memento mori

Настойчивый ворон горделиво тянул свой клюв к небу, подмигивая бездонно черным глазом. К беде говорят, когда бедовая птица стучится в окно. Джей с тихим вздохом расслабляется в кресле, разворачиваясь в сторону стеклянной поверхности, за которой плескалась отчаянная серость осени. Проклятая морось который день неохотно смачивала улицы Сеула, насыщая воздух нечто свежим и холодным от приближающейся зимы. В такую погоду никто и нос бы не сунул на улицу, но мужчина всегда любил подобное время года: умирающее, отдающее последние силы, чтобы отцвести и укрыться от всего мира толстым слоем снега. Оно напоминало о том, что все циклично, и рано или поздно вновь придет весна, оживляя пухлые почки на забытых ветвях, а вместе с ними — и ржавые шестеренки в давно остановившемся сердце, но почему-то продолжающем упорно стучаться о грудную клетку. Смерть — это ведь только начало, ведь так? — Чего глядишь так, а? Ворон недоуменно косит глазом, а после оглушающе каркает и, взмахнув иссиня-черными крыльями, убирается восвояси. Джей хмурится. Изнутри поднимается отчаянное желание употребить кофе по назначению. — Господин Пак! — в кабинет без стука врывается напуганный полу-бледный медбрат. Судя по сбившемуся дыханию и слетевшему во время бега несчастному сабо, опять пренебрег лифтом. Хороший малый. — Ситуация экстренная! Взгляд стекленеет. Больничный халат взлетает в воздух почти как в кино, но в реальности ничего красивого или вдохновляющего нет в подобном жесте. До мурашек жутко разве что. Волнение — почти моветон в данной ситуации, но человек не перестает быть человеком, даже воспитанный нелюдьми. Сердце не разубедишь в том, что от тебя зависит жизнь живого существа, и вся его семья — муж, папа, отец, братья, сестры, дедушки и даже собачка, — пусть все они молятся в данный момент сверхъестественному, но дланью господа в моменте служит твоя рука. И она не имеет права дрогнуть. — Перерастяжение нижнего маточного сегмента, — хрипит Сону, перелетая через три ступеньки, чтобы поспеть за ним, — три плода, крупных. Совершившийся разрыв матки. — Почему так поздно? — рычит мужчина, влетая в операционную. Сзади раздаются нелепые шепотки оправданий, но по обыкновению чуткое ухо уже их не распознает. Молодой парень на операционном столе косит глаза на больничную лампу над ним так, словно уже видит перед собой свет в конце туннеля. Бледный, измученный, отдающий душу затем, чтобы взамен привести в этот мир три. В момент, когда Джей долетает до него, тот уже исступленно закрывает глаза. И время словно ускоряется в несколько раз. Опыт — свидетельство былых ошибок. Но таким, как Джей, это не положено. Тепло человеческих ладоней передается тонкому слою латекса моментально. Мужчине достаточно провести довольно поверхностную пальпацию, чтобы прийти к неутешительным выводам. Каждая секунда на счету. В такие моменты он привык закрывать глаза — лишь на долю секунды, чтобы сосредоточиться на биении сердца; это помогает вспомнить о том, что все циклично. Смерть — это только начало, да?.. Вранье. Он открывает глаза.

***

Кофе из автомата в последнее время готовится до противного горький. Джей морщится, но делает еще один мощный глоток, опустошая маленький пластиковый стаканчик, после чего сминает его и кидает в мусорку. Нагибается, уткнувшись разгоряченным лбом в холодную поверхность стены. Ему нужно немного прохладного влажного воздуха, чтобы как-то собрать себя в кучу. Дурная мысль напоминает о нескольких подарочных пакетах с коньяком в шкафу, но он быстро сбрасывает с себя немыслимое наваждение. Уж что-что, а алкоголь точно не выход. Когда-то давно он чувствовал горделивое удовлетворение после подобных операций. Но в сорок два чувствуешь только паническое исступление — на грани нервного срыва, когда ты так часто сталкиваешься с границей, отделяющей мир живых от мира мертвых, что будто бы уже и сам одной ногой там. Мост-то построил, но калина прекрасно горит.

«В пути я занемог.

И всё бежит, кружит мой сон

По выжженным полям».

Чей-то проклинающий хрип заставляет его сумбурный поток мыслей остановиться. Джей выныривает из подсознания, чтобы выпрямиться, развернуться и увидеть — ну, конечно, — бедового омегу. Распластавшего на полу с огромным количеством расходных материалов в руках. — Ну что вы, Сону, — мягко шепчет он. Парень-то неплохой на самом деле. Участливый, услужливый и — главное — эмпатичный к проблемам других. Идеальная мишень для врача: человек, готовый пропадать на работе по несколько суток за раз, — есть же тележка. Помогает подняться, ухватив за плечи. В нос тут же бьет тонкий цитрусовый флер, как напоминание о том, какое чуткое обоняние ему передалось по наследству и как же давно у него не было омеги… Но романы на работе подобны сладким ананасам в мясной пицце. Портят вкус и запах. — Да делись все куда-то, — недовольно бурчит омега, забавно насупившись, — главное ничего не сломать. Второй раз уже за день падаю на этом скрипучем полу. С чем его моют, интересно?.. Джей насмешливо мычит и забирает половину пакетов из чужих рук. — Вы?.. — глаза у омеги очень большие и светлые — красивые, особенно когда он вот так их распахивает в немом удивлении. — Помогу донести. Куда путь держите? Когда Сону улыбается, глаза у него — словно закатное солнце на горизонте, на котором располагаются суженные веки. И щеки румяные словно всегда — от труда, невинных эмоций и будто бы ребяческого восторга. Кажется, ему двадцать девять? К этому возрасту обычно блеск в глазах становится болезненным. — Во владения господина Кима. — Ах, ну конечно, — улыбается. Господин Ким был старше его всего на два года, но обладал твердой, незримой аурой человека, который лишь одним своим присутствием мог вдавить другого в землю. Уверенная, выточенная сталь во взгляде, россыпь родинок на лице и практически модельное лицо, — то, что нужно, если хочешь заставлять течь каждого омегу. Конечно, должность заведующего отделением реанимации и интенсивной терапии добавляли некоторой стати к влажному образу идеального альфы. Но фактически никаких негативных эмоций Джей к нему не испытывал, это было бы нецелесообразно и неуважительно по отношению к человеку, который жил на работе, спасая чужие жизни. Между ними было бы больше схожего, если бы он позволил себе провести больше параллелей. Но это не его дело. Они пересекают тоненький крытый коридор, соединяющий два корпуса, и словно бы оказываются в другом мире. Джей нервно оглядывается и почти чувствует дуновение смерти в затылок. Это ощущается почти физически: на шепчущих стенах, полу, отражении в стекле. Будто бы ползунок цветокоррекции потянули в сторону холодных оттенков в фотошопе. — Вы нечасто здесь бываете, да? — понимающе резюмирует омега и слегка кивает, сообщая о необходимости повернуть. Длинный коридор сменяется аналогичным длинным бесконечным коридором. — Бываю в основном на нижних этажах, там повеселее, — некрасиво вот так кривить губы, но альфа бы соврал, если бы сказал, что чувствует себя здесь комфортно, — атмосфера отделения отражает душу его хранителя, верно? Сону это почему-то забавляет. — Господин Ким вовсе не такой, — в голове у него — насмешка, только снова какая-то ребяческая, невинная. Совсем не обидная, если так посмотреть. — Просто веселью здесь не место, согласитесь. — И то верно. Они прощаются у входа в медбратскую, где Сону с новой очаровательной улыбкой принимается раскладывать расходники по полочкам, ящичкам и приборчикам. Джей и сам невольно улыбается, позволяя себе немного понаблюдать за ним через матовое стекло двери. После чего с тихим хмыком удаляется, сунув руки в карманы халата. Все же есть люди, после которых хочется почистить коврик у двери, а есть те, кто одним существованием дарует жизнь. Наверное, для людей, выбирающихся из цепких лап смерти, подобная улыбка — само творение ангелов? Некая истина?.. Такой, как Сону, наверняка даже не догадывается о важности своего присутствия здесь. И не только здесь. Он проходит очередной коридор, окрашенный в отвратительно белый, как его шаг что-то замедляет. Джей прикрывает глаза и на секунду чувствует ласковый морской бриз на своих щетинистых щеках. Пальцы ног невольно поджимаются, сквозь них проскальзывает горячий песок. Он вдыхает воздух — лавандовый букет проникает в легкие, оживляя затвердевшие бронхи, пускает жизнь по венам. Он чувствует солнце, проникающее сквозь веки ярким лучом игривым лучом, чувствует свежесть утра на покалывающих кончиках пальцев. А после снова открывает глаза и не видит и не ощущает ничего, кроме привычной опасности в номинальной тишине отделения. Лишь обнаруживает себя стоящим у приоткрытой, хорошо освещенной комнаты. Любопытство ведь так и не причислили к пулу смертных грехов?..