Леший водит.

Каждое утро баба Нюра наблюдала, как Уголёк щипает сорняки у забора. Мелкие волоски — не белые, седые будто — путались в чёрной бородке и от чего-то завораживали. Пару раз, не в силах нарадоваться своему питомцу, она пропустила, когда козлик стал щипать мелкие цветы у дома. Бабка тогда приговаривала: — Эх, разбойник! Это ж мне теперь снова их сажать… не бережёшь меня, ой, не бережёшь…! Но оставалась на месте. Смотрела на редкую проседь в смоляной бородке и на то, как скрываются в алом горле анютины глазки. Дед Миша бурчал, мол, держит она троглодита бесполезного — ни молока от него, ни другого толка. Лишь щипает траву вперемешку с бабкиными заросшими клумбами. Баба Нюра махнула рукой на старика. Болтала со своим черным козликом, когда работала в огороде или просто выходила посидеть на лавке по вечерам. Хорошо им было вдвоем — бабка давно не говорила ни с кем так легко и открыто. Дед то вон — целыми днями смотрит телевизор, ковыряется в тарелке с холодцом. Так и издох — возле телевизора и с недоеденным обедом. Вся деревня оплакивала деда Мишу — говорили, что «стержневой был мужик». Нина с дочкой подошли тогда к бабе Нюре, чтобы выразить свои соболезнования. Соседка деда Мишу не переносила. На всех застольях и праздниках ругалась с ним, потому что он её дочке рассказывал матерные анекдоты. Смеялся прокуренным голосом, разбрызгивая капли слюны по тарелке в цветочек и по Нинкиному лицу. Баба Нюра тоже анекдоты мужа ненавидела. Когда он смеялся, из раскрытого рта поднимался влажный кислый дух — будто дед её давно разложился изнутри. Так вот Нинка на похоронах больше всех плакалась, и дочку свою малолетнюю тоже просила плакаться — будто и у дочки её маленькой, и у неё самой мужья поумирали. Будто дед Миша никогда не травил глупые анекдоты. — Когда Аннушка приедет? — утирая слёзы, протараторила Нинка. — Ой, горе-то какое… Из Москвы своей даже на похороны не успела… Как ж ты, баб Нюр? Одной-то? Ой… горе… Нинка снова разревелась. Дорожки туши потекли по щекам, и стрелочки эти завлекли всё внимание бабы Нюры — вот откуда у неё, бабы Алтайской, тушь? В город-то ездит раз в год, а она на похороны старика продукт переводит. Баба Нюра смотрела на лицо мужа — восковое, плотное. Опущенные веки надулись, будто он плакал. Бабка знала, что это не так — когда застала его мёртвого, актеры в телевизоре смеялись. Не было бабе Нюре грустно. И жалко тоже не было — лишь вспоминалось ей смурное утро, когда трава почти чёрная, и козлик её тоже чёрный. А из пасти выглядывает ярко-жёлтый цветочек. Баба Нюра снова взглянула на деда Мишу, на его плотно сомкнутые губы, и лишь тогда расплакалась. Ей даже показалось, что прямо сейчас она впервые за пятьдесят лет чувствует любовь к нему. Следующим утром выносила она таз с бельём. Поставила на лавку. Вода была ещё тёплая, пальцы от этого ныли приятно. Платок свой чёрный — тот самый, в котором мужа хоронила, — повесила на край забора, чтобы стекал. Уголёк всё это время ходил рядом. Не щипал траву, не лез к клумбе — просто крутился у ног и с совсем некозлинным разумом заглядывал в бабкины глаза. — Чего ты… — буркнула она, отмахиваясь. Он только голову наклонил вбок. Прямо как ворона кладбищенская. Шея его вытянулась, сделалась тонкой, как змея. Уголёк дёрнул платок с забора и побежал. — Эй! — крикнула баба Нюра. — Обожди, зараза! Козёл был уже у калитки. Рогом толкнул — щёлк — и выскочил за двор, будто и не было никогда задвижки, которую дед ещё ставил. Баба Нюра пошла за ним, ругаясь вполголоса, но без злости — больше от неожиданности. Земля под ногами сухая, пыльная. За забором трава выше, гуще. И тише как-то. Уголёк не убегал. Шёл впереди. Останавливался, оборачивался. Ждал. Чёрный платок волочился за ним по траве. — Да отдай ты… — уже тише сказала бабка. Он остановился у самой кромки леса. Стоял так же, спиной, с рогами своими кривыми. Ждал будто, но не хозяйку свою — шаги за спиной его совсем не волновали. Баба Нюра тоже остановилась. Лес перед ней стоял густой и тёплый. Она в нём знала каждый кустик, знала, как к речке пойти, как к болоту, где ягодки вкусные, а где волки быть могут. Он всегда был тихим — лес их. Выжидал будто, подталкивал к своим недрам. В деревне никто глубоко не заходил после того, как лет восемь назад девчушка соседская потерялась. Подростком была, курить бегала. Говорят, загрызли бедненькую, или и того хуже — ни следов, ни примятой травы, будто не вошла она, а её туда пустили. Семья соседская в итоге переехала, чтобы душу не тревожить. А баба Нюра даже больше лес любить стала. Не потому что девочку забрал — упокой её душу, — а потому что красивее стал. Будто кроны деревьев напитались девичьим духом, распушились и раскинулись краше прежнего. Дед Слава с конца улицы был уверен, что Леший себе невесту завёл. Вот и красуется перед ней. Леший любил себе невест заводить. Застыла бабка, заворожённая красотой природы. А тут — стук, глубокий, тяжёлый, будто кто-то камнем бил по вековому дубу. Сухо и ровно: Тук. Тук. Тук. Уголёк дёрнул ухом. И шагнул внутрь. Бабка вздрогнула, когда козлик в чащу кинулся. — Стой! — успела выдохнуть она. Шаги Уголька пружинили. Ноги в скачках своих он почти к животу поджимал, и через пару мгновений скрылся со света. Рога тёмные ещё недолго торчали из зелёных кустов, но тоже пропали. — Загрызут ведь! — перекрестилась бабка. — Нюр, ты чего это здесь? — окликнули сзади. Бабка обернулась. Там стоял дед Слава с двустволкой. Он часто ходил на охоту, но почти никогда ничего не приносил. — Уголёк в чащу забежал! — взмолилась она. — Ты, может, найдёшь его? Сожрут ведь! Дед Слава подошёл ближе, склонился над местом, где козлик стоял. — Тут он был? — Тут! Дед Слава почесал седую бороду. — Ты чего это, Нюр? Ни одного следа нет. — Он тяжело выдохнул перегар. — У тебя козлик что, летающий? Насупилась бабка, шикнула: — Ну тебя! Тут он был! Прямо в чащу прыгнул. Может, дальше следы есть! Кивнул дед Слава, дальше пошёл. А баба Нюра на месте стояла, платок чёрный подхватила — он на ветке у самой опушки остался. Долго она на него смотрела, потом прижала к груди: — Ой, дурак! — уже хотела она хоронить животинку. Скорбь и слёзы искала в своём сердце, но так и не нашла. Почему-то баба Нюра наверняка знала — лес не тронет её козлика. Уголёк вернулся под вечер. Сначала баба Нюра даже не поняла. Сидела на лавке, край передника на коленях мяла. Слушала, как тянется тишина из леса. А потом — хруст. Он вышел из-за сарая. Неспешно. Будто и не уходил никуда. Только морда у него была мокрая, а во рту — платок. Белый. Ткань тянулась, липла к траве, тяжёлая от того, что водой напиталась. Края темнели — тиной или хлопьями грязи. Козёл остановился в нескольких шагах, жевнул его лениво, как траву. — Вернулся… — тихо сказала баба Нюра. Уголёк смотрел долго, пристально. Зрачки его прямоугольные на мгновение показались кошачьими щёлочками. Баба Нюра встала медленно. Подошла ближе. Платок пах как вода под корягами, куда солнце не доходит. — Где взял… — прошептала она. Уголёк не отступил и не подошёл. Баба Нюра протянула руку. На секунду показалось — укусит, но Уголёк только разжал челюсть. Ткань упала на землю, ещё сильнее пачкаясь. Баба Нюра не сразу его подняла. Смотрела. Потом всё-таки наклонилась, двумя пальцами взяла за край — холодный, мокрый. Она расправила его чуть-чуть, и тут же сжала обратно, будто увидела лишнее. Уголёк тихо фыркнул, отвернулся. Пошёл к клумбе по своей привычной тропке, щипнул анютины глазки. Обычный козёл. Баба Нюра осталась стоять с белым платком в руках. Лес за спиной снова ожил. Или это бабкин телевизор щёлкает? Тук. Тук Где-то глубже. Тук. Она развернула платок вечером, уже в избе. Ткань мягкая была, но тяжёлая. По краям — тонкая вышивка. Праздничная, но старая. Как будто не раз уже надевали. Баба Нюра долго смотрела. Потом положила, провела отёкшими пальцами по кружеву. У неё тоже такой был — так давно, что не упомнишь, был он на самом деле или фантазия разыгралась. — Зачем ж я, карга старая, в невесты тебе нужна, а?.. — сказала громко. С улицы донёсся стук. Тук. Она не вздрогнула. Только голову чуть повернула. Баба Нюра любила свою дочку — Аннушку. Расчёсывала её белокурую головушку, спать укладывала, звонко целуя в маленький лобик. Смотрела на тоненького ангелочка — румяного, большеглазого — и нарадоваться не могла. Аннушка пошла в породу отца, оттого не тронула её красоту ни полнота бабы Нюры, ни её мелкие и водянистые глаза. Но испортилась девочка, как только в Москву попала: кожа теперь дышала столичным смогом, зеленела на щеках и в уголках губ, глаза заплыли, сделавшись маленькими щёлочками, а после беременности внученькой Златой она растолстела, став ещё больше походить на бабу Нюру. Паша — муж Аннушкин — кричал на жену за то, что похудеть не может, угрожал разводом. Старалась Аннушка, на диетах сидела — всё без толку. Так и влез Паша в свои необъятные брюки, живот под них заправляя, и пошёл в ЗАГС. Баба Нюра в зяте часто видела себя — толстый и носатый. И радостно ей было от их развода — может быть такой же белокурый ангелок Злата не вырастет такой, как мама. Может, оставит свою красоту нетронутой. Аннушка приехала через два дня после похорон. Лицо, блестящее от пота и слёз, бабе Нюре показалось чужим. Будто приехала к ней погостить не дочка, а сама Москва. Чемодан грохотал в прихожей. Аннушка дышала громко, как раздражённый бык. Шестилетняя Злата аккуратно снимала розовые ботиночки, и как только носочки коснулись старого пола, Уголёк заблеял во дворе. — Бабушка, у тебя есть козочка? — глаза внучки загорелись. — А можно я её поглажу? Аннушка расшнуровывала кроссовок и громко пыхтела: — Ма, вот на что он тебе? Мы с папой устали уже повторять — ты его либо разделай, либо отдай кому-нибудь! Четыре года уже кормишь, а толку — ноль! Баба Нюра замерла. Уголёк блеял пару раз за всю жизнь. Дед Слава даже удивлялся — какой козёл не блеет? Злата оперлась о пыльный подоконник и выглянула во двор. Уголёк смотрел в ответ. Глаза янтарные горели даже сквозь оконное стекло. Баба Нюра тоже выглянула, хотела поймать взгляд своей животинки, но тот не хотел отрываться от Златы. Бородка с проседью колыхалась в воздухе, когда он медленно пережёвывал анютины глазки. Аннушка пробыла у бабы Нюры неделю, и почти всё время плакала, вместе с мамой пересматривая всевозможные фотоальбомы и любимые папины передачи — сериалы про ментов, «Следствие вели…» и «А зори здесь тихие». Листали они страницы, задерживаясь на особо удачных снимках — где дед Миша обнимает свою дочку на свадьбе — ещё красивую, румяную. Где внучку годовалую на руках держит. Спросила Аннушка через час, утирая слёзы: — Ма, а у тебя вообще есть фотографии с вашей свадьбы? Баба Нюра призадумалась — не хотелось вспоминать, но Аннушка уже достала ещё один альбом с выцветшими и полустёртыми розами. — Вот же они! Баба Нюра там не такая красавица, как Аннушка, но всяко лучше, чем сейчас. Платье у неё старое, скорее подчеркивает полные руки и невыразительное лицо, чем делает красавицей-невестой. Зато дед Миша даже в самом дешёвом костюме выглядит хорошо: глаза его блестят, кудри светлые лежат на скулах, а губы растянуты в счастливой улыбке. Аннушка тоже улыбается, перелистывает страницу. Там жених невесту на руках держит, а она его лицо платком закрывает. Баба Нюра помнит платок этот. Он у неё на комоде лежит. Весь в тине и тёмных подтеках. Аннушка оставила Злату бабе Нюре, а сама поехала в город на пару дней, чтобы повидаться со старыми знакомыми. Бабе Нюре со Златой было хорошо. Она собирала яйца в курятнике, помогала готовить сырники, а по вечерам садилась рядом и читала Аннушкины сказки. Сама Аннушка эти сказки не любила. И дед Миша не любил. Им телевизор нравился больше. Помнит баба Нюра, как ругалась с Аннушкой, когда та решила к мужу в Москву переехать. Не разговаривала даже с дочкой. Только на свадьбу приехала, а потом и вовсе пропала — даже Златины крестины пропустила. Ненавидела она город, телевизор и машины. Здесь — в деревне, рядом с лесной чащей — ей дышалось легче. Злата рвала траву, ловила ящериц, кошек соседских гладила. Волосы её напитывались солнцем, а щёчки румянились от игр во дворе. Бабе Нюре этот румянец нравился, она ласково обводила контуры детского лица, так непохожего на теперешнюю Аннушку. Утром в день Аннушкиного приезда готовила баба Нюра хлеб. Хотелось внучку угостить зелёным борщом с гренками перед тем, как останется она с химозными московскими огурцами. Злата ей улыбалась через окно. Гоняла букашек во дворе, а потом голову подняла и убежала в огород, ни звука не обронив. Баба Нюра нахмурилась, руки обтёрла об передник и вышла. А в огороде — Уголёк. Она его закрывала в сарае, когда Злата гуляла. Боялась, что укусит или забодает. Беленькая Злата чесала чёрного козлика за ушком. Выверено и точно — не было в её жестах детского восторга, который часто захватывает малышей рядом с животными. Она смотрела на него с серьёзностью и властью, которую впору испытывать божеству рядом со своим апостолом. Баба Нюра застыла, взглянула на головку внучки. Густые волосы были скрыты за белёсым платком. Уголёк подлез под детскую руку. Теперь Злата не гладила животину — просто положила ладонь на морду, а козлик безропотно повиновался. — Отойди от него! — выкрикнула баба Нюра так громко, что булькающий голос пропал на последних буквах. Злата дёрнулась, а Уголёк — вместе с ней. Они переглядывались пару мгновений, а потом внучка снова стала улыбчивой и открытой: — Бабуль, Уголёк устал сидеть в сарае! Он не кусается. Выпускай его почаще! Баба Нюра хотела возразить, но вдруг почувствовала себя недостойной. Свадебный платочек на головушке Златы пах чистотой и свежестью лесной чащи. Бабка, даже не подойдя вплотную, чувствовала это. Не забрала она платок. И Уголька не закрыла. Только щеколду на калитке проверила лишний раз, хотя знала, что козлик её уже отпирал. Думала баба Нюра о Москве. Когда Злата вырастет, ей тоже попадётся свой Паша, и растолстеет она в одиночестве, измазывая зелёным кожу на округлых щёчках. И платок её станет таким же чёрным и вонючим, как платок на комоде бабы Нюры. А здесь солнце напитывает её волосы так, как Москва не сможет. И Паша не сможет. И Аннушка. А баба Нюра сможет. Вспомнила она о чаще. Ей вдруг показалось, что Леший стоит под её окном — деревом обернулся, лишь глаза янтарные горят. Говорит он ей: «Невеста, невеста». Или баба Нюра это сама говорит? А может, она лешим обернулась? Злата к калитке подошла. Встала на месте, с Угольком переглянулась. Тот дверь толкнул и вышел. Девочка за рога его держалась. Баба Нюра выбежала во двор, но у забора никого не было. Испугаться она не успела, потому что Злата нашлась на лавке и к лесу не ходила. Она расчесывала Уголька, пропуская жёсткую шерсть меж пальцев. — Бабуль, ты чего? — спросила внучка. Глазки заблестели. — Да так, — отмахнулась бабка, — нравится тебе Уголёк? Девочка улыбнулась. — Нравится, конечно! Скажу маме, что хочу у тебя остаться! — Ну и славно, — выдохнула баба Нюра, пошла обратно в дом. Шаги вдруг стали лёгкими, как никогда. Не было в них суставов, плоских, как блин, не было болящих косточек. Она к калитке подошла, ногтем с полукругами грязи поддела облупившуюся краску, на щеколду посмотрела — та была закрыта. Высоко, не достанет внученька. Тянуться будет и лишь загонит краску ядовитую себе под ногти. И выпадут они сразу, как Аннушкины волосы в Москве. Открыла баба Нюра щеколду, на Уголька обернулась. Глаза у него были кошачьи, хищные. Но Злата его усмиряла разом, когда по морде чёрной проводила. — Поди сюда, Златушка, — ласково позвала баба Нюра. Голос её стрекотал от сухости. Девочка, убегающая курить в лес, тоже была красивой: нос у неё маленький, губы полные, живые. Ей там может даже лучше, и ест она свежую землянику у болота. Солнце скользнуло ниже. Свет стал мягче и плотнее. Лес за калиткой потемнел, будто глубже стал. Баба Нюра вдруг вспомнила, как Аннушка плакала, когда просила приехать на крестины Златины. Как хотела она рядом с мамой быть. И кожа у неё ещё не пошла рытвинами, и талия не сложилась гармошкой. Дед за телевизором бурчал, уговаривал поехать, мол: «Мы тут помрём, и прикопают нас где-нибудь в лесу. Какая разница — Москва или нет? Ты кровь и плоть свою в такой момент оставляешь». Она открыла рот — сказать что-то, остановить, позвать внучку, но ничего не смогла вымолвить. Тук. Злата уже стояла у самой калитки. Рука её лежала на дереве — там, где краска облупилась. Уголёк встал рядом. Спокойный, внимательный. Он склонил голову вбок, и внучка тут же повторила этот жест. Баба Нюра утерла лоб передником, сделала шаг. Грязь чавкала под ногами, хотя дождя не было уже неделю. Щеколда застонала, цепляясь за пазы ржавыми боками. Или это был ветер? Она не помнит, как оказалась у опушки. Помнит только, что Злата погладила тополь маленькими ладошками. Уголек стоял рядом, мордой подлез под её вторую руку. Баба Нюра тоже погладить попыталась, но дерево не приняло её. Под кожей осталась колкая заноза. Злата подбежала к густым зарослям. Те будто тянулись к девочке, оплетали маленькие ручки. — Бабуль, а кто в лесу живет? — спросила Злата. Чаща замурчала, как дворовой кот. Уголек заблеял снова, ответил. Баба Нюра осталась в стороне, руки у неё не дрожали, тело вдруг наполнилось странной силой: — Не знаю. А давай проверим? Аннушка должна была вернуться через час.