чуть ниже сердца. Это что-то родилось из нечта, душащего его при каждой мысли о Саше. Внизу живота был узел, но теперь он развязался и превратился в легкое, сладко-щемящее ощущение, разливающееся приятным теплом. Саша ведет губами по изгибу шеи, так нежно и мягко, что Илья понемногу тает в его руках. Несмотря на то, что нервные узлы внутри все еще не развязаны, начало уже положено. Уже легче. И всё ещё впереди. *** – Вы что на нашей кровати делали, ироды?! – кричит Андрей, размахивая руками, под хохот Ильи и Саши и хихиканье Ирины сбоку. – Ничего криминального, честно, – Ермолаев поднимает руки в сдающемся жесте. – Ты мне всё постельное белье перестираешь, Фраметамер, – Кокошка тычет пальцем ему в грудь. – Усек? – Как скажешь, – кивает Саша. Если стирка простыни Андрея – цена за счастье, которое он обрел в этой комнате, что ж, он заплатит ее с удовольствием.