Два одиночества

Первое сентября

1 сентября. 08:47. Калифорнийский университет искусств Сентябрь в Калифорнии — это обман. Пахнет осенью, пахнет дождём где-то далеко, но солнце всё ещё жарит так, что асфальт плавится под подошвами. Я стою у входа в главный корпус и сжимаю в пальцах пластиковый стаканчик с американо. Он остыл уже минут двадцать назад и стал горьким до тошноты. Но я всё равно пью. Потому что горечь — это единственный вкус, к которому я привыкла. Она не требует эмоций. Она просто есть. Вокруг — гул. Сотни голосов, смех, щелчки затворов телефонов, родительские наставления, которые никто не слушает. Первокурсники с новенькими рюкзаками, пахнущими магазином и надеждой. Их глаза горят. Они верят, что здесь начнётся что-то великое. Что их жизнь изменится. Они ещё не знают, что университет — это просто клетка, только с лучшим освещением. И что из большинства клеток нет выхода. Ты просто учишься сидеть в них красиво. Я здесь уже третий год. И за это время я научилась одному: чтобы выжить, нужно стать невидимой. Не серой мышью, нет. Серую мышь замечают, потому что она шевелится. Нужно стать частью стены. Фоном. Тенью, которую никто не запоминает. И я стала. Серая оверсайз-худи с капюшоном, который я натягиваю настолько низко, что вижу только кусок тротуара под ногами. Капюшон спасает от солнца и от взглядов. Штаны-карго — чёрные, широкие, в них можно спрятать всё: ноги, руки, весь мир, если захочется. Кеды на толстой подошве — стоптанные, грязные, родные. Я не ношу платья. Не ношу юбки. Не ношу блузки. Даже когда в расписании стоит «официальное мероприятие», я надеваю пиджак на три размера больше, чем нужно, — он висит на плечах как парус на мёртвом корабле, и мне плевать, как это выглядит. Это не выглядит никак. Это — отсутствие формы. И это моя защита. Ткань между мной и миром. Мешок, в который я прячу себя, потому что вытаскивать наружу нечего. — Райли! Райли, чёрт тебя дери, стой! Голос Кейтлин режет воздух как нож. Я узнаю его из тысячи — звонкий, настойчивый, живой. Я не оборачиваюсь. Просто делаю глоток кофе, и горечь разливается по языку, по горлу, по пустому желудку. — Ты оглохла? — она врезается в моё плечо, и я чувствую её тепло через толстую ткань худи. Она тяжело дышит, запыхалась. Наверное, бежала через весь кампус. Её лицо раскраснелось, чёлка прилипла ко лбу. Глаза блестят. — Я тебе в пятый раз звоню! — Телефон на беззвучном, — говорю я, не поворачивая головы. Я смотрю на асфальт. На трещины. На муравья, который тащит крошку в десять раз больше себя. У него есть цель. — Нам пора на лекцию — Нам пора на лекцию, — передразнивает она, и я слышу в голосе улыбку. — Сегодня первое сентября, Райли! Это не просто лекция. Это наш последний первый раз. Последний. Понимаешь? Мы выпускаемся в этом году. Мы должны это прочувствовать. Ну, или хотя бы сделать вид, что нам не всё равно. — она дёргает меня за рукав, и я позволяю себе качнуться вперёд-назад, как маятник. — Выйди из своей раковины. Хотя бы на сегодня. Пожалуйста. Ради меня. Я поворачиваю голову и смотрю на неё сквозь стёкла очков. Кейтлин — единственный человек, который выдержал моё молчание дольше пары месяцев. Она — цвет. Шум. Свет, который я не просила включать. Мы — странная пара. Айсберг и вулкан. Но почему-то мы работаем. Может, потому что она единственная, кто никогда не пыталась меня изменить. Она просто есть рядом. И я позволяю ей быть. — Драматизм будет, если я опоздаю на пару к профессору Уильямсу, — говорю я ровно, без интонаций. — Ты знаешь, он не принимает работы даже на минуту. Я не хочу пересдавать семестр из-за твоего «прочувствования момента». Кейтлин закатывает глаза — я вижу это по движению её ресниц. Но она не спорит. Она знает, что я не шучу. Профессор Уильямс — легенда нашего факультета психологии. И мой научный руководитель. Сухой, педантичный, требовательный до дрожи. Он не ждёт от меня эмоций. Он ждёт фактов. А факты я умею выдавать. Мы входим в холл, и воздух меняется. Снаружи он был горячим и плотным. Внутри — прохладный, пахнущий типографской краской, книгами, чужими духами и дешёвым фастфудом. Свет из стеклянных дверей падает на пол ровными прямоугольниками, и в этих лучах танцуют миллионы пылинок. Они кружатся, как живые, хотя на самом деле они просто мусор. Как и мы все. Я автоматически сканирую пространство. Привычка, которая стала рефлексом. Углы, лица, выходы. На доске объявлений — афиши, объявления, запрещённые стикеры. Но моё внимание привлекает толпа у деканата. Она слишком плотная. Слишком возбуждённая. В воздухе висит электричество, которое я обычно чувствую перед грозой. — О боже, — шепчет Кейтлин, и её пальцы впиваются в мой рукав. Она подпрыгивает на месте. — Слушай, говорят, к нам переводится звезда. Настоящая. Мировая. Я пожимаю плечом. Ткань худи скользит по коже. — Всегда кто-то переводится. Сын сенатора. Дочь нефтяного магната. Очередной богатый ребёнок, которому надоело быть богатым в другом месте. — Нет! — Кейтлин останавливается прямо посреди потока, и кто-то сзади ругается, но она не слышит. — Говорят, это Билли Айлиш. Билли. Айлиш. Я смотрю на неё. Имя знакомое. Я слышала его раньше, конечно. Оно всплывает в разговорах, в заголовках новостей, на постерах в городе. Но я не слушаю её музыку. Я вообще почти не слушаю музыку. Только тишину. Только шум вентиляции в библиотеке. Только собственное дыхание. — И что? — спрашиваю я, и в голосе нет ни капли удивления. — Если это правда, она просто человек. Как и мы. — Райли, ты не понимаешь, — Кейтлин трясёт головой. — Она огромная. Огромная. И она выбрала наш университет. Наш! Из всех мест на планете. — Значит, она хочет спокойной жизни, — говорю я, и это звучит как приговор. — Но университет искусств — это не про спокойную жизнь. Здесь все хотят стать звёздами. Это как посадить льва в клетку с овцами и надеяться, что он не сожрёт их. Он сожрёт. Или они его. Неважно. Кейтлин открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент раздаётся звонок. Первый звонок. И мы автоматически двигаемся к лестнице. Я хватаю её за рукав и тяну вверх по ступеням. Мои кеды глухо стучат по бетону. Аудитория на третьем этаже. Длинный тёмный коридор, который пахнет пылью и старыми тетрадями. Я иду быстро, не глядя по сторонам. Кейтлин что-то говорит рядом, но я не слушаю. Я прокручиваю в голове план на день: лекция Уильямса, семинар по когнитивной психологии, обед в библиотеке, работа над дипломом. Тишина. Порядок. Никаких сюрпризов. Мы заходим в аудиторию за минуту до начала. Полно. Все места заняты, кроме моего. Задний ряд у окна. Идеальное место — никого не видно, а видно только небо. Я скольжу на своё место, ставлю рюкзак на колени, натягиваю капюшон чуть ниже. Наушники на шею — хотя музыки нет, это просто барьер. Кейтлин садится рядом, кладёт свой яркий блокнот на стол. — Слушай, — шепчет она, наклоняясь ко мне, — если она правда придёт... ты хоть посмотри на неё. Просто из интереса. Я не отвечаю. Я смотрю в окно. На серое небо. На верхушки деревьев. На облака, которые ползут медленно, как мысли. Профессор Уильямс входит ровно в девять. Его шаги — ритмичные, чёткие. Он в идеально сидящем костюме, и я смотрю на него, потом на свои мешковатые штаны и почти усмехаюсь. Почти. Мир сошёл с ума от этой одержимости формой. — Доброе утро, коллеги, — голос Уильямса разносится по аудитории как удар молотка. Все замолкают мгновенно. — В этом семестре к нам присоединились новые студенты. Прошу отнестись к этому с уважением. Но сейчас я хочу объявить о нашей программе исследований. Он говорит о механизмах эмпатии, о когнитивном диссонансе, о том, как искусство меняет восприятие. Я слушаю вполуха. Мои пальцы лежат на столе, неподвижные. Моё дыхание ровное. Я никуда не спешу. Потом воздух в аудитории меняется. Я чувствую это кожей. Он становится плотнее, тяжелее, электрическим. Гул голосов стихает сам собой, даже до того, как Уильямс поднимает руку. Я медленно поднимаю глаза. В дверях стоит девушка. Чёрные волосы, перехваченные в низкий хвост. Несколько прядей выбиваются, падают на лицо. Чёрная майка с V-образным вырезом, широченная олимпийка, которая свисает с плеч как парус. Джинсы с пузырями на коленях. Тяжёлые платформы. Никакого макияжа. Никакой улыбки. Билли Айлиш. Я узнаю её по фотографиям. Их много в интернете, в новостях, на афишах. У неё запоминающееся лицо — глаза огромные, навыкате, будто смотрят сквозь тебя. Или в тебя. Но я не чувствую трепета. Не чувствую волнения. Она — просто объект. Человек, который занял дверной проём. — Проходите, — говорит Уильямс спокойно, будто она — обычная студентка. — Присаживайтесь, мисс Айлиш. Тишина становится абсолютной. Я слышу, как Кейтлин затаила дыхание рядом. Слышу, как скрипнула ручка у кого-то на первом ряду. Слышу, как за моей спиной кто-то сглотнул. Билли проходит между рядами. Она идёт медленно, и в её походке — усталость. Не наигранная, не сценическая. Настоящая. Та, которая въедается в кости, когда ты слишком долго пытаешься быть кем-то, кем не являешься. Она не смотрит по сторонам. Она смотрит прямо перед собой. И я вижу — она не ищет внимания. Она ищет место. Где можно спрятаться. Она проходит мимо моего стола. Так близко, что я чувствую запах её духов — дымный, сладковатый, с ноткой морской соли. Смесь пожарища и океана. И под этим — запах усталости. Холодный, металлический, как кровь. Она не смотрит на меня. Садится на место прямо за моей спиной. Я слышу, как скрипит сиденье. Как она кладёт на стол потёртый блокнот. Как она выдыхает. Выдох слишком глубокий, слишком долгий. Как у человека, который забыл, что такое дышать легко. И в этот момент я понимаю. Я не чувствую ничего. Ни удивления. Ни восхищения. Ни страха. Только холодное, клиническое осознание: она такая же, как я. Она прячется. Она строит стены. Она носит мешки, чтобы никто не увидел её настоящую. И разница только в том, что её стены — из славы. А мои — из молчания. Я не оборачиваюсь. Я смотрю в окно. На серое небо. На облака. — Тема нашего курса — психология восприятия искусства, — продолжает Уильямс. — Мы будем анализировать эмоции. Искренние. Подлинные. Вы должны будете показать, что вы чувствуете, когда слышите музыку, видите картину, читаете стихи. Я чувствую, как напрягаются мои плечи. Я не хочу показывать, что я чувствую. Потому что я не знаю, что я чувствую. Я отвыкла. Я медленно, почти незаметно, поворачиваю голову влево. Краем глаза я вижу её профиль. Она смотрит в окно. Туда же, куда и я. В серое небо. В пустоту. Её рука с ручкой застыла в воздухе. Она не пишет. Она просто сидит. И я понимаю, что мы смотрим на одно и то же облако. И видим в нём одно и то же. Ничего. Лекция длится полтора часа. Я не запоминаю ни слова. Только то, как она дышит за моей спиной. Ритмично. Глубоко. Как человек, который учит себя не кричать. Когда Уильямс говорит «до свидания», аудитория взрывается. Все начинают шептаться, тянуть шеи, пытаться разглядеть её. Но она встаёт первой. Собирает блокнот. Не смотрит на толпу. Просто идёт к выходу. Платформы глухо стучат по полу. Я тоже встаю. Спокойно. Медленно. Натягиваю капюшон, беру рюкзак. — Райли, ты видела?! — Кейтлин дёргает меня за рукав. — Это она! Это реально она! — Видела, — говорю я, и мой голос звучит как эхо в пустом колодце. Я выхожу в коридор. Она уже далеко впереди, идёт к лестнице. Я не спешу. Я не хочу её догонять. Но на лестнице я слышу её голос. Она говорит по телефону, шёпотом, сорванным голосом, и я слышу каждое слово, хотя не должна: — Я не хочу этого. Я не хочу быть здесь. Я хочу домой. Я просто хочу... быть. Я останавливаюсь. Стою на верхней ступеньке. Смотрю на её спину. Она чувствует мой взгляд. Оборачивается. Впервые мы смотрим друг на друга. Её глаза — огромные, чёрные, с красными прожилками. В них усталость. И раздражение. И страх, который она пытается спрятать за этим раздражением. Я смотрю на неё, и моё лицо остаётся пустым. Никакой эмоции. Никакого движения. Только холод. Она смотрит на меня. На мою серую худи. На мой капюшон. На мои мешковатые штаны. На моё лицо, которое ничего не выражает. Она кривит губы. Не усмехается — именно кривит, как от боли. И разворачивается. Уходит. А я остаюсь стоять. Тишина вокруг. Только шаги затихают внизу. Я чувствую, как под толстой тканью худи бьётся моё сердце. Ритмично. Спокойно. Оно не сжимается. Оно просто работает. Как часы. Как механизм. Я знаю, кто она. Я знаю её имя. Но я не чувствую ничего. Потому что я не умею. И не хочу учиться. Я спускаюсь по лестнице, натягивая капюшон ниже. Первый день сентября. Обычный день. Ничего не изменилось. Продолжение следует.