Эджи

Когда он проснулся, заживо погребённый снежным заносом, всё казалось нереальным.

***

Может потому, что помнил, как, буквально вчера, отмахивался от летящего в лицо тополиного пуха. У края дороги, впритык к выстриженной лужайке, возле многоэтажки, успел собраться приличных размеров пышный валик сдуваемых с деревьев семян. Погода на дворе стояла жаркая. Воздух в транспорте, не смотря на распахнутые до предела окна, оставался душным. Не удивительно: на календаре, вопреки строкам из знаменитой песни, значилась середина июня. Он жмурился, сверяясь с наручными часами, бликующими от солнца. Кажется, уже в третий раз за то тревожное утро. Телефон, старый, но надёжный, решил напомнить о своём почтенном возрасте и отключился вместе со встроенной функцией будильника. Мужчина едва не проспал приход на работу, и теперь уже мысленно подгонял плетущийся кое-как автобус, чтобы не получить штраф за опоздание. Вот объявили нужную остановку. Дальше нужно было спешить до знакомого здания офиса. Оставалось всего ничего: только перейти дорогу и, свернув направо, благополучно добраться до места. Расстояние небольшое, но минуты, казалось, специально ускорили ход. Тополь, это вездесущее растение, словно следовало за мужчиной по пятам. В иных обстоятельствах он не обратил бы на это ровным счётом никакого внимания. Но в тот злополучный день даже такая мелочь, как цеплючие «парашютики», действовала на нервы. Задержавшись у знака пешеходного перехода, мужчина в очередной раз дёрнул рукой, не то прогоняя налипший на рукав костюма пух, не то ради очередной сверки со временем. Словно это могло хоть чем-то помочь.

***

Снежинки, подобно тем самым «парашютикам», кружили вокруг. Они планировали вниз, присоединяясь к тем, что окутали тело на манер мягкого покрывала. Он медленно приподнялся, садясь с натужным сипением, сбрасывая с себя небольшой холмик сугроба. – Что здесь, м*** твою, творится? В выражениях он редко прибегал к брани и ругани. Однако нынешняя ситуация, увы, не располагала к иным вариантам. Позади стройными рядами высились исполинских размеров сосны. Впереди виднелись… ещё одни сосны. Невольно пробирало на смех. Нервный, если не сказать, истеричный. Он бы заплакал, но вместо этого лишь тяжело поднялся. Голову прострелило сильной, пульсирующей болью. Ноги совсем не держали. Шатающейся походкой он еле добрался до шершавого ствола, проклиная неустойчивые из-за каблуков сапоги. Какой идиот переобул его в этот ужас, зимой бросая одного в незнакомом лесу?! Он упал на сосну, буквально повиснув на стволе, обнимая тот поперёк. Неловко съехал вниз, болюче цепляя неровности. Не спасли даже высокие вызывающе красные перчатки, что скрывали собой бОльшую площадь рук. Хвойные ветви нависали над головой, образуя островки густой тени. Далеко, метров двадцать до них ползти, чтобы оценить местность для попытки сориентироваться в пространстве. Ещё и идти пока трудно. Какое уж тут взбирание? Не вариант. Голова продолжала раскалываться, словно по ней ударили чем-то тяжёлым. Учитывая странности пробуждения, вполне вероятно, эта догадка была правдивой. Сгребая одетой в перчатку рукой горстку снега, мужчина приложил тот ко лбу. Вроде бы помогло. Погодите-ка… Он зашарил уже второй рукой по макушке, вискам и затылку. Покосился правее и обомлел. Гладкая белая кость открылась в небольшом зазоре между длинной перчаткой и странноватым доспехом. И голова. Голова его была лысой! Гладкой и лысой! – Б**ть! Он стянул перчатку, наплевав на возможность замёрзнуть. Всё равно недавно был по макушку в снегу. И ничего – не проняло. Но рука задрожала. Не от холода только. Его всего затрясло от шока и паники. – Б**ть! Дыхание участилось, мир странно поплыл. Но это было меньшее из всех зол. Потому что, сняв перчатку, мужчина увидел только голые кости. Человеческие подвижные кости. Почему только сейчас он заметил неестественную худобу ног, остроту коленей? Отчего не задался вопросом о нечувствительности к убийственному морозу? Мужчина потянулся к ублюдским ботинкам на высокой шнуровке, словно стараясь убедить себя в нереальности кошмара. Потому что под ними обязаны быть его обычные, человеческие ноги. Разумеется, другого там быть ничего и не могло. Ведь он же самый обычный человек. Но только он нагнулся… – Бл**ть! Это был контрольный в голову. (Или череп? Рассуждения на эту тему не успокаивали.) Открывшийся вид позвоночника. Трубчатого такого. Натурального. Без спецэффектов и грима. Без мяса и мышц. Только кости. Всё это привело к истерике. – Я понял, – прошептал парень неестественно весело срывающимся на фальцет тоном. – Это всё сон. Ха-ха! Ну, конечно же, сон! Руки скребли по снегу. Хрустящему, совсем не холодному. Тонкие фаланги, сжавшись, оставили за собой неглубокие борозды. Словно зверь какой когтями прошёлся. Или веточкой кто несколько раз вскользь провёл. – Всё же сон. Точно сон. – продолжал увещевать себя несчастный, кажется, паникуя ещё сильнее. Потому что не может быть сон столь насыщенным и продолжительным. Потому что никогда во сне он не видел столько подробностей. Не помнил и не ощущал. Красноватое свечение, пробивавшееся сквозь густую крону, напоминало сияние закатного солнца. Снег, будто напитавшись этим цветом, окрасился розоватым багрянцем. Сколько времени мужчина провёл здесь, в глухой чаще? Найдёт ли выход отсюда? И, если да, что с ним будет дальше? Нельзя же остаться всю жизнь в обнимку с сосной? Или всё-таки можно? От столь удручающих мыслей страдалец прям-таки взвыл. На одной ноте, низко и гулко. Как же страшно ему стало теперь. Фаланги вновь заскребли по белой поверхности. Захрустели под напором хрусталики льда. – А если я не сплю? Как знать? За кость себя не ущипнёшь. За язык не прикусишь. Лёгкие шлепки по рукам не принесли никакого результата. Это не больно, но касания чувствуются. Значит всё творится во сне? Или нет? Фаланги скребут, оставляя более глубокие вмятины. Нужно успокоиться. Нужно дышать, как учили на тренингах. Нужно... – Да пошло оно всё! Ни черта ему не становится легче. На эмоциях он швыряет снежок в отдалённо стоящую сосну. Мимо, конечно. И это не дерево решило увернуться. Было бы хуже, если бы оно вдруг увернулось. Или нет. Бедняга чувствует себя безумцем. Он берёт ещё снега. Привстаёт, кидая. Падает плашмя вперёд из-за слишком резвого рывка. Смачно ругается, трепыхаясь и поднимаясь на четвереньки. Определяет, что снова промазал и гребёт новую порцию снега. Затем ещё. Ещё и ещё. Попав, наконец, в цель, он останавливается. Дыхание, тяжёлое и надсадное, переходит в хрипящий кашель. Шквал эмоций улёгся, и мужчина повержено рухнул на прежнее место. Кости неприятно клацнули, будто веткой кто саданул о камень. Фаланги вновь бездумно скребутся о снег. «Я СПЛЮ?» Он выводит одну простую фразу. Терзавший мысли вопрос. Читает вслух, повторяя. Вчитывается внимательнее и, придя наконец к неутешительному выводу, горько всхлипывает. – Это не сон. Ведь он вспомнил, что во сне невозможно что-либо прочитать. Какие-то отделы мозга, отвечающие за эту способность, отключаются. По крайней мере, должны. Мужчина, оперевшись руками, вновь поднимается на ноги. Тело непривычно лёгкое, чуть было не заваливается вперёд от сместившегося центра тяжести. Попаданец, сцепив плотно зубы, осторожно выравнивается. Ослабляет шнуровку высоких сапог, стягивая те с непривычно худых ног. Руки по-прежнему дрожат, когда босая ступня – конечно же костяная – касается прохладной земли. Он старается не задерживаться взглядом на открытых участках конечностей. Не смотрит вниз, ощупывая недоверчиво позвоночник. Возвращает на место перчатку, подтянув ту повыше, до места сочленения руки с туловищем. Затем за шнурки связывает сапоги между собой и, перекинув те через плечо, осторожно поднимается. Всё равно нечему больше мёрзнуть. Мяса то на костях теперь нет. Но голыми ногами касаться снега неприятно: слишком прохладно, хотя и не до жжения. Вселенец ступает по снегу вперевалочку, придерживаясь удобно растущих в ряд исполинских деревьев. «Это мог быть тополь», – проносится в черепе с гулом ветра. Но он идёт, упорно игнорируя внутреннее кричащее состояние. Идёт, не зная точного направления. – Нужно выбираться отсюда. Так он решил. Стая ворон, невидимая из-за деревьев, издала трескучее карканье. Тень от скелета сливается с тенью деревьев в багровое неясное месиво. Белизна снега по-прежнему неестественно розоватая, словно пролил кто баночку разбавленной краски. Мужчина не знает, сколько времени занял его нелёгкий путь. По ощущениям – вечность, по не теряющему красноты свечению – около пары часов. Солнце, скрывающееся за белёсой хвоей, будто совершенно не сдвинулось. Сосны, в целом, похожи одна на другую. Больше ориентиров повстречать не удалось. Может, на то сказалась усталость от переживаний и переизбытка впечатлений, но измученный путник не заметил перед собой сухую ветку. Хруст древесины в ставшей привычной тишине леса прозвучал подобно щелчку затвора готовой к выстрелу винтовки. – Папирус! А оклик, послышавшийся со стороны безмолвной прежде глуши, стал подобен так и не случившемуся выстрелу. Только мужчина воспрянул духом, только хотел крикнуть отчаянное: «ПОМОГИТЕ!» Как всякое слово встало комом поперёк горла. Ведь силуэт у зовущего незнакомца носителя голоса имел явно нечеловеческое происхождение. – Папирус, ёб твою налево! Мужчина притих. Вжавшись телом в ставшую родной и близкой сосну, он собирался переждать, когда некто пройдёт мимо него. А он исчезнет, никем не замеченный. Но силуэт, по всей видимости, тоже успел углядеть между деревьями его ставшую долговязой фигуру. Попаданец понял это, когда рядом с его головой пролетело… Это что, только что было КОПЬЁ? – Премии лишу! С откровенной угрозой пообещал неизвестный. Мужчина и рад бы отдать монстру всё, что было при нём, лишь бы отпустили. Но карманов, он проверял, на его нынешней одежде не предусмотрено. Так что и кошелька за ним не водилось. Несчастный попытался бы сбежать, да вот только преследователь оказался сноровистей своей незадачливой жертвы. – Поймала, – пророкотал рычащий злобой голос. Копьё, отлетевшее было в сторонку, волшебным образом воплотилось прямо перед отсутствующим носом перепуганного скелета. – Берите сапоги, штаны, но отпустите! – завопил вселенец, в панике выставляя перед собой руки и, потеряв обретённое равновесие, рухнул на снег. Чёртов сместившийся центр тяжести! Человек-амфибия при виде одного из сильнейших бойцов королевской гвардии, ползающего на коленях, только хлопнула ртом. И мужчина бы побледнел, не будь он грудой белых костей, от вида бритвенно острых зубов, скрывшихся за синюшными губами. – Папирус, ты ох**нел?! С претензией обратилось к нему нечто. Даже тыкнуло в него закованным в латную перчатку пальцем. Но искомый Папирус, не признав в рыцаре, знакомого чудовища, лишь сильнее сгорбился. Сжавшаяся фигура задрожала, и до чуткого слуха воительницы дошëл жалобный всхлип. – Ох**нел. Таким тоном обычно врач ставит больному неутешительный диагноз. Может Папирус не зря просил накануне недельку отпуска?