Мой ангел из одиннадцатого «Б»

      SEAPOOL — mu       Adrianne Lenker — my angel       Сентябрь в спальном районе всегда пах сыростью, пережженным мазутом от близкой железной дороги и прелой травой, которую дворники лениво сгребали в кучи у школьного забора. Окна в кабинете литературы были распахнуты настежь, но это не спасало: душный, застоявшийся воздух въелся в деревянные парты и побелку стен еще с прошлого учебного года.       Артем сидел на самом последнем ряду, у окна, и тупо смотрел на то, как на подоконник садится серая городская пыль. Внутри него уже несколько недель звенела странная, вакуумная пустота. Мир вокруг казался плоским, ненастоящим, будто нарисованным на дешевом картоне. Голос учительницы, монотонно бубнившей что-то про «Грозу» Островского, долетал до него словно сквозь слой плотной ваты. Он чувствовал, что медленно, но неотвратимо соскальзывает куда-то вниз, за край собственного восприятия, и у него не было ни сил, ни желания цепляться за эту реальность.       Дверь класса скрипнула. Артем даже не поднял головы — в одиннадцатом классе появление опоздавших никого не удивляло. Но по рядам прошел негромкий гул, и парень на автомате перевел взгляд на доску.       Рядом с классной руководительницей стоял парень в растянутом черном худи с капюшоном, закинутым на плечи. Меламедов Никита. Его перевели из какой-то гимназии в центре, и слухи об этом ходили еще с конца августа. Никита выглядел так, будто оказался здесь совершенно случайно и в гробу видел и эту школу, и этот район. На его скуле желтел свежий синяк, а пальцы правой руки были неловко замотаны тканевым пластырем. Он обвел класс быстрым, колючим взглядом.       Его взгляд на секунду замер на Артеме. Остро, цепко, прямо в глаза. Артем не отвел взора — у него просто не хватило ресурса на то, чтобы изобразить привычное равнодушие. В его зрачках отражалось то самое ментальное дно, в которое он погружался каждый день. Никита едва заметно нахмурился, словно считал этот немой сигнал, но тут же отвернулся.       — Меламедов, садись на свободное место. Вон, к Тишину, — учительница указала ручкой на последнюю парту.       Никита молча двинулся по проходу. Его кроссовки тихо скрипели по старому линолеуму. Он бросил свой тяжелый, набитый вещами рюкзак на стул рядом с Артемом, со стуком сел и сразу же откинулся на спинку, закинув ногу на ногу. От него пахло дешевыми сигаретами с ментолом и холодным осенним ветром.       Артем снова повернулся к окну, чувствуя, как по коже пробежал странный, непривычный импульс. Пустота внутри никуда не делась, но присутствие соседа по парте ощущалось так отчетливо, будто в комнате, где давно выключили свет, кто-то зажег одну-единственную спичку.       Никита достал из кармана помятую общую тетрадь, швырнул ее на парту и, даже не глядя на Артема, тихо, одними губами произнес:       — Чего вылупился? Пиши давай, а то эта старая сейчас орать начнет.       Голос у него был низкий, с легкой хрипотцой, совершенно не вязавшийся с его тощим подростковым телосложением. Артем ничего не ответил. Он просто взял ручку, чувствуя, как пальцы слегка дрожат от слабости, и вывел на чистой странице дату: «Четырнадцатое сентября». Впереди был целый год, который им обоим нужно было как-то пережить.       Большая перемена в коридоре третьего этажа напоминала пчелиный улей, из которого выкачали весь кислород. Старшеклассники толпились у подоконников, кто-то громко смеялся, обсуждая планы на выходные, из динамика чьего-то телефона хрипел глухой рэп. Артем стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к прохладной побеленной стене. Ему казалось, что если он сейчас оторвется от этой опоры, то просто бесшумно осядет на пол. Голова гудела, а перед глазами плыли серые круги — верный признак того, что он снова забыл поесть.       Никита стоял в паре метров от него, в самом центре шумной компании местных парней из параллельного класса. Они облепили его, как мухи, привлеченные слухами о «дерзком новеньком из центра». Никита вел себя развязно: громко, хрипло смеялся, отпуская циничные шуточки, крутил в руках чей-то дорогой вейп и отвечал на вопросы парней с легким, почти осязаемым пренебрежением. Со стороны он казался абсолютно уверенным в себе, даже опасным — этакий вожак, который с ходу выбивает себе место на вершине школьной иерархии.       Но Артем, который привык часами наблюдать за миром со стороны, видел то, чего не замечали остальные.       Он видел, как неестественно напряжены плечи Никиты под растянутым худи. Как побелели костяшки его пальцев, когда он слишком сильно сжал пластиковый корпус чужой электронной сигареты. А главное — его глаза. В моменты, когда парни отворачивались или ржали над очередной шуткой, маска уверенности на лице Меламедова на долю секунды осыпалась, обнажая глухую, загнанную тоску. Это была не злость сорвиголовы, а судорожная оборона человека, который ранен, но ни за что на свете не покажет свою слабость стае.       В какой-то момент один из одиннадцатиклассников, крупный парень по фамилии Козлов, хлопнул Никиту по плечу чуть сильнее, чем следовало.       — Ну ты, Меламед, капец выдал, конечно. Слыш, а за что тебя из гимназии-то поперли? Реально из-за махача с завучем?       Никита резко, почти дергано сбросил чужую руку со своего плеча. Смех вокруг мгновенно затих.       — Руки убрал, — процедил Никита. Его голос прозвучал так тихо и остро, что Козлов невольно сделал шаг назад. — И не лезь не в свое дело, если зубы дороги.       — Да ладно тебе, ты че вспылил… — пробормотал тот, теряя прежнюю спесь.       Никита ничего не ответил. Он развернулся и быстрым, размашистым шагом пошел прочь по коридору, расталкивая плечами обернувшихся мелких пятиклассников.       Артем проводил его взглядом. Пустота внутри него на секунду отступила, уступая место странному, щемящему чувству. Он понял, что они с Никитой падают в одну и ту же пропасть, просто Артем делает это молча и неподвижно, а Никита — сбивая кулаки в кровь о бетонные стены.

***

      После седьмого урока над городом окончательно сгустились тучи. Небо стало свинцовым, и мелкий, колючий дождь начал косо бить в стекла. Школьный двор быстро опустел.       Артем шел вдоль глухой кирпичной стены гаражей, срезая путь к автобусной остановке. Ноги были ватными. На полпути его накрыло так сильно, что перед глазами все потемнело. Он остановился, тяжело оперся рукой о холодный, ржавый металл одного из гаражных боксов и закрыл глаза, пытаясь сделать глубокий вдох. Воздух казался слишком густым, он застревал в горле, вызывая глухой кашель. Паника, которая обычно приходила бесшумно, теперь сдавливала грудную клетку железным обручем. Он медленно сполз по стене, садясь на корточки прямо в пожухлую, мокрую траву. Ему было все равно. Он просто хотел, чтобы это закончилось.       — Эй. Ты че тут устроил?       Артем с трудом открыл глаза. Сквозь пелену мелкого дождя он увидел перед собой знакомые черные кроссовки. Никита стоял прямо над ним, засунув руки в карманы куртки. Его капюшон был намочен, а с мокрых прядей волос на лоб капала вода. В руке он держал тлеющую сигарету.       Артем попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сиплый, прерывистый выдох. Он уткнулся лбом в свои колени, пряча лицо. Он ждал издевки, шутки, чего угодно — в этом районе слабых не любили.       Но вместо этого послышался шорох ткани. Никита выругался сквозь зубы и сел на корточки рядом. Прямо в эту грязь и мокрую траву, не заботясь о своей куртке.       — Дыши, слышишь? — голос Никиты потерял всю утреннюю агрессию. Теперь он звучат непривычно мягко, с какой-то глухой, тревожной заботой. — Давай, вдохни. Ты как будто воздуха никогда не видел. Ну?       Никита протянул руку и аккуратно, почти невесомо коснулся плеча Артема, слегка сжав его пальцами. Это простое физическое прикосновение — теплое и надежное — внезапно сработало как заземление. Артем уцепился взглядом за его забинтованные пластырем пальцы.       — Вот так, — тихо шепнул Никита, видя, как плечи соседа по парте начинают опускаться. — Давай еще раз. Я здесь. Никто не видит.       Артем сделал судорожный, хриплый вдох. Кислород обжег легкие, но туман в голове начал понемногу рассеиваться. Мир вокруг снова обретал контуры: серый металл гаражей, стук капель по крышам и тяжелое, ровное дыхание Никиты совсем рядом.       Дождь припустил сильнее, крупными каплями забарабанив по железным крышам гаражей. Вода тонкими струйками стекала по лицу Никиты, но он словно этого не замечал, продолжая сидеть на корточках напротив Артема. Его пальцы все еще крепко, но осторожно сжимали чужое плечо, удерживая в реальности, не давая снова провалиться в вакуум.       — Идти можешь? — негромко спросил Никита, выбрасывая потухший от сырости бычок прямо в лужу.       Артем медленно кивнул. Слабость никуда не делась, но дикий, удушающий спазм в груди наконец отпустил. Он оперся о склизкую стену гаража и поднялся, слегка покачнувшись. Никита тут же встал рядом, подставив плечо.       — Где живешь? — Никита закинул рюкзак на одно плечо.       — На Строителей. Здесь близко, за пустырем, — голос Артема звучал тихо и бесцветно.       Они пошли молча. Серый, вымокший до нитки спальный район обволакивал их сумерками. Вокруг не было ни души — только редкие машины с тихим шелестом прорезали фарами мокрый асфальт. Никита шел чуть впереди, закрывая Артема от косого ветра своим широким корпусом. В этой молчаливой процессии не было неловкости; казалось, они знали друг друга много лет и эта общая хмурая тишина была для них самым привычным делом.       Дверь подъезда встретила их густым запахом сырого подвала и жареного лука из какой-то квартиры на первом этаже. Поднимались на четвертый этаж в абсолютном молчании, под мерный стук собственных кроссовок по бетонным ступеням.       Артем повернул ключ в замке, пропуская Никиту вперед. В квартире стояла полутемная, звенящая тишина. Родители Артема работали на заводе в две смены, поэтому до позднего вечера дом полностью принадлежал ему одному.       — Разувайся. Куртку на вешалку брось, она насквозь мокрая, — Артем щелкнул выключателем в прихожей. Тусклая желтая лампочка на мгновение ослепила, заставив обоих зажмуриться.       Никита стащил тяжелые кроссовки, стянул мокрую куртку и остался в одном огромном черном худи, которое теперь казалось слишком свободным на его худых плечах. Без верхней одежды он выглядел как-то проще, по-домашнему, растеряв всю свою уличную колючесть.       — У тебя чай есть? Обычный, черный. Фигово мне что-то, — Никита шмыгнул носом и прошел вслед за Артемом на маленькую, тесную кухню.       Здесь все было простым, типично советским: пожелтевшие обои в мелкий цветочек, старый холодильник «Бирюса», урчавший на стыке стены и пола, и колченогий стол, покрытый потертой клеенкой. Никита без приглашения сел на табуретку у окна, поджав под себя одну ногу, и уставился на то, как Артем наливает воду в эмалированный чайник.       Артем двигался механически, но присутствие Никиты на этой кухне действовало на него странно. Оно вытесняло ту привычную, давящую тишину, которая обычно ждала его дома.       Чайник закипел, пустив густой пар в холодный воздух комнаты. Артем достал две старые кружки с отбитыми краями, бросил туда заварку и поставил на стол. Сел напротив.       Никита обхватил горячую кружку обеими ладонями, шумно выдохнул и прикрыл глаза. Его лицо в желтом свете старой кухонной люстры казалось бледным, почти прозрачным. Свежий синяк на скуле отчетливо выделялся темным пятном.       — Спасибо, — тихо сказал Никита, не открывая глаз. — Мерзкий день. Земля как будто из-под ног уходит, шагаешь — и хрен знает, куда наступишь.       Артем посмотрел на свои пальцы, обнимающие кружку. Ему показалось, что Никита сейчас озвучил его собственные мысли. Те самые, которые Артем никогда бы не смог облечь в слова.       — Знаю, — едва слышно отозвался Артем. — Этот район… он вообще как болото. Затягивает.       Никита открыл глаза и посмотрел на него. В этом взгляде больше не было утренней подростковой агрессии или наглого вызова. Было только глубокое, усталое понимание двух людей, которые встретились на самом краю одной и той же невидимой ямы.       — Ничего, — Никита слабо, но искренне улыбнулся самым уголком губ. — Прорвемся. Главное — дышать не забывай, Тишин.

***

      Октябрьская ночь за окном была черной и глухой, как пролитые чернила. В спальных районах после полуночи жизнь замирала полностью: гасли редкие окна, прекращался гул машин, и только старый тополь за стеклом мерно бился ветками о раму от порывов сырого ветра.       Артем лежал на кровати, уставившись в потолок. Сон не шел. Пустота в груди, притихшая в последние недели, ночью снова разрасталась, затапливая мысли липкой, серой тревогой. Он ворочался с боку на бок, кутаясь в колючее шерстяное одеяло, но согреться не получалось.       Вдруг в тишине комнаты раздался резкий, вибрирующий звук. Артем вздрогнул. Его телефон, лежавший на тумбочке, светился синим экраном. На дисплее высветилось короткое: «Меламед».       Артем быстро нажал на кнопку ответа и прижал трубку к уху.       — Алло?       В динамике долго ничего не было слышно, кроме тяжелого, прерывистого дыхания и далекого шума проезжающих машин. Артем сел на кровати, чувствуя, как сердце пропустило удар.       — Никит? Ты где?       — Спишь? — голос Никиты прозвучал пугающе тихо, без привычной хриплой уверенности. В нем сквозила странная, детская растерянность. — Слушай, Тишин… Извини, что звоню. Просто… пиздец полный.       — Что случилось? — Артем уже натягивал старые домашние спортивки, зажимая телефон плечом.       — Отец опять сорвался, — Никита глухо шмыгнул носом. Судя по звуку, он был где-то на улице, на сильном ветру. — Орал, что я урод, что из-за меня мать ушла. С кулаками полез. Короче, я ушел. Не могу там больше. Мне идти некуда, Артем. Все пацаны из класса — они… ну, они не поймут. А к тебе… можно? Я на остановке у твоего пустыря сижу. Околел совсем.       Артем даже не думал. Тревога, мучавшая его минуту назад, бесследно исчезла, сменившись четким, осознанным действием.       — Сиди там. Никуда не уходи, я сейчас.       Он накинул куртку прямо на домашнюю футболку, схватил ключи и бесшумно, стараясь не разбудить спящих в соседней комнате родителей, выскользнул в темный подъезд.       На улице было по-зимнему холодно. Ледяной воздух обжег легкие, когда Артем бежал через темный, заросший сухой травой пустырь к автобусной остановке. Железный павильон едва подсвечивался единственным уцелевшим фонарем.       Никита сидел на скамейке, сжавшись в комок. На нем была только легкая толстовка — куртку он схватить не успел. Он обнимал себя руками за плечи, и его крупно трясло от холода и пережитого стресса. Под левым глазом намечался новый, свежий налив темного синяка.       — Никита, — тяжело дыша от бега, позвал Артем.       Парень поднял голову. В его глазах, обычно колючих и дерзких, сейчас застыл такой дикий, первобытный страх одиночества, что у Артема пережало горло. Никита попытался встать, но ноги его плохо слушались от холода.       Артем сделал шаг вперед и просто обнял его. Первым.       Он обхватил Никиту руками, прижимая к себе, пытаясь отдать все свое тепло. Никита на секунду замер, словно не веря, а потом судорожно, до боли вцепился пальцами в куртку Артема на спине. Он уткнулся лбом в чужое плечо, и Артем почувствовал, как ткань куртки медленно промокает от горячих, беззвучных слез.       — Тихо, тихо… Всё, ты здесь. Я рядом, — шептал Артем, мягко гладя Никиту по взъерошенным, ледяным волосам. — Пошли домой. Мои спят, никто не заметит. Пошли.       Они поднимались по лестнице медленно, стараясь не наступать на скрипучие деревянные ступеньки между этажами. Никиту всё ещё крупно трясло — то ли от въевшегося под кожу октябрьского холода, то ли от медленно отпускавшего адреналина. В тусклом свете подъездных окон его лицо казалось восковым.       В квартире стояла сонная, тяжелая тишина. Из спальни родителей доносилось ровное, глубокое сопение. Артем аккуратно притворил входную дверь, заперев замок на один оборот, и жестом показал Никите снимать кроссовки. Тот подчинился беспрекословно, двигаясь как лунатик. Забинтованные пластырем пальцы на правой руке заметно дрожали, когда он пытался распутать узлы на шнурках.       Артем потянул его за рукав в свою комнату. Здесь пахло старыми книгами, сушеной мятой, которую мать раскладывала от моли, и чистым постельным бельем.       — Садись, — шепотом скомандовал Артем, указывая на кровать.       Никита опустился на край, сжав колени. Он выглядел неестественно маленьким в этой темноте, лишенный своей привычной уличной брони. Артем подошел к шкафу, достал оттуда свой самый старый, толстый шерстяной свитер и протянул другу.       — Скидывай толстовку, она влажная. Переодевайся.       Никита молча стянул через голову худи. В слабом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь занавески, Артем увидел его спину — худую, с остро выступающими лопатками и свежей, продольной полосой ссадины чуть ниже правого плеча. В груди у Артема что-то болезненно перевернулось, но он сдержался, не став ничего комментировать. Никита натянул свитер. Тот был ему слегка великоват, рукава полностью закрывали ладони.       Артем залез на кровать с ногами, сел спиной к стене и потянул за собой тяжелое одеяло.       — Ложись. Согреться надо.       Никита помедлил секунду, словно взвешивая, имеет ли он право на это тепло, а затем неловко подвинулся ближе и лег рядом. Артем накрыл его до самого подбородка. Пружины старой тахты тихо звякнули, но тут же затихли.       Какое-то время они лежали неподвижно. Никита лежал на спине, уставившись в потолок, и его дыхание все еще было дерганым, прерывистым. Артем повернулся на бок, лицом к нему.       — Болит? — тихо, едва слышно спросил он, имея в виду и скулу, и спину.       — Нормально, — так же шепотом отозвался Никита. Его голос слегка треснул. — Бывало хуже. Просто… в этот раз он как будто вообще берега попутал. Из-за пустяка какого-то. Из-за кружки немытой.       Никита резко замолчал, поджав губы. Было видно, как сильно он пытается сдержать новый подступающий ком в горле. Он отвернулся к стене, пряча лицо, и натянул край свитера на нос.       Артем не умел говорить правильные, утешающие слова. В его мире вообще редко разговаривали по душам. Но он чувствовал, что прямо сейчас Никита нуждается в чем-то более осязаемом, чем банальное «все будет хорошо».       Он аккуратно протянул руку под одеялом и нашел ладонь Никиты. Она была ледяной, пальцы судорожно сжаты в кулак. Артем мягко протиснул свои пальцы между его, заставляя кулак раскрыться, и крепко сжал чужую ладонь.       Никита вздрогнул от этого тактильного контакта, но руку не убрал. Напротив, он уцепился за ладонь Артема так, словно это был единственный спасательный трос над бездной.       — Спасибо, Тём, — донеслось глухое из-под одеяла.       — Спи, — тихо ответил Артем.       Он придвинулся чуть ближе, чувствуя, как чужое тело под шерстяным свитером постепенно перестает бить крупная дрожь. В комнате становилось тепло. За окном все так же шумел октябрьский ветер, срывая последние листья с торопливо засыпающих деревьев, но внутри этого маленького, закрытого от всего мира пространства впервые за долгий год воцарился абсолютный, звенящий покой. Артем закрыл глаза, ведя большим пальцем по тыльной стороне ладони Никиты, и незаметно для самого себя провалился в глубокий, спокойный сон без кошмаров.

***

      Декабрь превратил город в глухую, заваленную сугробами окраину, где день длился всего несколько часов, а всё остальное время занимали сизые, морозные сумерки. Окна школы изнутри покрылись плотными ледяными узорами, сквозь которые тусклый свет уличных фонарей казался размытым и нереальным.       В угловом кабинете школьной библиотеки, спрятанном за высокими стеллажами с потрепанной советской классикой, было тепло. Сюда почти никто не заглядывал, кроме редких отличников, а старая библиотекарша обычно дремала у себя за кафедрой, разгадывая кроссворды. Для Артема и Никиты это место стало единственным укрытием от бесконечного шума коридоров и тяжелых взглядов учителей.       Они сидели на полу, прислонившись спинами к старой чугунной батарее, которая приятно обжигала сквозь плотную ткань одежды. На коленях у Никиты лежал открытый атлас по географии, но он уже полчаса не переворачивал страницу. Его забинтованные осенью пальцы давно зажили, а синяки сошли, оставив лицо чистым и непривычно спокойным. На нем был тот самый серый шерстяной свитер Артема, который он так и не вернул.       Артем лениво перелистывал какую-то книгу, но его взгляд то и дело соскальзывал на профиль Никиты. Тот сидел, прикрыв глаза, и тихо слушал, как за окном воет метель, швыряя колючий снег в стекло.       — Тошно в классе, — негромко, едва слышным шепотом произнес Никита, не открывая глаз. — Все бегают, суетятся перед полугодием. Как будто это имеет хоть какой-то смысл.       — Скоро каникулы, — так же тихо отозвался Артем. — Город совсем замрет. Будет тихо.       Никита повернул голову, и его лицо оказалось совсем близко. В полумраке между стеллажами его глаза казались темными, почти черными. Он внимательно всмотрелся в лицо Артема, подмечая легкие тени под глазами и привычную, затаившуюся на дне зрачков усталость.       — Ты как себя чувствуешь? — спросил Никита, и в его голосе не было уличной резкости — только та мягкая, обволакивающая забота, которую он позволял себе включать только здесь, наедине. — Опять ночью не спал?       — Спал. Просто… накрывает иногда. Ощущение, что я под лед проваливаюсь, а выплыть сил нет.       Никита ничего не ответил. Вместо слов он просто протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев коснулся щеки Артема. Кожа у Никиты была теплой от батареи, и это прикосновение мгновенно заставило Артема затаить дыхание. Пальцы Никиты медленно двинулись вверх, зарываясь в растрепанные волосы на затылке, мягко потянули на себя.       Артем не двигался, позволяя делать с собой все, что угодно. Ему казалось, что если Никита сейчас его отпустит, он действительно исчезнет.       Никита подался вперед. Почти невесомо, едва ощутимо он прижался губами к закрытому веку Артема, словно пытаясь этим поцелуем прогнать все его ночные кошмары и ментальную темноту. Затем его губы спустились ниже, коснулись виска, задерживаясь там на долгий, судорожный вдох. От Никиты пахло мандариновой коркой, которую он тайком съел на перемене.       — Не провалишься, — выдохнул Никита прямо в чужие волосы, крепче сжимая пальцы на его затылке. — Я держу. Слышишь? Не дам.       Артем уткнулся носом в воротник его свитера, чувствуя, как внутри, вопреки морозному декабрю за окном, медленно разливается густое, спасительное тепло. Край пропасти все еще был где-то рядом, но теперь у этой пропасти появилось надежное ограждение.

***

      Январские праздники превратили спальный район в абсолютно вымершее, глухое пространство. Повсюду лежали огромные нетронутые сугробы, поглощавшие любые звуки, а редкие желтые фонари едва пробивали густую пелену падающего снега. Крупные, пушистые хлопья летели отвесно, без ветра, медленно опускаясь на крыши панельных пятиэтажек, заброшенные детские площадки и спящие автомобили.       Артем и Никита шли по узкой, едва протоптанной тропинке вдоль школьного забора. Время перевалило за полночь. Дома у обоих наконец-то было относительно спокойно, но им обоим не хватало воздуха в четырех стенах, и они сбежали на улицу, просто чтобы побыть в этой огромной, ватной тишине вдвоем.       На Артеме была старая дубленка, а Никита шел рядом в своей черной куртке, глубоко натянув капюшон. Снежинки ложились ему на ресницы и тут же таяли, превращаясь в крошечные прозрачные капли.       — Как в аквариуме, — тихо сказал Никита, останавливаясь прямо под старым, гудящим фонарем. Его голос прозвучал приглушенно, словно снег забирал себе все звуки. — Никого нет. Вообще ни одного человека во всем городе.       Артем тоже остановился, повернувшись к нему. Из его рта при каждом выдохе вырывались небольшие облачка белого пара. Пустота, которая раньше выжигала его изнутри, сейчас трансформировалась во что-то другое — в звенящий, хрупкий покой. Мир вокруг больше не казался враждебным. Он просто замер, давая им передышку.       — Это хорошо, — ответил Артем, пряча нос в высокий воротник. — Пусть так и будет.       Никита повернулся к нему вплотную. В желтом, рассеянном свете фонаря его лицо казалось мягким, лишенным всякой резкости. Он вытащил руки из карманов, стянул шерстяные перчатки и бросил их прямо на снег. Затем аккуратно, бережно взял Артема за лицо обеими ладонями. Его пальцы, раскрасневшиеся от мороза, обожгли кожу Артема неожиданным, живым теплом.       — Тём, — негромко позвал Никита.       Артем не успел ответить. Никита подался вперед и мягко, неторопливо прижался своими губами к его губам.       Этот поцелуй не был похож на те отчаянные, судорожные прикосновения, которые случались между ними в моменты паники или ночных кошмаров. В нем не было надрыва или страха — только абсолютное, звенящее доверие и какая-то глубокая, осознанная нежность. Губы Никиты были мягкими, сухими, они пахли морозным воздухом и сладким чаем.       Артем на секунду зажмурился. Он поднял руки и осторожно ухватился за края куртки Никиты, удерживая его рядом, не позволяя этой секунде закончиться слишком быстро. Снег продолжал падать на их плечи, капюшоны и волосы, укутывая их белым покрывалом, отрезая от всего остального мира.       Когда Никита медленно отстранился, его дыхание было частым и глубоким. Он не убрал ладони с лица Артема, лишь слегка провел большими пальцами по его скулам, стирая упавшие снежинки. На его губах играла тихая, едва заметная, но совершенно счастливая улыбка.       — Ну вот, — шепнул Никита, заглядывая Артему прямо в глаза, где больше не осталось и следа от прежней серой апатии. — Теперь мы точно не пропадем.       Артем поймал его руку, переплетая свои пальцы с его холодными пальцами, и впервые за очень долгое время почувствовал, что он действительно вернулся к жизни. Что он дышит полной грудью.